Слабая концентрация

      Привер (если бы её, конечно, спросили), могла бы назвать точную дату, когда отец решил отослать её в реабилитационный центр «Эджвуд» — двенадцатого апреля, как раз незадолго до летних каникул.       В тот день небо над Нью-Йорком было затянуто пасмурными тучами, которые то и дело припорашивали людей на улицах мокрым снегом — пешеходы, клявшие вечную непогоду Большого Яблока, спешили по домам после работы, ломая тонкий лёд застывших луж и отчаянно надеясь на скорое потепление. Пора бы уже весне вступить в свои права!       Однако в тот день Дэвид Привер не думал о весне — он не думал ни о чём, кроме поглощающей его ярости.       Вообще, мужчина не имел привычки рано возвращаться домой. Обычно он проводил вечера или даже ночи в компании своих коллег, решая деловые вопросы — по крайней мере, так он говорил жене и детям (не то чтобы ему кто-то верил). Правда, с недавнего времени в связи с разводом необходимость перед кем-либо оправдываться пропала.       Но в тот день Дэвид ворвался в свою тёмную и пустую квартиру, когда стрелка на больших часах в гостиной ещё не перевалила за шесть. Он носками стянул дорогущие туфли и, не глядя кинув пиджак с прилипшими к нему снежными хлопьям на вешалку в прихожей, быстрым шагом направился вглубь дома, попутно ослабляя удавку галстука на шее, — остановился он только встав напротив двери в самом конце коридора. Дэвид дёрнул ручку, оказываясь в потёмках комнаты, — через плотно занавешенные шторы не проникала слабая серость неба.       Хлопок по выключателю — резкий верхний свет и… Бардак. Нет, настоящий срач: одежда, бесформенной кучей, лежавшая на всех горизонтальных поверхностях, несчётное количество банок из-под газировки на столе, смятые бумажки и другой мусор, валяющийся по полу. Впрочем, мистер Привер даже не заметил этого кошмарного беспорядка — его интересовало совсем другое.       — Почему ты не берешь трубку?! — голос мужчины разорвал глухое безмолвие, — И почему мне звонят из школы и ставят перед фактом твоего возможного исключения?! Ты пропустила две блядские недели! Ты хоть знаешь, какие деньги я плачу, чтобы дать тебе достойное образование?! — Дэвид срывался на крик, застыв в дверях и будто не решаясь войти, — внутри у него помимо клокочущей злости зрело тревожное предчувствие. А он, как и любой другой успешный бизнесмен, привык ему доверять.       Комок сбившегося на кровати одеяла, где предположительно и находилась Люмин, не двигался, оставаясь абсолютно безразличным к крикам. Дэвид, в раздражении отмахнувшись от своих же необоснованных догадок, вошёл внутрь комнаты.       — Какого чёрта ты… — сдёрнув одеяло, мужчина так и застыл с зажатой тканью в руке. Не закончив фразу, он шокировано замолк.       То, что жалось на кровати в комок, пытаясь спрятаться от света и звука, не было его дочерью. Худые бледные конечности палками торчали из-под задравшейся бесформенной футболки, а кожа, обтянув каждую кость и позвонок, светилась белизной — при желании можно было бы рассмотреть сетку вен, ручейками синевших по всему телу, или рассыпанные по рукам родинки, которые, выделяясь на контрасте с кожей, казались чернильными каплями. Ни у кого не возникало таких желаний — тело Люмин было страшным зрелищем.       Спустя несколько мучительно долгих секунд она зашевелилась и приподнялась на локтях, обернувшись к отцу.       — Папа? — сощурила тусклые глаза на сером лице.       В тот день Дэвид Привер, смотря на впалые щёки дочери, её жидкие волосы, впервые подумал о ранней весне в Нью-Йорке — о грязной и слякотной, пасмурной, никому не приносящей радости. О той, которую хочется побыстрее прожить.       «Мем смешной, ситуация страшная», — говорила про себя Люмин, спустя время оценивая произошедшее. Ведь, правда, это было очень забавно. Отец Люмин — крайне дотошный человек, когда дело касалось его бизнеса. В остальное время он будто долбился в глаза — разрушенный брак и обиженные дети, один из которых чуть не откинулся, если бы не звонок из школы по поводу её непосещаемости. Действительно забавно.       Как бы то ни было, Эджвуд стал для Привер спасением.       Реабилитационный центр расположился в живописных окрестностях Уэстфилда, штата Нью-Джерси, — городок славился летними ярмарками, урожайностью ферм и величественным замком Глен Айри, построенном еще в восемнадцатом веке неизвестным богатым помещиком. Именно это огромное по размерам здание из обтёсанного серого камня выполняло функции госпиталя уже около ста лет после выкупа замка и окружающих его угодий группой медиков-исследователей, а последние двадцать являлось первоклассным реабилитационным центром для несовершеннолетних с неклиническими проблемами психики или расстройствами пищевого поведения — Люмин перечитала все информационные брошюрки с журнального столика в холле, пока агент её отца заполнял все нужные документы на стойке регистрации.       Как поняла Привер исходя из специализации центра, сюда богатые родители ссылали своих проблемных отпрысков в надежде, что их подлечат и вернут обратно достойными наследниками, — Люмин думала, что в её случае обратно можно и не возвращать. Не то чтобы она обижалась на отца — его решение, как и всегда, было продиктовано холодной рациональностью. Нет, совсем не обижалась, но на свой первый завтрак в центре она пришла с опухшими от слёз глазами и гудящей головой.       В любом случае, лучше быть заплаканной, чем мёртвой. А в Эджвуде следили за этим очень внимательно. Люмин ела под наблюдением, раз в два дня закатывала рукава и показывала предплечья психотерапевту, вставала с утра и первым делом принимала горстку таблеток и витаминов. Честно, с таким образом жизни на Привер иногда нападал иррациональный страх, что её запрут в комнате с мягкими стенами или наденут смирительную рубашку или и то, и другое, поэтому она старалась досконально выполнять предписания врачей и не испытывать ничьё терпение лишний раз — всё-таки Люмин смотрела второй сезон «Американской истории ужасов».       Девочка из соседней комнаты по виду всего на пару лет младше Привер — Нэнси Холл, видимо, его не смотрела. Для неё было нормой замертво упасть посреди оживлённой столовой и начать истошно визжать, пока к ней не сбежится весь мед-персонал. Привер не знала, зачем она это делает — для привлечения внимания или у неё действительно настолько серьёзные проблемы с головой — и не хотела знать, стараясь с ней никак не контактировать. Люмин боялась Нэнси, но ещё больше она боялась того факта, что после нескольких таких приступов Привер её больше не видела — в соседнюю комнату спустя время въехал неразговорчивый мальчик лет тринадцати. «Возможно, Нэнси перевели в отделение для особо буйных», — успокаивала себя Люмин и исправно пила таблетки.       Конечно, в Эджвуде никто не собирался делать детям лоботомию — чтобы хоть как-то развеять атмосферу психбольницы, администрация центра старалась занять досуг несовершеннолетних пациентов, проводя различные мероприятия, вроде бинго по пятницам, показа фильмов на проекторе или весёлых стартов.       И, действительно, — Люмин, закрашивая фломастером на своей карточке номер бочонка, который громко объявлял ведущий, почти забывала, где находится. Но напоминания о том, что это за место, слишком бросались в глаза — мебель только с закруглёнными углами, едва тёплый чай в столовой, отсутствие вилок и ножей, лейка душа, торчащая прямо из стены. В общем, их тут держали за совсем конченых и, судя по Нэнси, — правильно делали.       Но, правда, всё было не так плохо! Со временем Люмин даже стала наслаждаться времяпрепровождением в центре — если привыкнуть к его порядкам, то ошмётки проёбанной жизни, превращались в довольно простое и ненапряжное существование. Ешь, спи, будь спокойным — принципы, которые Привер как никто умела соблюдать. Но с первым пунктом, конечно, всё ещё были небольшие проблемы.       Такое исполнительное отношение к своим обязанностям у Привер отражалось и на принудительных сеансах с психотерапевтом — Люмин исправно проходила психологические тесты, обманывая в каждой строке ответа, и вежливо, но скупо отвечала на вопросы незнакомых людей о своём детстве, рассказывая факты без эмоциональной окраски и выставляя себя абсолютно адекватным человеком, по случайности попавшем в центр с довольно сильной степенью истощения. Девушка боялась быть откровенной что с врачами, что с пациентами, стараясь ни с кем не сближаться — доверять кому-либо здесь было бы ошибкой. Возможно поэтому со временем лица всех, кто окружал Люмин в Эджвуде, смешались в её сознании, оставив после себя только мутные воспоминания.       Привер училась радоваться простым вещам в одиночестве — в любом случае, ей не привыкать. Например, после обеда у пациентов было два часа свободного времени — девушка любила проводить его гуляя по обширной территории центра, которая в некоторых местах больше напоминала дикую природу, чем облагороженные угодья.       Вот и сейчас она как обычно (естественно, заранее отпросившись), побежала в поле, чтобы подремать в высокой траве, греясь под июльским солнцем.       — Кажется, я просто делаю шаг назад, детка, — Люмин, мыча себе под нос мелодию, шла сквозь блестящие на солнце колосья и искала подходящее место для послеобеденного сна. Почему-то в голове крутилась именно эта песня, — Всё во мне говорит: «Иди вперёд»!       Настроение было просто замечательным — на обед подали вкусный сырный суп, а вечером в кинотеатре центра для старших пациентов будут показывать марафон «Твин Пикс». Люмин не смотрела, но знала, что кто-то убил Лору Палмер. «Кто же?» — Привер тихо усмехнулась своим же мыслям. Пребывание в Эджвуде странно влияло на неё, заставляя быть обычным подростком, а не оболочкой, наполненной сожалениями и голыми костями.       Девушка наконец остановилась, посчитав, что ушла уже достаточно далеко от Глен Айри, и кинула в траву свою тканевую сумку с логотипом центра, которую ей выдали ещё в первый день пребывания здесь, — решила приспособить её вместо подушки.       — Но мои надежды становятся всё сильней, — опустившись спиной в высокие колосья пшеницы и подмяв их под себя, Люмин блаженно зажмурилась, чувствуя, как солнце припекает щёки, а упругий тёплый ветер треплет отросшую чёлку — в реабилитационном центре «Эджвуд» действительно хорошо. Даже если ты находишься в нём не по своей воле, — О нет, нет, неужели опять?       «Реально, «о нет», блин», — подумала Привер, когда капля пота, сорвавшись с виска скатилась за ухо. Июльский полдень был беспощаден. Девушка прикрыла глаза ладонью, скрывая их от прямых солнечных лучей, мысленно коря себя, что не догадалась взять с собой панаму. Но Привер, справедливо решив, что у неё нет сил на перенос своей сиесты в другое место, продолжила лежать, всё так же недвижимо изнывая от жары.       — Кажется, я просто делаю шаг назад, детка, — Люмин слабеющим голосом протянула последнюю строчку припева и зевнула, отстранённо думая о последствиях солнечного удара.       «It feels like we only go backwards», — хорошая песня, нестареющая классика, но Привер решительно не понимала чувств, которые были в неё вложены.       «Странная ситуация. Как можно делать шаги назад, когда любишь кого-то? Нельзя, что ли, поговорить? Зачем мучаться надеждами? Нужно хоть немного уважать себя всё-таки, — лениво размышляла Привер, постепенно засыпая, — Какой смысл позориться, если тебе не могут дать внятный ответ на твои чувства? В мире миллиарды людей, а ты у себя один. И, как ни старайся, всегда будешь один. Нужно беречь себя. Хотя мне ли это утверждать…»       Дремотная нега уже разлилась по телу Люмин, погружая её всё глубже в темноту, когда в воздухе, прерывая летний гул стрекота насекомых и гнущихся слабым ветром колосьев, будто из ниоткуда и отовсюду одновременно раздался голос. Странный. Словно пустой — без тембра, без интонации, как ненормально громкая и чёткая мысль, мелькнувшая в голове.       — Я думаю, ты всё сделала правильно.       Вялость и сонный морок мгновенно прошли. Люмин резко убрала руку с глаз, открыв их и сразу же закрыв из-за ослепляющих лучей. Приподнявшись и сделав ладонью козырёк над веками, она уставилась в чистое небо испуганным взглядом, — болезненно яркое солнце на секунду закрыла чёрная точка. Ворона, пронзительно крикнув, спикировала куда-то в голубые верхушки леса вдалеке.       Привер напряжённо вглядывалась в знойное марево над полем, пытаясь понять откуда прозвучал голос и что он имел ввиду. «Это чья-то шутка? — нестабильные обитатели Эджвуда вполне способны на подобное, — Да, вполне способны!» Девушка хоть как-то старалась отогнать от себя мысли, о том, что обитатели Эджвуда всё же не умеют влезать в чужую голову и вещать там что-то своё. Или Люмин, поддавшись настроениям реабилитационного центра, тоже понемногу сходит с ума?       «Всё-таки плохая идея — спать на солнце. Совсем уже крыша едет от жары», — Привер уже схватилась за лямку свой сумки, чтобы подняться и уйти — о продолжении отдыха на природе со скачущим от испуга сердцем не могло быть и речи — когда внезапный толчок в плечи повалил её обратно на траву, заставив волосами запутаться в таких же по цвету колосьях пшеницы.       Откуда-то взявшийся Аякс, тенью нависнув над лицом Люмин, с силой прижал её плечи к нагретой земле и сел ей на живот, своим весом почти полностью зафиксировав положение Привер.       — Не вини себя. Он это заслужил, — голос всё тот же — обезличенный, совсем не тот, который помнила Привер.       «Что?»       Люмин даже не пыталась понять смысл его слов — всё равно не получится. Она только во все глаза смотрела, как, пропуская сквозь себя солнечный лучи, огнём вьются волосы парня, на небосвод веснушек на его щеках, на глубокий синий взгляд.       «Такой же, как и всегда». Что-то с ужасом кричало в Привер, что это неправда — спокойная улыбка слишком неправильно контрастировала с красными отпечатками пальцев, которые потом останутся на руках девушки.       Не в состоянии что-либо предпринять Люмин в страхе зажмурилась — может быть, её всё-таки настиг солнечный удар? Это мираж? Или она спит? Да, точно — это странный дурной сон. Она так вымоталась морально и физически — уже второй день Люмин мучилась бессонницей и засыпала только под утро, изматывая себя мыслями. Правда она не помнила о чём были эти мысли. Странно. Наверняка о чём-то неприятном. У Привер всегда было так — тревога, днём дремля, расцветала именно ночью, достигая своего апогея и делая даже самые незначительные повседневные неприятности настоящими трагедиями. Возможно, тревога о предстоящей ночной тревоге и стала причиной этой невозможности заснуть? В таком случае, девушка застряла в крайне печальном цикличном тревожном парадоксе, но, по крайней мере, это всё объясняло.       «Стоп, — Люмин свела брови к переносице, — О чём я вообще думаю?» — Привер чувствовала себя остывшей кашей, размазанной по тарелке ребёнка, который её крайне не любит и, размусолив по дну остатки, пытается скрыть этот факт от строгой матери. Почему-то в голову Люмин пришло именно это сравнение.       «А я вообще люблю кашу? Я не знаю. Господи. Мама заставляла меня есть кашу? Почему я этого не помню?»       Голова шла кругом — воспоминания о прошлом с пугающей быстротой путались и исчезали. Привер в прострации хмурилась, пытаясь распутать этот мысленный клубок, когда хватка на одном из плечей ослабла, а на её шею мягко опустилась чужая тёплая ладонь. Люмин приоткрыла глаза, сразу наткнувшись взглядом на чью-то расслабленную улыбку — она несколько секунд не могла вспомнить кому принадлежит лицо напротив.       «Аякс! — имя парня единственной осознанной мыслью пульсировало в голове, — Что с тобой? И что это за место? Жарко, — сфокусировала плывущий взгляд на линии губ, растянутых в улыбке, — Какой весёлый». В любом случае, Привер даже при таких странных обстоятельствах была ему рада и, забыв о своих страхах, улыбнулась в ответ. С каждой новой мыслью рассудок покидал её мозг.       «Так странно».       Привер провела невидимую линию от уголка его губ вверх по острому скату скулы, потом к завивающейся рыжей пряди на виске и прямой тёмной брови, в конечной точке встретившись с Аяксом взглядом. Его глаза сияли янтарём, бликами вбирая в себя июльское солнце. Красивый цвет, будто кто-то налил в радужки мёд, и немного знакомый — Люмин его точно где-то уже видела.       «Очень странно».       Невесомое касание ладони к шее, о котором Привер уже и забыла, внезапно стало болезненным. Парень с приклеенной к лицу улыбкой сжал горло уже обеими руками и, не дав сделать следующий вдох, с силой надавил большими пальцами в основание шеи.       — Ты тоже всё это заслужила.

***

      Рвано вдохнув, Люмин открыла глаза — комната была наполнена осенним предрассветным сумраком.       Учащённое сердцебиение, холодные капли на висках, фантомная боль на шее — ей нечасто снились настолько реалистичные сны. Будто если она закроет глаза, то над головой снова разверзнется высокое голубое небо, солнце горячо поцелует в щёки, а Аякс доведёт начатое до конца.       Привер потёрла замёрзший кончик носа — в комнате как всегда было холодно. Сил встать с кровати и включить обогреватель не было — она укуталась в тяжёлое пуховое одеяло с головой, прижимая к себе холодеющие конечности. Люмин закрыла глаза, вновь проваливаясь в сон, отрешённо гадая о том, сколько ей осталось спать до пробуждения в школу.       В сознании растворялся Аякс со странным цветом глаз.

***

      «До конца недели синоптики прогнозируют переменную облачность, кратковременные дожди и стабильное понижение температуры», — трещало из телека в «Портсайде». Синоптики, к сожалению, были правы.       В понедельник первого октября на Стиллуотер опустился густой туман — на улице как никогда было зябко и неприятно, поэтому тёплая, нагретая после сна кровать утром перед школой казалась сладким запретным плодом, вкусив который получишь строгий выговор от классной руководительницы и, что хуже, тяжёлый разочарованный взгляд матери. Помимо этих железных аргументов, у Люмин были ещё шесть заведённых будильников с интервалом в пять минут и получасовые мысленные уговоры — через силу Привер всё же удалось стащить себя с кровати, заторможенно сжевать гречневую кашу, оставшуюся с ужина, и поплестись в школу сквозь туман и слякоть, под тяжестью нависшего над головой тёмно-серого неба, которое вот уже как неделю клубилось над городом, и постоянно накрапывающего дождя, заставлявшего жителей ходить в непромокаемых плащах и резиновых сапогах.       Под стать погоде в школе царила такая же вялая атмосфера. На каждой перемене учителя толпились у автомата с кофе, плотнее кутаясь в шали и пиджаки, — почему-то администрация Стиллуотера всё ещё медлила с включением центрального отопления — а подростки, тенями заполняя длинные коридоры, создавали мерный шум ленивыми разговорами о плохой погоде, предстоящем матче по футболу с «говноедами из Бейпорта» или о странно пахнущей подливке в столовой. И даже Мона, обычно непривередливая в еде, оценила её крайне скептично: «Очень тонкий аромат скисшего творога и рыбы. Удивительно, учитывая, что э-э, — Арчер тогда замялась на половине фразы, с опаской разгребая свою порцию риса вилкой, будто боясь найти там что-то несъедобное, — э-м соус? вроде как, мясной. И почему Старшей Стиллуотера за такие авторские блюда ещё не присудили звезду Мишлен? Я возмущена».       Люмин, углубившись в мысли о санитарных нормах в кафетериях муниципальных школ и своих промокших насквозь ботинках, в которых всё ещё хлюпала вода, отчуждённо уставилась на сыревшую за окном класса биологии школьную парковку и неосознанно щёлкала кнопкой на автоматическом карандаше, все больше выдвигая грифельный стержень.       — …называют гетеротрофные организмы, осуществляющие питание органическими остатками. Они играют важную роль в круговороте веществ в природе, поскольку… — Привер отложила карандаш, забивая на конспект, — сейчас она всё равно не сможет сконцентрироваться на учёбе и написать что-то дельное, — Напоминаю, что по этому материалу будет тест.       «Отстой, — накрапывающий за окном дождь усилился и забарабанил по стеклу, почти заглушая негромкую речь учительницы, — Может удастся покемарить до конца урока?»       Люмин тяжело вздохнула, прикрыв слипающиеся глаза.       Выходные после вечеринки у «Мак-Кьюзика» прошли как в тумане — Привер всё это время мучилась от безжалостной бессонницы. Последний раз у неё были такие проблемы со сном, когда она добровольно сепарировалась от брата и больше не ночевала в его комнате из-за собственных комплексов — чтобы хоть как-то уморить себя и не так остро ощущать отсутствие Итера под боком, ей приходилось тихо красться на кухню, утаскивать оттуда что-то ненавязчивое, вроде чипсов или орешков, и, соря вокруг себя крошками, до утра плакать в подушку, пока её натурально не вырубало.       Но сейчас Люмин не могла себе позволить бесконтрольного заедания проблем и возвращения в прежнее безысходное состояние — теперь Привер взахлёб смотрела аниме про школьную романтику, чтобы накачать свой мозг бестолковыми ванильными сюжетами и отвлечься от навязчивых мыслей. Сёдзе для неё было чем-то вроде ментальных «Лэйс» или баночки газировки.       Помогало не всегда — сегодня Привер смогла урвать жалкие два часа сна лишь под утро.       «Семпай, — уже на грани забытья Люмин пустым взглядом смотрела слащавый опенинг какого-то гаремника, заранее чувствуя, каких невероятных сил ей будет стоить утренний подъем с кровати, — Я не знаю, сколько ещё так продержусь».       Честно, девушка поняла, что всё будет именно так, а не иначе, ещё в тот момент, когда, скорчившись на земле пустыря около центрального входа «Мак-Кьюзика», скинула звонок Итера — плохой сон и полная апатия были предсказуемым снежным комом, который лавиной обрушился на только начавшую налаживаться жизнь Привер.       Сперва всё было не так плохо.       В пятницу вечером из дома Скарамуша она уехала на такси вместе с Аяксом — Тарталья любезно завёз её домой за свой счёт, а потом, видимо, поехал к себе. У Привер не было сил уговаривать его поделить оплату напополам, поэтому после второго «забей, потом угостишь меня обедом», она отступилась и молча уставилась на пролетающие мимо окон машины огоньки уличных фонарей. Дома Люмин, перекинувшись несколькими фразами с матерью, поднялась к себе и, кое-как раздевшись, рухнула на кровать, уснув почти мгновенно.       Осознание произошедшего пришло только в субботу утром. «И потекло по трубам», — с горькой усмешкой вспоминала Привер. Бессонные ночи, аниме и гречневая каша на завтрак, обед и ужин — Эрика как обычно пропадала на работе, холодильник как обычно пустовал, поэтому Привер, неспособная на какие-либо кулинарные изыски или поход в ближайший супермаркет, просто кидала в кипяток горсть из пачки крупы, завалявшейся на полках кладовки, ждала, когда она размякнет, и глотала её, совсем не ощущая вкуса, пока в животе не возникало чувство наполненности. Негусто, но хотя бы что-то — привычку недоедать в ней навсегда искоренил Эджвуд.       Но самым ужасным в этой ситуации оставалось то, что ей пришлось отменить все планы на выходные с Эмбер, сославшись на жуткое отравление — и, честно, Привер казалось, что лучше бы это действительно было им. Особенно в те моменты, когда приходилось ставить телефон на беззвучный режим, чтобы не слышать приходящих уведомлений от переживающей Маклагген.       С одной стороны, было бы просто всё ей рассказать — не выдержав тёплого чуткого взгляда, позорно расплакаться и вылить на подругу ушат концентрированных переживаний, которые за долгие годы нахождения в Привер уже успели стухнуть. Эмбер бы поняла, успокоила, подсказала, как поступить.       С другой, было бы ужасно всё ей рассказать — Маклагген принимала всё слишком близко к сердцу. Люмин и так уже жалела об откровениях о своём прошлом — она просто не выдержит вида плачущего лица подруги ещё раз. Привер не может так поступить. Только не с ней.       И не с Аяксом.       «Я бы так хотела общаться с тобой больше, если ты не против!» — глупые пылкие признания Привер хотелось затолкать себе же в глотку. Как же ей было противно смотреть на то, как Тарталья интересуется её здоровьем и скидывает забавные видео с котятами — Люмин игнорировала его сообщения по несколько часов, надеясь на его ебучее понимание. И, естественно, Аякс всё понимал: «Напишешь, как будет получше :)».       Проблема была в том, что ей не становилось лучше.       «Почему я даже не стала его слушать? Как я могла так тупо оставить свой телефон, ещё и незапароленный? В этих записях я просто жаловалась на жизнь — почему он так на это отреагировал? Я упустила последний шанс всё исправить? Мне нужно перезвонить и объясниться? Я вернусь в Нью-Йорк? Хочу ли я этого? Хочу ли я вообще что-то исправлять?» — бесконечной пластинкой в голове крутились однотипные вопросы. Привер не знала на них ответы — она просто смотрела аниме и ела гречку.       Взрослые же делают так? Справляются со своими проблемами самостоятельно, глушат волнения и спят нормально? Люмин честно старалась подавлять свою тревогу и не давать ей овладевать собой, но всё же она понимала — это не было взрослым решением, это было очевидной жалостью к себе, желанием лелеять своего внутреннего обиженного ребёнка, истерично кричащего: «Никто не понимает — меня же так сильно обидели! Эй, просто отвалите!» Понимала, что рассуждает эгоистично и жалко — нет ничего плохого в том, что принять помощь близких. Но как же ей было по-извращённому приятно страдать и вариться в своих же переживаниях — отношения с братом превратились в постыдное мазохистское развлечение, о котором никому не следовало знать. Даже Эмбер.       От этих пониманий Люмин не было легче, а её мерзкие мысли не становились менее мерзкими. «Раньше было лучше — можно было пожирать себя и переживать своё опущенное состояние в одиночестве, не оправдываясь и не мучаясь от чувства вины. Возможно, в чём-то отец был прав. Бегство от ответственности — такой простой путь. Жаль, что в моём случае секретарша ничем не поможет».       Привер хотела врезать себе, а потом обязательно поплакать от того, что мир так жесток и несправедлив к ней. Она бы так и поступила, но, увы, даже королевам драмы приходилось ходить в школу.       Всю ночь перед началом учебной недели у Люмин пухла голова от противоречий, не давая уснуть даже в таком убитом состоянии, — неуверенность в выбранных ранее решениях, желание вернуться в прошлое и никогда не отвечать на звонки с незнакомых номеров, желание перезвонить на незнакомый номер и поговорить ещё раз, чувство вины перед друзьями за свою отчуждённость, необходимость прорыдаться в чьё-нибудь понимающее плечо, стыд за свою слабость, наслаждение своей слабостью, страх перед курсами по матанализу, к которым она совершенно не готова. От такой шизы не могло спасти даже самое сопливое аниме.       Но, несмотря на это месиво в черепной коробке и явно недостаточное количество сна, утром она как обычно сготовила завтрак на мать и себя, встретилась с Эмбер перед началом уроков и весь день старательно притворялась перед подругой, что она никогда и не была на вечеринке у Мак-Кьюзика — не пролезала сквозь бурелом, не разговаривала с братом, не держала Аякса за руку, не блевала около Волмарта, не спала на диване Скарамуша — потому что рассказ о любом событии в тот вечер неизбежно бы привёл к упоминанию об Итере, мысли о котором заебали Люмин уже по самое не хочу.       «Да, Эмбер, я почти сразу ушла. Мгм, даже не знаю, чем отравилась. Я не пила, ты что! Да, ничего интересного — хорошо, что ты не пошла. Сейчас всё нормально», — она не умела врать, но почему-то эта недоправда далась ей с пугающей лёгкостью. Маклагген, ничего не заподозрив, лишь пожала плечами и сказала, что Привер — неудачница, каких поискать надо. Люмин посмеялась со слов подруги, мысленно согласившись с ними.       В школе, несмотря на все опасения, оказалось лучше, чем дома — было много раздражителей, которые отвлекали, не давая остаться наедине со своими разъедающими мыслями. Всё это наводило на определённые вопросы. Возможно, все её переживания были высосаны из пальца — мозг устал обрабатывать одну и ту же информацию раз за разом и кинул Люмин на растерзание нелогичных чувств? Может, Привер накрутила себя до точки невозврата, вместо того чтобы взять и разобраться со своими проблемами?       Ей просто нужно поспать?       Урок биологии был явно не самым подходящим местом для этого, но бубнёж миссис Пауэлл убаюкивал слишком сладко — дремота накрывала Люмин волнами, мешая мысли в одну бессвязную кашу: глупые брат с сестрой; «Аякс, напиши мне, как доберёшься до дома, ладно?»; гетеротрофные организмы, способные потреблять только неорганические вещества из окружающей среды; лепестки сакуры и первая любовь…       — Мисс Привер! — она вздрогнула от громкого возгласа, открыв глаза, — на неё пристально смотрела Миссис Пауэлл, стоящая у доски, и некоторые ребята, видимо, ожидавшие хлеба и зрелищ, — Вы, наверное, уже закончили записывать материал, раз решили отдохнуть? Покажите мне свои записи, — женщина выжидающе сложила руки на груди.       Люмин сконфуженно полистала свою тетрадку, будто надеясь найти в ней спрятанные конспекты, но, поняв, что только растягивает внимание, обращённое к себе, со вздохом подняла глаза.       — Извините, я перепишу конспекты потом, — негромкое оправдание себе под нос.       — Будьте добры выполнять поставленные задачи вовремя, — учительница, кинув ещё один уничижительный взгляд на Привер, продолжила свой рассказ о сапротрофах и их критически важной роли в процессах циркуляции питательных веществ в экосистеме.       Когда внимание класса переключилось на презентацию на доске, злостная нарушительница школьной дисциплины незаметно выдохнула, переводя дух, и взяла отложенный карандаш.       «Охуеть, как же познавательно», — до конца урока Привер вырисовывала каракули в паре миллиметров от бумаги, не касаясь её и только создавая вид деятельности.

***

      — Один — ноль в пользу бабули, — уже успевшая собрать вещи в сумку Эмбер села на краешек парты Люмин.       — Ты не помогаешь, — Привер как попало сгребла тетради и школьные принадлежности в портфель, желая побыстрее смыться из кабинета биологии. Весь урок после замечания учительницы Люмин казалось, что макет скелета в углу класса ехидно смотрит на неё своими пустыми глазницами. «Хочешь спать — умей не попадаться, неудачница!» К чёрту его, к чёрту сапротрофы.       — Зато ты мне поможешь, — Привер только сейчас заметила взволнованное состояние подруги, — Я где-то посеяла тетрадь по программированию.       — Это проблема?       — Ты спрашиваешь?! Сегодня дедлайн, а у меня там вся сделанная домашка! — она бессильно всплеснула руками. Люмин иногда чувствовала неправильное снисхождение к Эмбер из-за её фанатичного стремления к образцовым оценкам, ведь сама Привер таким, к счастью или к сожалению, не страдала — от одного (или нескольких) неудов мир не перевернётся, — Я просто не могла забыть её дома, я же приготовила всё с вечера. Она либо в шкафчике, либо я схожу с ума, — Маклагген слезла с парты и поспешила к выходу из кабинета так, будто эту тетрадь по программированию кто-то прямо сейчас пытался выкрасть из её школьного ящика.       «Понимаю», — тихонько хмыкнула своим мыслям и, закинув лямку портфеля на плечо, направилась вслед за подругой.       В коридоре, куда вышли девушки, как обычно было столпотворение — кто-то спешил в курилку, кто-то надеялся успеть списать несделанную домашку, а кто-то, как Люмин и Эмбер, протискивались к своим локерам. Когда толпа выплюнула их к нужному коридорному закутку, Маклагген сразу же прилипла к своему шкафчику и, прокрутив кодовый замок в определённой последовательности, распахнула дверцу школьного сейфа — Люмин открылось его содержимое, к хаосу которого она уже успела привыкнуть: плотная стопка книг из библиотеки, по бокам от которой были как попало запиханы распечатки, тетради и всякий другой учебный и не только хлам. Немудрено там что-то потерять.       Привер, привалившись рядом к стене, давила зевки и меланхолично наблюдала за метаниями подруги, пока ей в руки не всучили несколько увесистых книг.       — Вот, держи.       — Ты сейчас серьёзно собираешься всё это перебирать? — скептичный голос не остановил поиски, — Если бы она и была здесь, то на видном месте.       Хмурая Маклагген, ничего не ответив на это довольно рациональное замечание, внезапно выудила из недр шкафчика вскрытую упаковку печенья. Люмин, на удивление, вспомнила её — яркий, почти неоново-синий цвет обёрточной бумаги и странный логотип с коровой в ковбойской шляпе. В Нью-Йорке таких не было — уж кто-кто, а Привер, как человек, страдавший от переедания, знала это точно.       — Будешь?       — Неа, ты же знаешь — я не ем мучное, — около двух недель назад она так же ответила на этот же вопрос, когда Эмбер предложила ей это же печенье.       Стоп, оно лежит там с тех пор…?       — Скорее всего, твою тетрадь сгрызли муравьи или кто похуже, — Люмин боязливо взглянула на книги в своих руках, проверяя их на наличие живности, — Ты в курсе, что по школьным правилам в шкафчиках нельзя хранить еду?       — Вот именно, Маклагген. Не ожидал от тебя такой безответственности, — плечи Привер приобняла чья-то рука.       В нос ударил острый запах — мята, цитрусовые и что-то, напоминающее мокрый асфальт. Стало даже немного холодно.       — Как делишки, кисы? — низкий голос у самого уха пустил волну дрожи по задней части шеи, заставив Привер дёрнуться в противоположную сторону, рефлекторно скинуть неожиданное прикосновение и сразу же обернуться к источнику звука.       На неё уставился удивлённый голубой глаз. Второй глаз, скрытый под белой медицинской повязкой, наверняка тоже был голубым и удивлённым, но Привер не могла судить наверняка.       Кейя, явно не ожидавший такой реакции, застыл, уперев руки в боки, — будто собрался ускакать отсюда бодрым приставным шагом. И, честно, Привер была бы только рада — она нескладно кивнула, приветствуя, и поудобнее перехватила книги, не зная, что сделать или сказать. Да, она сама застремалась своей дёрганности, но кто вообще так к людям подкрадывается?! Кроме Тартальи, конечно! Они вместе посещают клуб эффектных появлений? И каким, блин, образом можно ответить на вопрос: «Как делишки, кисы?» Мяу?       Эмбер, недовольная тем, что её отвлекли, повернулась и, никак не отреагировав на развернувшуюся немую сцену, только в раздражении прикрыла глаза.       — Нормально, Альберих, — она сложила руки на груди, — Что тебе нужно? Мы немного заняты, как видишь.       Неловкость парня растаяла на глазах — он отзеркалил позу Эмбер, расслабленно улыбнувшись. А Привер тем временем в очередной раз почувствовала глубину пропасти между собой и Стиллуотерскими ребятами — пусть и казалось, что эти двое близко не общались, но вели они себя так, будто знали друг друга всю жизнь. Вероятно, так и было.       — Ай, как грубо, — Люмин только сейчас заметила насколько странно на нём смотрелась застёгнутая до последней пуговицы белая рубашка и деловые штаны с отглаженными стрелками. В школе нет строгого дресс-кода, чего это он? — Может, я просто поболтать хочу? — его взгляд, остановившийся на Люмин, был цепкой птичьей лапой, — Люмин, как ты себя чувствуешь? Чайлд сказал, тебе поплохело. А жаль — без вас совсем тухло стало.       Привер почувствовала, как у неё свело скулы от внезапного упоминания о вечеринке у «Мак-Кьюзика». Со своими страданиями о брате она совсем забыла о том, что сбежала оттуда, не дослушав рассказ Чжун Ли об осушении близлежащих к отелю болот, и испортила всем веселье, прихватив с собой Тарталью. Девушка почувствовала, как щёки теплеют, наливаясь кровью, — стало до жути стыдно.       «Нужно будет извиниться перед Чжун Ли, — Люмин судорожно соображала, мысленно охуевая от того, как она могла упустить всё это из своего внимания, — Боже, надеюсь, Тарталья не наболтал лишнего».       — Извини, что ушла, не предупредив. Мне действительно стало не очень хорошо, — Привер замялась, почему-то постеснявшись назвать Аякса настоящим именем, — Чайлд помог мне добраться до дома. Но сейчас всё более-менее, — получилось вполне правдоподобно.       — Ну что за прелесть, — Кейя сподхалимничал, хитро сощурившись и запустив руки в карманы штанов. Люмин удивлённо улыбнулась ему — она всё никак не может привыкнуть, что другие люди умеют легко отпускать ситуации и не заморачиваться по каждой мелочи, — В отличии от некоторых, — он выразительно перевёл взгляд на начавшую терять терпение Маклагген.       — Хватит трепаться, — холодный тон Эмбер разбавил шутливую атмосферу, — В чём дело? — опять же, она звучала так, будто знала парня как облупленного.       Альберих поднял ладони вверх, капитулируя.       — Ладно, сдаюсь-сдаюсь, я действительно не просто так к вам пристал. Меня, как председателя студсовета, попросили решить одну проблемку, — Привер совсем непрелестно вытаращилась на парня. «Чего? Кейя — председатель студсовета? Даже звучит смешно. Ну ладно, тогда я — машинист поезда», — Думаю, вы знаете, что у нас на следующей неделе матч с Бейпортом, а команда поддержки сейчас вся расформирована — большинство были выпускницами. Смекаете о чём я…       — О, нет, нет, нет, нет, — Эмбер перебила, не дослушав, и замахала руками так, будто Кейя был пахучей пино коладой, которой постоянно воняло в женских уборных — она ненавидела этот стойкий шлейф, который оставляли после себя старшеклассницы с их ашькьюдишками. Только вот парень, как бы этого ни хотелось Маклагген, не растворится, даже если открыть форточку, — Я не полезу снова в эту яму. Стараешься-стараешься, и всё равно в конечном итоге остаешься неумёхой и позорищем. Нет, мне хватило этой неблагодарности.       — Ясно всё с тобой, — Кейя, видимо, сориентировался на количество «нет» в ответе Эмбер и решил не тратить силы на безуспешные уговоры. Вместо этого он обратился к Привер, которая весь их разговор хихикала себе под нос, — Люм, а ты что скажешь?       Люм не знала, что сказать. Во-первых, возмутительное панибратство! Что за идиотское сокращение?       А, во-вторых… Привер будто на секунду взглянула на себя со стороны — каким образом её, стеснительную и нелюдимую, всегда в одиночестве обедавшую на пожарной лестнице, сейчас зовут участвовать в команде поддержки? В нью-йоркской гимназии черлидерами становились только самые успешные, красивые и популярные — и такие девочки, как Люмин, могли лишь издалека любоваться недосягаемой жизнью элитной прослойки подросткового общества.       Конечно, Привер понимала, что Стиллуотер — не Нью-Йорк, и тут набор команды происходил методом исключения, а не жестоким отбором из множества кандидаток, но непослушное сердце уже успело наполниться ребяческой радостью.       «Кто бы мог подумать!»       Люмин никогда не была жертвой школьных издевательств, даже несмотря на свой лишний вес и кроткий характер — конечно, по классу проходилась волна тихих смешков, если она не могла пройти сквозь узкий проём между партами на пути к доске или ела третий шоколадный батончик за день (потом, осознав свою ошибку, она ела уже пять, но там, где этого никто не видел). Но никогда этот общий снисходительный смех не переходил на личные оскорбления — её попросту не трогали. Не добавляли в беседы класса, не общались на переменах, не могли вспомнить, кто отсутствует, пока учитель не проходился по спискам. Будто Люмин не существует.       И это было куда ужаснее, чем хулиганские подножки или обидные записки. Быть пустым местом. Особенно, когда твой брат — один из самых популярных парней в параллели.       «Но сейчас-то — меня зовут в команду!» — Привер отбросила плохие воспоминания. Закомплексованная четырнадцатилетка, сидящая внутри неё, гордо улыбалась.       — Оу… Ну я… Я совсем неспортивный человек, — Люмин, пусть и была приятно взволнована, но всё ещё оставалась в своём уме.       — Так черлидинг для того и нужен — сделать из тебя спортивного человека!       — И не люблю я на сцене выступать.       — Да какая там сцена! Всё внимание будет направлено на игру, — энтузиазм парня гидравлической плитой вдавливал в пол, — А ты, знай себе, помпонами махай да кричалки кричи.       — Я… — Привер хотелось плакать.       — Кейя, да уймись ты, ну! Люмин уже не знает в каких вежливых выражениях тебя послать, — Маклагген, устав наблюдать за этим моральным прессингом, осекла Кейю, вперившись в него осуждающим взглядом, который как бы говорил: «И как тебе совести хватает издеваться над такой мямлей?» — Раз это так просто — сам бы помпонами махал да кричалки кричал.       «Эмбер, наконец. Спасибо. Но почему ты всегда ждёшь, когда надо мной вдоволь поиздеваются?»       Хороший вопрос на самом деле.       — Я вас понял… — нисколько не расстроившись, он задумчиво изучал наполнение всё ещё открытого шкафчика Эмбер. Возможно, Люмин и ошиблась — миру нужны именно такие председатели студсовета, — А ваша подружка? Мона? Я её не могу нигде подловить.       — Даже не надейся, — Люмин могла только позавидовать категоричности ответов Эмбер, — Мону кондратий хватит, если ты предложишь. Старые раны всё ещё свежи…       «Господи, да что там происходило…?» — будто слово «черлидинг» было шифровальным, и на самом деле они обсуждали что-то крайне неприличное.       — Короче, нахуй вы меня послали, — «Ну почти», — Как будто только мне это надо! Нужно защитить честь нашей школы. Так что… — он встретился с Люмин взглядом, — Раз не черлидеры, то рисуете плакат. Чтобы был готов к пятнице, — теперь он обратился к смурной Эмбер, будто она по умолчанию была тут главным бригадиром, — Понятно, надеюсь? — напоследок кинув этот претенциозный вопрос и, видимо, побоявшись реакции Маклагген на него, он спешно удалился, стуча по коридорному кафелю каблуками своих деловых туфель. Привер наконец поняла — очевидно, что с этим офисным нарядом он пытался косить под нормального и адекватного человека.       — Капитан, блин… — начала Люмин, но её перебил громкий звонок, огласивший конец перемены.       Маклагген, страдальчески простонав, выхватила из её рук книги и кинула их в свой шкафчик, хлопнув дверцей.       — Вот же… — конец ругательства Привер не услышала — подруга уже умчалась на программирование.       «Бедолага» — думая о так и ненайденной тетради, девушка поплелась на литературу.

***

      Люмин чувствовала себя абсолютно счастливой. С его губ тоже не сходила тёплая улыбка. Привер медленно, миллиметр за миллиметром, наощупь нашла внешнюю сторону его ладони — отведя взгляд и покраснев, она коснулась его кожи кончиком мизинца.       — Прямо как в аниме, — сердце тянуло в груди слишком сладко, слишком болезненно, — Ох, я это вслух сказала?       Его смех был тихими переливами морских волн — Привер никогда не была на море, но знала, что в погожий день они, облизывая песок, оставляли на берегу за собой широкий тёмный след.       — Ты подумала над моими словами? — поинтересовался мягко и ненавязчиво и взял девушку за руку, переплетая их пальцы между собой.       Круги, которыми он обводил костяшки её фаланг, не дали сконцентрироваться на вопросе.       — Конечно, — ответила, ткнув пальцем в небо. В любом случае, она согласна на всё, что скажет этот красивый рот.       Люмин прикрыла глаза, полностью отдавшись внешним ощущениям — летний ветер, сдувающий с лица солнечный жар и скользящий по открытым коленям; шорох колосьев пшеницы, которая нескончаемыми полями раскинулась до горизонта; твёрдые очерчивающие движения на коже; еле различимые крики ворон где-то вдалеке.       — Здесь здорово, — поделилась она и глубоко вдохнула пряный запах нагретой солнцем травы, — Но, правда, я боюсь Нэнси, — немного помолчала, подумав, — А ещё я боюсь сойти с ума.       Когда Люмин открыла глаза, пространство вокруг смазалось, постепенно меняясь с ярко-золотистого поля и ясного неба на тёмно-серое окружение знакомой комнаты. Привер обнаружила себя, сидящей на кровати, в своей спальне в Нью-Йорке — шторы были привычно плотно занавешены, а все поверхности вокруг завалены горами хлама.       И только запах выбивался из этой нормальной обстановки — Люмин принюхалась, сразу узнав его. Сладковатый, сводящий в немой судороге зубы, такой, как если бы она забыла размороженное мясо в раковине на пару суток. Такое случалось — однажды дома, кроме Люмин, никто не появлялся около трёх дней, а сама она безвылазно сидела в комнате, забыв о своём намерении в кои-то веки нормально поесть. Забыла, но только до тех пор, пока в её комнату не просочилось трупное зловоние. Ох, тяжёлый был разговор с отцом.       Всматриваясь в бардак, Люмин вздрогнула, наткнувшись взглядом на тушку чёрной птицы среди мусора — недвижимый вороний глаз уставился в ответ.       «Так вот откуда запах», — почему-то совсем не удивилась, только пугливо подняла ноги с пола, прижав их к себе. И как нельзя вовремя — перед Люмин материализовалось нечто, встав вплотную к кровати. Странное существо, лишённое лица — область вокруг его головы будто была покрыта телевизионными помехами. Оно опустилось на колени перед застывшей в страхе девушкой и незряче протянуло к ней руки.       — Послушай, — пустой тусклый голос доносился будто из-под толщи воды. Привер отпрянула, уперевшись спиной в стену, — Послушай меня.       — Всё равно. Отъебись. Ненавижу, — рот сам по себе говорил слова. Стало очень душно.       Люмин закрыла лицо руками, съёжившись и приготовившись к удару. Но его не последовало — вместо этого исчез трупный запах, и вновь послышалось карканье ворон, но уже гораздо громче — почти над ухом.       Девушка медленно открыла глаза, распрямившись, и осмотрелась — всё такое же слепящее солнце на неестественно голубом небе и пшеничное поле, застывшее в безветрии. Слева от неё сидел Аякс — он улыбался, будто ничего и не случилось, а в его синих глазах переливалось июльское солнце. Люмин заметила — её больше не держали за руку. Обидно.       «Или это был не он?» — Привер робко улыбнулась в ответ, потянувшись к ладони парня в надежде получить защиту и успокоение после страшного миража.       Пальцы Аякса, на её глазах деформируясь, стали похожи на вывернутые в разные стороны уродливые паучьи конечности — улыбка Привер за секунду превратилась в гримасу ужаса. Люмин хотела закричать, но изо рта вырывался только тихий беспомощный писк — подскочившее от страха давление заставило сознание помутится.       — Всё ещё хочешь простить меня? — скрипучий голос перебил громкие крики птиц и гул в ушах. Лицо, расплывающееся в пространстве телевизионными шумами, приблизилось к девушке, а нечеловеческая конечность схватила её за запястье.       В этот момент рассудок Люмин, как песок под тяжестью волн, утянуло на самое дно.       

***

      Привер открыла глаза, сразу проснувшись — спальню слабо освещала настольная лампа, бросая светлые отражения на окно, за которым постепенно сгущались сумерки. Уставившись в побелённый потолок своей комнаты, она пыталась придти в себя — ватная после сна голова обрабатывала информацию слишком медленно, а сердце, в первых рядах смотревшее приснившийся кошмар, дробью отбивало удары.       Досыпать днём было плохой идеей.       «Вот же, везде этот Аякс достанет, — перед глазами обрывками мелькали моменты из сна: улыбчивое лицо Тартальи, поле около Эджвуда, старая комната в Нью-Йорке, пугающая телевизионная ебака, которая вроде бы что-то спрашивала, но Привер уже не помнила что — большая часть кошмара уже успела забыться, — Что бы это могло значить?»       Задумавшись, она зашарила в складках одеяла в поисках телефона, чтобы посмотреть время. «7:30 p.m» — Люмин ругнулась. План был покемарить максимум час после школы, но никак не пять. Режим сбился ещё сильнее — этой ночью она точно не уснет.       Висевшие в строке уведомлений сообщения заставили забыть про просраный день, который она, вообще-то, планировала посвятить подготовке к завтрашним курсам по матанализу, и удивлённо вскинуть брови, потом сразу же их нахмурив.       «tartagalicious: чем занята???       погода отвратная       слышала о матче с бейпортом? пойдешь?       всё ещё не готова раскрыть мне свою страшную тайну?????..?»       «Как же ты доебал меня, — Привер, пропустив все сообщения, кроме последнего, тяжело вздохнула, — Когда успокоишься с этим?»       Люмин уже на самом деле устала от его наводящих или прямых вопросов, которые так или иначе касались произошедшего у «Мак-Кьюзика». Вопросов, которые она игнорировала много часов, а потом, не отвечая на них, переводила тему. Ей хватало бессонных ночей и собственных загонов — разбираться с Аяксом и объяснять ему ситуацию сил не было.       «Он не был обязан мне помогать, как и я ему что-либо рассказывать. Каждый сделал свой выбор», — так, скорее всего, подумала бы Привер до «Мак-Кьюзика», но не сейчас. Сейчас, помимо раздражения, она чувствовала разливающееся внутри тепло от его внимания к своей персоне, даже пусть и не к той части персоны, о которой она хотела бы рассказывать. Всё-таки у Люмин в жизни было слишком мало друзей, чтобы относится к этому, как к должному.       Но, блин, как будто бы её прошлое, связанное с братом, было единственным, что его интересовало! Если Аякс узнает, что Привер такая ненормальная только потому что её в детстве недолюбили, то сразу смоется из-за пропавшего интереса? Вот прикол будет. Но Люмин хотелось верить, что его желание дружить не основывалось исключительно на излишнем любопытстве, потому что у неё (как бы ей этого ни хотелось признавать), привязанность к рыжему благодетелю крепла с каждым его словом и поступком. В Стиллуотере специально выращивают людей, умеющих с лёгкостью входить в доверие даже к таким, как Привер, и разрушать неприступные стены, которые они так старательно воздвигали вокруг своей растоптанной душонки? Или это интересная аномалия?       Люмин помотала головой. Сейчас главное — не это, а подготовка к курсам. Потому что если она придёт с такими сырыми знаниями к Карлу, то всю оставшуюся жизнь в кошмарах ей будет являться только он. Привер поёжилась, представляя насколько мучительно долгой будет смерть от ударов учебником по геометрии.       Привер отложила телефон, пообещав себе, ответить Аяксу в ближайшие полчаса — она уже успела понять, что Тарталья, когда его долго динамят, начинает искать причины в себе и считать себя каким-то ущербным. И у кого из них проблемы с самооценкой?       Выскочив из-под одеяла, Люмин натянула тёплые пижамные штаны, и босиком побежала к двери. Спустившись вниз, она залила воду в чайник и щёлкнула кнопкой — нужно хоть как-то прогнать сонное разморенное состояние. Возможно, стоит даже поесть гречки, если Привер, конечно, не стошнит только от одного её вида.       Люмин привычно кинула взгляд в кухонное окно — жухлая трава на заднем дворе была полностью устлана туманом, а клён уже почти сбросил багрово-красную листву.       «Никогда я не раскрою тебе свою страшную тайну. Никогда», — за всё это время после вечеринки Привер впервые смешливо подумала о том, какая она, наверное, дохуя загадочная в глазах Тартальи.       Может быть, действительно стоит подольше сохранять интригу, если для Аякса она является единственной ценностью в Люмин?