Слабая концентрация

      Всё началось с зубного скрежета. Такого сильного, что казалось, эмаль стиралась в порошок. Или с косых взглядов на вены. С первого шага за порог «Бездны»? Со сжёванных в кровь губ?       Наверное, это глупо — искать начало, отправной пункт или причину. Ведь жизнь имеет свойство быть немного сложнее, чем отмеченный на навигаторе путь из точки «А» в точку «Б». События так или иначе накладываются друг на друга, создавая при этом извилистый путь судьбы человека, который иногда просто не имеет сил противостоять обстоятельствам. Так что — да, скорее всего, это просто предзнаменование, рождение под несчастливой звездой, либо заботливо проложенная Всевышним дорога к Раю, которого можно достигнуть, лишь пройдя через очищение страданиями при земной жизни.       Что угодно — религия, фатум, карма за грехи прошлых воплощений. Аякс был готов поверить во что угодно, но только не в то, что всё началось с его собственной глупости и слабости.       Сначала стойкое желание найти причину было похоже на постоянный мысленный зуд — будто если Аякс наконец поймёт, когда всё пошло наперекосяк, то сможет вернуться в прошлое и исправить его. И тогда, в одно прекрасное утро, он просто проснётся, очнувшись от кошмара, и всё вернётся на круги своя. И какое-то время Аякс действительно верил в это — возможно, на последнем издыхании работала детская наивность.       Но сколько бы пробуждений ни проходило, реальность оставалась прежней — удушающе несправедливой, жестокой, чужой. К тому же, постепенно стали забываться детали событий, к разгадке которых Аякс так усердно пытался подобрать ключ. Может быть поэтому ему всё меньше и меньше хотелось просыпаться по утрам.       Желание найти причину всё ещё свербело где-то на подкорках мозга, но понемногу оно вытеснялось знанием. Знанием того, что прошлое не подлежит изменениям. А ещё надеждой. Надеждой на то, что всё забудется, что время лечит. Что-то подобное Аякс мантрой шептал теми длинными бессонными ночами, смаргивая на подушку беспомощные слёзы.       И, кажется, только недавно знание и надежду сменило смирение. Смирение с тем, то причины на самом деле не имеют никакого значения, а время не способно ничего залечить. Ни сквозную ноющую дыру в средостении, ни взгляды, которые кидала на него семья. Почти такие же, как тот, которым смотрела на него сейчас Люмин.       Как же невозможно хотелось курить.       — Извини, Люмин, я не это хотел сказать. Правда. Просто сорвалось.       — Всё в порядке. Бывает, я понимаю. Но, наверное, нужно пойти за Алисой, — рыбьи зрачки были направлены в неопределённое пространство между протёртыми коленями на джинсах Аякса и его кроссовками, отражая полнейшую непричастность к происходящему.       А ещё очень хотелось со всей силы ногтями надавить на эти стеклянные блюдца. Может, тогда в них мелькнёт хотя бы отражение физической боли от повреждения роговицы.       — Я не понимаю. Зачем? Чтобы сказать, что она самая красивая девушка на планете? Что мне ей сказать?       — Не знаю.       Хотелось запереться в ванной, выкрутить краны до упора и…       — К чёрту вас. Видимо, человечность всё же не купишь за деньги. Люмин, пойдём.       Маклагген поморщилась слишком демонстративно, так, будто один вид Фатуи вызывал у неё неконтролируемые позывы к рвоте, и, закинув сумку на плечо, удалилась.       Люмин какое-то время мешкала. Растерянно поднятые брови и закушенная внутренняя сторона щеки — неуверенность и некий ступор, будто она что-то потеряла или не могла вспомнить слово, крутившееся на языке. Это продолжалось всего пару мгновений и её лицо опять приняло отрешённый вид. Она ушла вслед за подругой, не оборачиваясь.       Нет, всё-таки больше всего хотелось курить. Прикоснуться губами к бумажному фильтру, сделать глубокий вдох и пустить по слизистым никотиновый дым, почувствовать, как он ударяет в голову. Привалившись к наружной стене какого-нибудь дальнего оплёванного угла школьного двора, глотать холодный воздух и унимать дрожь под рёбрами методичными долгими затягами. На полную громкость слушать долбящий в наушниках фонк из старых плейлистов и давиться каким-нибудь энергетиком, запивая им таблетки от головной боли. Да, именно так.       Спустя какое-то время из плотно сомкнутых губ Кайла вырвался нервный смешок.       — Пиздец. Ну дают девки.       Аякс покосился на кривую усмешку Скарамуша.       Интересно, сколько сигарет он уже выкурил сегодня? Обычно Кайл ограничивался одной или двумя перед началом учёбы — «завтрак», как он сам это называл.       — Ты прям во главе какого-то любовного тетраэдра, — он продолжил, — Чел, твоя доброта и лояльность работают против тебя.       Аякс внимательно посмотрел на лицо друга, стоящего рядом. Одна или две?       — Не, я просто в ахуе. Кеслер в край ебанулась и подумала, что тут Страна Чудес, типа того? Я уверен, она и подговорила Кэтлин.       — Кайл…       — Что, «Кайл»? — он перебил, не желая слушать возражения, — Выставила себя дохуя жертвой абьюза и всё, блять, испортила. Обиженка ебаная.       Наверное, Скарамуш был прав. Аякс был слишком мягок, позволял слишком многое. И Алисе, и Люмин. А ещё у него наверняка лежит пачка «Парламента» в боковом отделе рюкзака.       — Кайл, выйдем покурить?       Скарамуш, явно намеревающийся выплюнуть ещё что-нибудь желчное, так и застыл с приоткрытым ртом. Через пару секунд он пришёл в себя, нахмурившись, и исподлобья кинул на Аякса вмиг потяжелевший взгляд.       — Что, настолько? — Тарталья не ответил — и в этот момент его молчание было красноречивее любых слов, — Ну, погнали.       Кайл недолго что-то обдумывал, вперив напряжённый взгляд в стену, потом опустил его на зажатый в побелевших пальцах портфели — свой и Аякса. Он совсем забыл о них. Злобно цыкнув, Скарамуш почти кинул в Тарталью его вещь и стремглав начал спускаться по лестнице.       Аякс замер, смотря на затылок удаляющегося друга. Голову парня всё ещё занимал вопрос — одна или две? Для него это было крайне важно.       Одна — и Кайл составит ему компанию, дымя своим крепким «Парламентом» рядом, забывшись. Две — он будет молча и внимательно наблюдать за Аяксом, препарируя его своими колючими чёрными зрачками из-под опущенных ресниц.       Тарталья, наконец отмерев, последовал за Скарамушем, спускаясь по лестнице. Только сейчас он почувствовал, насколько затекла спина от долгого неподвижного сидения — он сделал круговое движение плечами, попытавшись разогнать кровь, но только поморщился от боли в застылых мышцах.       На негнущихся ногах он спускался вдоль трибун. Отовсюду слышались голоса разговаривающих школьников, крики тренирующихся, скрип кроссовок об отполированный пол. Где-то неподалёку раздался взрыв хохота — голова Тартальи непроизвольно повернулась к источнику звука, но парень прикрыл глаза, отсекая себя от внешнего мира. Дальше он шёл глядя только вперёд, не оборачиваясь по сторонам.       В любом случае, он сможет уговорить Кайла и на третью сигарету.

***

      Но всё же. С чего всё началось?       Иногда Аякс думал, что начало всего — та самая последняя сигарета, которую он выкурил под окнами родительской спальни. Этот намеренный, но на самом деле никому не нужный протест был панихидой его бурному прошлому, прощанием со старой жизнью. Тогда изрядно помятая в трясущихся пальцах никотиновая палочка имела почти сакральный смысл.       «Она — причина всего. Значение, которое я ей придаю — ответ», — так он думал. Или хотел думать. Когда сознание металось в отчаянных попытках зацепиться хоть за что-то, чтобы не сойти с ума и хоть как-то проанализировать произошедшее, легко было поверить в любую ерунду. Лишь бы оправдать себя, лишь бы создать этот призрак надежды — «я вернусь к нормальной жизни», «стану самим собой». Стоит только закончить пачку, выкурить последнюю сигарету — и всё уйдёт, как и растворяющийся дым в кристально чистом осеннем воздухе.       И только спустя время, взрослея, Аякс понял — та последняя сигарета из уже в местах порванной и потрёпанной пачки «Мальборо» стала не причиной, а точкой невозврата.       — Ай, блять!       Аякс выронил сгорающую спичку и спешно подул на пальцы — в этот раз огонь подобрался слишком близко к коже. Он не знал зачем занимался этим — в кармане джинсов лежала подаренная братом на прошлый День Рождения зажигалка «Зиппо», с которой он никогда не расставался.       Антон аргументировал свой нестандартный подарок тем, что для Аякса их частые братские вылазки на природу — это не просто развлечение, а целый путь становления, как настоящего мужчины.       С появлением в жизни Аякса «Зиппо» на него ложилась часть походных обязанностей — собрать хворост, разжечь огонь, подогреть воду, следить за кострищем и другие мелкие поручения. Для мальчика тринадцати лет подобная ответственность была не тяготой, а самым настоящим знаком оказанного доверия, великодушно предоставленным правом чувствовать себя взрослее, чем он есть на самом деле. Наверное, Антон понимал, насколько это было важно для Аякса, как для среднего ребёнка, — быть значимым и нужным в своей слишком большой семье, поэтому старался проводить с ним больше времени и всегда относился к младшему брату, как к равному себе.       Как бы то ни было, даже несмотря на все эти причины и многочисленные заверения Антона о том, что он берёт всю ответственность на себя, матери такой подарок, конечно, не нравился.       Из-за учёбы в колледже Антон приезжал домой всего два раза в год, и его приезды Аякс ждал больше, чем празднование собственного Дня Рождения или какого-либо другого праздника. Аякс помнил, как зачеркивал оставшиеся дни до приезда брата в своём календаре, как просто не мог отлипнуть от него всё время, пока тот был в Стиллуотере, как был абсолютно счастлив, когда они всё же собирались к побережью Сен-Круа, захватив с собой все рыболовные снасти, как Антон рассказывал страшные истории у костра, разожжённым той самой «Зиппо», как сдерживал слёзы, провожая брата обратно в колледж, а потом выплакивал их все в подушку ночью. Потому что Аякс – взрослый, а взрослые не плачут.И тогда он просто не мог обмануть доверие и ожидания Антона, но сейчас…       Сейчас Аякс опустил руку в карман, сразу почувствовав закруглённый железный край зажигалки. Он достал её, крепко сжав в руке, и всмотрелся в её металлический корпус будто в первый раз — матовое серебряное покрытие, минималистичный дизайн, логотип компании в виде красного огонька посередине. «Вещь на века», — сказал Антон, когда Аякс буквально растерзал подарочную упаковку, полученную от него, на свой тринадцатый День Рождения.       Аякс, держа в губах сигарету, поднял зажигалку к лицу — синий огонёк ровным свечением загорался сразу же, стоило только открыть крышку. Характерный щелчок закрытия, он убрал «Зиппо» обратно в передний карман джинсов.       Прикрыв глаза, Аякс затянулся.       «Ты не на такое рассчитывал, когда дарил мне её? Что, младший братишка уже не такой послушный?»       Аякс поморщился то ли от своих же мыслей, то ли от усиливающейся мигрени — боль всё ещё прошивала виски, волнами распространяясь до затылка. И «Мальборо» вместо последних трёх приёмов пищи явно не делала ситуацию лучше.       Хотелось спать, хотелось опохмелиться. Хотелось, чтобы прямо сейчас его на полной скорости сбила машина — не убив, но вызвав серьёзную черепно-мозговую травму, которая стала бы причиной глубокой амнезии. Потому что Тарталье очень хотелось забыть последние полгода.       Хотелось сжечь до основания ещё одну спичку.       Совсем рядом, из-за поворота дома, почти неслышимо раздались шаги, шелестящие о пожухлые листья, раскиданные ветром по всему заднему двору. Сердце пропустило удар — Аякс молниеносно отнял от лица сигарету, спрятав её за спиной, повернулся к источнику звука, мгновенно приняв хладнокровное выражение лица. За последние месяцы он слишком хорошо научился это делать.       Из-за поворота показался тонкий девичий силуэт. Это была всего лишь Тоня.       Страх испарился — Аякс облегчённо выдохнул, сразу поняв, что, даже несмотря на свои смелые протестные мысли, он всё же боялся быть застуканным с сигаретой в зубах кем-то из старших.       Вместе с задержанным дыханием из ноздрей вышли остатки дыма — парень ойкнул, растерявшись, неловко улыбнулся, под будто видящем его насквозь взглядом сестры. Почему-то Аяксу стало очень стыдно за себя.       — Отец хочет поговорить с тобой, — бесцветный голос Тони был тих и почти неслышен — его уносил холодный ветер. Своими большими чистыми глазами она по-рыбьи водила от лица Аякса до его руки, спрятанной за спиной. Тарталья чувствовал, будто после этого взгляда на коже остаётся неприятный высыхающий слизкий след, — Он ждёт в гостиной.       Грудь сжали пальцы ноющей боли. Аякс ярко представил, как Тоня, скорчив лицо в своём самом злом выражении, стремительно подходит к нему, отбирает сигарету, кидая её на землю, параллельно вопя о том, что «курить — здоровью вредить! и, вообще, совсем некоторые страх потеряли!». Она бы обязательно проехалась по безалаберности и глупости брата от и до, и дулась бы на него, демонстративно не разговаривая с ним день или два — но после этого простила бы. Тоня с несвойственной для тринадцатилетнего подростка серьёзностью провела бы с ним разговор о вреде курения, предложила бы найденные в интернете варианты решения этой проблемы (Аякс знал, что она всю ночь бы не спала, переживая и копаясь на форумах для куриль бросающих курить) и точно никому бы не рассказала, понимая, как влетит брату за подобную выходку.       Аякс был уверен — месяц назад она поступила бы именно так. Он знал её как облупленную.       — Да, я сейчас подойду, — он постарался ответить спокойно. Его ответ наткнулся на глухую стену — девочка, не дослушав, развернулась и направилась к крыльцу дома.       Тарталья хотел остановить её, но слова стали поперёк горла, из которого чуть не вылетело жалкое: «Это же я. Ты чего?» Он впервые на самом деле не знал, как оправдаться. Что сказать, чтобы она поверила в то, что он сможет вернуться к нормальной жизни?       Он не знал. Сейчас он совсем не знал её.       Иногда Аякс думал — всё началось с мёртвого вида сестры. Потому что его последняя сигарета никогда не была последней.

***

             Аякс точно не знал, когда всё началось, но он знал наверняка, что, если его палец ещё раз сорвётся с колесика для искры зажигалки, Скарамуш, пока что терпеливо молчащий, выйдет из себя и врежет ему.       — Сдаюсь. Прикуришь? — Тарталья устало прикрыл глаза.       Кайл кивнул.       Мерцающий огонёк на несколько секунд замаячил перед носом Тартальи, а потом исчез, оставив после себя тлеющий конец сигареты. Аякс нетерпеливо затянулся полным вдохом и сразу же пожалел об этом, закашлявшись — всё-таки практики не было достаточно давно. Кажется, последний раз он курил, когда Антон был проездом в Стиллуотере около года назад.       Не то чтобы у Тартальи была зависимость — нет, он вполне обходился и без сигарет. Но в моменты слабости вредная привычка давала о себе знать подрагивающими пальцем и катастрофической нехваткой воздуха, который мог заменить лишь никотиновый дым.       Аякс поднял глаза на небо. Подгоняемые северным ветром высокие тёмные тучи обрывками скрывали тусклое солнце — они выглядели так, будто их лапами растерзал небесный зверь. Довольно мрачные мысли. Но в таком месте, как курилка у второго корпуса, думать о хорошем не получалось — здесь хранились баки с отходами и всякий строительный мусор, оставшийся от ремонта в актовом зале. Бетонный пол в некоторых местах потемнел от пролитого на него жидкости неизвестного происхождения, по углам валялись окурки. «МИССИС РЕЙС ХУЙЛУША», — кто-то смелый написал розовой краской на кирпичной стене, к которой прислонился Кайл.       Аякс смотрел на розовые подтёки засохшей краски, думая о том, что у Люмин кеды такого же цвета. Тарталья, не выдержав, провёл рукой по лицу, обессиленно промычав в сгиб кисти — без слов говоря о своих чувствах.       — Боже блять, да пошли они все нахер. Хватит стонать из-за херни, — Скарамуш раздражённо цыкнул, видимо, опять вспоминая случившееся в спортзале.       Аякс не был впечатлён. Скарамуш располагал только таким видом дружеской поддержки — впрочем, Тарталье она и не была нужна. Если честно, всё, его ему сейчас хотелось, — это просто поныть.       — Зачем вообще я согласился на это дерьмо? Сразу было понятно, к чему всё это, — он невесело улыбнулся, — Просто… Просто я думал, уже всё в прошлом. Алиса как будто бы забыла обо всём. И эта Кэтлин со своими ебаными заданиями… Они точно сговорились. Я просто не мог подумать, что так всё обернётся, — Аякс проглатывал окончания слов, торопясь. Он будто оправдывался, но только непонятно перед кем — или перед собой, или перед другом.       Тарталья немного нервно затянулся.       Скарамуш неопределённо хмыкнул на слова друга, щелчком стряхнув накопившийся пепел. Ему было, что сказать — но какой в этом смысл? Аякс не станет слушать.       — Ещё и Люмин такую херню сказал, — добавил совсем обречённо.       — Я не понимаю, че ты так с ней носишься. Ну не простит тебя твоя Люмин, чё с того? Схлопнешься?       «Зачем ты терпишь меня и мои проблемы?»       Взгляд Аякса мгновенно расфокусировался — он пытался проморгаться, но зрение не приходило в норму.       В голове стоял образ Тони — печальной, отстранённой, постоянно витающей где-то в своих мыслях. Каждый разговор с ней — короткие ответы, глухая стена безразличия, которую Аякс даже спустя два года не смог пробить.       Тарталья вспомнил. Недавно он случайно встретил её в компании сверстников, как раз тогда, когда шёл на встречу к Люмин, чтобы проводить её до Мак-Кьюзика. Сестра была по ту сторону дороги — Аякс сразу заметил её из-за светло-рыжих волос, выделяющихся на фоне её черной куртки. Тоня, не видя ничего вокруг, громко и совсем несдержанно смеялась с чьей-то шутки.       В тот момент парень так и застыл посреди Парк-Авеню поражённый. Он не видел сестру такой беззаботной и весёлой с того момента как… Аякс отвернулся от шумной компании, быстро зашагав к месту встречи, стараясь выкинуть из головы отравляющие мысли, но просто не мог этого сделать. Сознание заполнилось чёрной ненавистью.       Тоня улыбалась так искренне. Той улыбкой, которую он уже больше не увидит. Улыбка, которая стояла у него в глазах, весь тот вечер до того момента, когда он увидел Привер, скорчившуюся на земле около здания отеля.       Он вспомнил улыбку Люмин. Как случайно пробившийся луч на её постоянно пасмурном лице. Он провёл эту аналогию только после случившегося на вечеринке у "Мак-Кьюзике".       Не нужно было писать про сходство. То, что он чувствовал к Привер облечь было легко, но неправильно облекать в эти слова.       Может, Аякс «так с ней носится», потому что он чувствовал — Люмин тоже курит время от времени. Привер так же беспомощно смотрит на последнюю сигарету думая, надеясь, молясь, что она — последняя. И каждый раз обманывается или, скорее, просто лжёт себе. Даже если её сигареты — это нечто другое.       Потому что Привер что-то скрывала, и это было видно в каждом её движении.       Смех Люмин — тихий и прикрытый ладонью, её руки — беспокойные, ищущие, плечи — постоянно сжатые в напряжении. Но больше всего это было заметно по её взгляду, когда он не был скрыт дымкой далёкой и отвлечённой мысли. Аякс видел в нём отпечаток невыносимого сожаления, такого же которое он видел в зеркале. Хотелось вскрыть все её старые шрамы, смотреть на её исказившееся в боли лицо, узнавать в нём своё собственное. Как будто это могло принести облегчение.       Либо он просто сходил с ума, и в странной новенькой пытался найти понимание и утешение.       Тарталья зажмурился, пытаясь избавиться бардака в голове. В этот момент Скарамуш громко вздохнул, прерывая только набирающий полноту мысленный поток в голове Аякса, и потушил о кирпичную стену сигарету.       — Сегодня у меня, а то я боюсь, ты опять глупостей наделаешь, — не предложение, а констатация факта.       Аякс вновь промолчал, думая о том, сколько раз он уже пропустил курсы по матанализу. Курсы по матанализу, на которых будет Люмин.       Он кинул взгляд на тлеющую сигарету в руке, а потом, так и недокуренную, он кинул её под ноги, затушив носком кроссовка. Солнце на мгновение вышло из-за туч, осветив закуток за зданием спортзала. Бесполезное осеннее светило — только слепит, не согревая. Похоже на то, что оно не умеет согревать.       Курить больше не хотелось. Тарталья, задумавшись, потёр замерзшие плечи.