Слабая концентрация

      — …Ам онли гона брейк-брейк ёр брейк-брейк ёр харт. Ам онли гона брей… — неаккуратный тычок в глаз щёточкой от туши, — Ай, блять!       Стук пластмассового колпачка о раковину, шипение сквозь зубы — Привер выкрутила ручки смесителей, подставила под напор раскрытые ладони и, зажмурившись, плеснула воду в лицо. Ей потребовалось повторить эту процедуру несколько раз, чтобы левый глаз перестал пульсировать от боли. Она аккуратно открыла его, сразу же наткнувшись на своё отражение в забрызганном водой зеркале — чёрные подтёки от туши под глазами, бледное лицо, мокрые, прилипшие к щекам, коротко остриженные волосы. На Люмин из зеркала будто смотрела ярая фанатка глэм-метала, да ещё попавшая к тому же под дождь.       Привер поджала губы, понимая, что из её идеи накраситься опять ничего не выйдет. Она смыла с себя остатки макияжа, выудила из раковины забившую сток и плавающую в нём щёточку для туши, вытерла бумажным полотенцем зеркало от брызг и закинула в небольшую розовую сумочку всю свою немногочисленную косметику. Мать отдала ей несколько кисточек и карандашей, пару тюбиков непонятного для Люмин назначения, две помады и многострадальную тушь, пожертвовав их из своих запасов косметики, оставшейся после зажиточной жизни в Нью-Йорке, где ей всегда нужно было соответствовать статусу жены преуспевающего бизнесмена.       «Внешность — не главное», — Привер чувствовала, что уже успокаивала себя этой фразой.       Правда, прежде чем уйти из ванны, всё же обвела губы прозрачным блеском с клубничным вкусом, купленным уже на свои карманные деньги — а что, дёшево и сердито. Люмин не следила за трендами, но где-то слышала, что сейчас естественная красота — последний писк. Привер не была уверена в своём природном обаянии, но надеялась, что хотя бы губы не будут выглядеть слишком потресканными и сухими. Мало ли кто-нибудь именно сегодня обратит на них внимание?       В любом случае, несмотря на неудавшийся макияж, в это солнечное субботнее утро у Привер было просто замечательное настроение.       Люмин рано проснулась, чтобы успеть собраться на матч, и уже смогла пожалеть об этом — она переделала всё, что можно и нельзя, а времени ещё оставалось кошмарно много.       Девушка немного прибралась в комнате, а потом сразу же погрузила её в хаос — Люмин перерыла весь свой шкаф, не зная, что ей надеть на матч. И дело было вовсе не в том, что она привередничала, капризно раскидывая по комнате свои многочисленные наряды, напротив, гардероб Привер представлял из себя очень печальную картину — три толстовки тёмных оттенков, две футболки таких же цветов, джинсы, одна выцветшая юбка и домашние вещи. Когда она в бегстве покидала Нью-Йорк, то в последнюю очередь думала о своём внешнем виде и о том, что будет носить — в тот момент для неё это вообще не имело никакого значения.       Конечно, эта проблема часто решалась банальным «Мам, я возьму твой свитер?», чем обычно Люмин и пользовалась. Старые кофты, растянутые толстовки, давно вышедшие из моды ветровки — всё это Эрика со вздохами и ворчаниями доставала из самых дальних шкафов кладовки, где она хранила вещи, которые носила в молодости. В целом Люмин устраивал её вынужденный стиль в одежде — пыльный, немного неряшливый, старомодный. Но не сегодня. Почему-то сегодня ей хотелось выглядеть иначе. То ли из-за новой причёски, то ли из-за чего-то ещё Люмин как никогда тщательно отнеслась к выбору своего образа — светлый бежевый свитер крупный вязки, ровно сидящий по плечам, торчащая из-под него чёрная юбка в мелкий белый цветочек, колготки без единой стрелки, высокие чёрные носки, привычные ботинки. Пришлось постараться, чтобы выпросить свитер и юбку и собрать все части этого лука — Эрика с трудом рассталась с вещами, которые носит сейчас, но вид непривычно счастливой дочери обезоружил её.       Привер думала над тем, чтобы надеть платье Эмбер — она совсем забыла о том, что так и не вернула его подруге, вспомнив о вещи, только когда разбирала сегодня утром корзину с грязным бельём. Платье было на самом деле красивым — облегающее фигуру, с высоким квадратным декольте, небольшими рукавами-фонариками, и, пожалуй, слишком коротким краем юбки. Оно выглядело чистым, да и Люмин была уверена, что подруга не будет против, если она наденет его ещё раз (Маклагген почти подарила платье, заверив, что застёжка сбоку больше не сходится на её талии), но эта вещь слишком сильно напоминала о том вечере. Алкоголь в красных пластмассовых стаканчиках, острые ветки бурелома, холодные прожекторы фонарей, ноющая боль в голове, дребезжащий голос брата в телефонном динамике…       Как бы то ни было, все переодевания и уборку последствий после них она успела закончить до десяти утра. Начало матча — в полдень.       Чтобы хоть как-то скоротать время, Люмин впервые за последние месяцы села рисовать, включив музыку в наушниках — в Нью-Йорке, в попытках убежать от реальности, она часто калякала что-то бездумное в альбомах, вроде лиц людей, за которыми она молчаливо исподтишка наблюдала в гимназии, или корявых пейзажей мест, где Привер когда-то бывала, — параллельно развлекая себя мыслями о всякой ерунде:       «Интересно, как Эмбер отреагирует на мою новую причёску? — она мычала под нос мотив игравшей в ушах песни, — Наверное, поругает, что не обсудила с ней прежде, чем стричься. Блин, вот же вице-Люмин, всё с ней нужно обсуждать, — улыбнулась от придуманной для подруги должности, — Ну, думаю, всё равно скажет что-то приятное», — Привер уже считала очевидным тот факт, что без этих дурацких свисающих прядей её лицо, бледное и худое, стало выглядеть менее вытянутым и болезненным. И почему она не сделала этого раньше? Или, возможно, дело было в таланте Эрики к стрижке и её настоящее призвание — не медицина, а индустрия красоты? Потому что объяснить высокое качество работы подвыпившей матери она не могла.       Как бы то ни было, Эмбер была не единственной, от кого Люмин хотела принять комплименты.       «Он же заметит? Не может не заметить, — при мыслях о реакции Аякса на свою смену имиджа насекомые в животе Люмин сразу начинали какую-то бурную деятельность, — Он же может назвать меня милой? Это ведь простой, ни к чему необязывающий комплимент. Это достаточно по-дружески?»       В последнее время Привер слишком часто задумывалась о границах её и Тартальи дружбы.       После того, как вчера парень обнял её около старого вендингового аппарата с напитками и прошло некоторое время, за которое Люмин успела осознать случившееся, она всерьёз задумалась о том, что, возможно, объятия с Аяксом должны быть не роскошью её плохого ментального состояния, а ежедневной нормой. Они же друзья. Все друзья обнимаются при встрече и прощании. Люмин каждый день обнимается с Эмбер. И с Моной тоже. Два раза — приветствуя и прощаясь. В этом нет ничего такого.       В какой-то момент рассуждений на эту тему Люмин чувствовала, что абсолютно права — после вчерашних откровений она может быть уверена в том, что они теперь друзья, может быть, даже очень хорошие друзья, а в другой момент мысли-сомнения клешнями впивались в мозг.       «А если он не будет хотеть со мной обниматься и оттолкнёт меня или стерпит и ничего не скажет, потому что не захочет обижать? Это будут насильственные объятия? Я недостаточно близка к нему для этого? Или он просто был вежливым и выслушал меня? Сам-то он никак не откровенничал. Ну, мы хотя бы помирились… Нет, то есть… Да, блять, мы же уже нормально дружим, всё в порядке!» — Люмин до сих пор не могла принять того, что их с Аяксом отношения стабилизировались и будто облеклись в более чёткие контуры.       В какой-то момент она задавалась вопросом, были ли эти границы с самого начала или только недавно появились в её голове?       Помимо этих невесёлых мыслей в голове Привер было кое-что ещё — снова связанное с Аяксом, но уже повеселее. Она не могла перестать прокручивать в голове вчерашний разговор, из-за чего улыбка всё не переставала сходить с её лица.       В её голове эхом раздавался голос — приятный не очень низкий тенор, в котором слышна вечная лёгкая ирония и уверенность в собственной харизме — он раз за разом произносил выученные наизусть слова.       «Прекращай».       «Ты мне больше нравишься».       «Эй, ты чего?»       И если бы у Люмин была ещё одна возможность, она ответила бы этому голосу совершенно иначе.       «Нет, не прекращу. Мне нравится держать тебя за руку».       «Ты мне тоже. Не только больше Итера — больше всех».       «Ничего, просто твоя красота в глаз попала».       Большинство ответов были откровенно глупыми, но мариноваться в мыслях о прошедшем вечере было слишком приятно и волнительно. Перед глазами стояли образы пасмурного неба, в ушах выл ветер и кряхтел древний вендинговый аппарат, мышцы левой ладони стыли от фантомного ощущения чужого тепла.       Она так увлеклась мыслями о минувшем, что не заметила, как на клетчатой бумаге последней страницы тетради по английскому появился портрет Аякса — немного наивный в исполнении, но с дотошным и щепетильным изображением черт натуры. Привер машинально точно воспроизвела на рисунке расположение родинок на его лице — одна, заметная, под левым глазом, вторая, чуть поменьше, на подбородке, яркая веснушка на носу, их бледная россыпь по скулам и впалым щекам.       Люмин, ставя очередную веснушку, поймала себя на том, что улыбается, и сразу захлопнула тетрадь — портрет получился неожиданно хорошим. Она быстро убрала её в шкафчик стола, стараясь забыть выражение нарисованных глаз, и взглянула на время.       Пора выдвигаться.       Перед самым выходом она ещё раз посмотрела в старое зеркало в своей комнате, которое стояло там, сколько Люмин себя помнила. В окантованной деревом раме она всегда казалась себе маленькой, жалкой, незначительной. Но не сейчас. Сейчас она удивлённо улыбнулась, заправив за уши вьющиеся у мочек ушей короткие светлые волосы — стройные ноги, подходящий к цвету лица оттенок свитера, сияющие большие глаза.       Да, Люмин выглядела приемлемо.       «Очень даже симпотно».       Отвела взгляд от зеркала, кривя губами, чтобы не выдать искренней радости, но скоро сдалась: в конце-то концов, кто ей запретит выражать хорошее настроение? Пусть и ненормально хорошее?       Напоследок подмигнув своему отражению, она подняла валяющийся на полу рюкзак и отыскала закинутые под кровать тёплые носки, чтобы сразу натянуть их на ноги. Пусть тусклое осеннее солнце и не было скрыто тучами, но Люмин научилась не доверять погоде в Стиллуотере — прогноз показывал десять градусов по Фаренгейту и восемьдесят процентов вероятности дождя после шести часов вечера. Да и пар, вырывавшийся изо рта Привер, пока она утром, стуча зубами, искала обогреватель, чтобы поставить его на кухне и хотя бы иметь возможность находиться там, как бы заботливо говорил: «Оденься сегодня потеплее, милая».       Ей не хотелось бы снова заболеть и пропустить школу.       Думая о слишком холодной для неё, как бывшей жительницы Нью-Йорка, где весь год тепло и влажно из-за близости океана, погоде и безалаберности администрации города, которая почему-то медлит с сезоном отопления, Люмин, перескакивая через ступеньку, спустилась по лестнице.       «Если я заболею, то у меня не будет возможности видеть…»       Задумавшись, Люмин спустилась с лестницы и с разбегу налетела на выходящую из своей комнаты, дверь которой как раз была у конца лестничного пролёта, мать — если бы Привер не придержала крепкая рука Эрики, то она бы носом вытерла старые половицы прихожей.       — Поаккуратнее на лестнице! Несёшься, как конь, — Эрика, совсем не испугавшись этого внезапного налёта, проворчала усталым голосом — она уже успела устать от дочери, которая всё утро донимала её странными просьбами, вроде одолжить одежду или отдать старую косметику. Но, увидев сияющую улыбку на губах Люмин, которая будто и не слышала упрёка, Бейли вскинула брови и поинтересовалась, — Сегодня праздник какой? Куда ты такая счастливая намылилась в субботу утром?       «Аякс. Аякс. Аякс. Аякс. Аякс. Аякс. Аякс. Аякс. Аякс».       — Что? — Люмин не обратила внимания на вопрос, отвлёкшись на свои мысли, и прокрутила его в голове снова, — А, это. Так сегодня же матч «Пони» с Бейпортом! Я тебе разве не говорила?       Подозрительность во взгляде матери граничила с обвинением в совершении чего-то страшного, как если бы Люмин утаила от неё, что на самом деле вместо курсов по математике она напивается вусмерть и идёт топить котят в неблагополучные промышленные районы Стиллуотера в компании местной мафии. Возможно, Фатуи и можно было бы назвать опасной школьной группировкой, но, в любом случае, она водится только с одним её членом. Только с Аяксом.       «Только Аякс».       — С каких пор ты так любишь футбол?       — С этих самых! — Привер, совершенно не обращая внимания на волны недоверия, исходящие от Эрики, ещё раз широко улыбнулась и сделала максимально несвойственное для себя действие — встав на носочки, чмокнула мать в щёку, — Ну ладно, я уже опаздываю, меня подруги ждут, — она развернулась и уже вошла в прихожую, когда голос матери остановил её.       — Люмин, постой, — девушка, достающая ботинок с обувной полки, распрямилась, — Подойди сюда, у тебя тушь размазана, — Люмин послушно вернулась в гостиную и встала напротив матери, своим видом спрашивая: «Где?»       Вместо того чтобы просто указать на пятно, она отчего-то тяжёлым взглядом буравила лицо дочери, будто пыталась в нём что-то найти, но, заметив её вопросительный взгляд, сразу же проворчала:       — И как ты глаза красила, что у тебя всё лицо в ней? — Эрика лизнула кончик большого пальца и начала тереть правую скулу Люмин, едва задевая ногтем ресницы. Не со всей своей медицинской аккуратностью, правда, но очень слюняво и тщательно.       Люмин загадочно улыбнулась на этот риторический вопрос. Левый глаз заслезился.       — Тебе гораздо больше идёт так, — убрала за ухо волосы дочери, — Очень мило.       — Спасибо, мам.       Порывисто, немного грубо и неуклюже, с недовольным лицом, — Эрика проявляла свою заботу о дочери как умела. Люмин ничего не могла с собой поделать: губы расплывались в улыбке, а глаза щурились от удовольствия. Люмин, не привыкшая к родительскому вниманию, ластилась к её руке, как подобранный с улицы котёнок.       Привер всё ещё улыбалась, когда Эрика, так и не убрав руки с её лица, спросила:       — Это из-за Итера?       Улыбка на лице Люмин растаяла.       — Что? — ей почему-то показалось, что мама опять вернулась к теме её вчерашнего порыва постричься. «Я поменяла причёску не из-за него». Ей захотелось смеяться от нелепости ситуации.       — Ты улыбаешься, — не заметив, как напряглась дочь, Эрика продолжила, — Он позвонил мне около недели назад, попросил твой новый номер, сказал, что хочет поговорить. Насколько я поняла, вы не связывались друг с другом с Нью-Йорка. Я надеялась, что вы всё же сумели поговорить нормально, — женщина всё держала свою руку на щеке дочери, не прижимая сильнее, но и не убирая её, точно удерживая Люмин на месте — ей больше не хотелось ничего слушать, не хотелось чувствовать это прикосновение.       Люмин, не позволив себе нахмуриться, скрыла свои эмоции за улыбкой. Натянутой, лживой.              «Отвали».       — Он мне не звонил, — почему-то с тех пор, как она переехала в Стиллуотер, ложь стала даваться ей гораздо проще, — Я же сказала, что просто рада матчу, — девушка взяла мать за запястье и постаралась как можно мягче убрать её ладонь от своего лица. Получилось плохо — она резко отпустила, и рука Эрики упала вдоль тела — на этом их недолгий разговор был окончен. Девушка пробормотала в полуразвороте, слишком быстро уходя в прихожую, — Мам, извини, мне правда пора.       В прихожей она натянула ботинки и, схватив портфель, выскочила на улицу. Всё это время она хмурилась, зубами раздирая зажившие раны на внутренней стороне щеки.

***

      — Люмин! — она повернулась к источнику звука за секунду до того, как на неё налетела Эмбер с объятиями, — Ну ты и опаздунья! Все места успеют разобрать, пока ты вошкаешься! Ну ладно, ничего, я знаю, где лучше всего видно! Пойдём скорее! — она уже потянула Люмин за руку, но взгляд, кинутый на Привер через плечо, заставил Маклагген замереть и полностью развернуться. Карие глаза в удивлении округлились, — Ого, это что?! — она вплотную приблизилась к Люмин и потрепала её по коротким светлым волосам.       Жизнерадостность и энергия Эмбер привычно окутали Люмин — она смогла немного расслабиться, не став сдерживать искренней улыбки.       — И тебе привет, Эмбер, — она потянулась рукой к волосам и накрутила прядь на указательный палец, — Решила сменить имидж. Как тебе? Лучше, чем было?       — Шутишь? — до комичного высоко поднятые брови, — Конечно идёт, не сомневайся! Но могла хотя бы со мной посоветоваться, что ли!       Привер улыбнулась ещё шире — она оказалась полностью права насчёт реакции подруги. Всё же почти два месяца — достаточный срок, чтобы изучить некоторые повадки человека, с которым беспрерывно общаешься.       — Спасибо, — склонила голову, попав в ловушку сияющих карих глаз Маклагген, но сразу же очнулась из-за громких голосов идущей мимо компании старшеклассников. Растерянно огляделась в поисках ещё одной своей подруги, — А где Мона? Разве вы не должны были уже встретиться?       — Мы встретились и уже ждали тебя, а потом она пошла в туалет. Её нет уже пятнадцать минут! Может, утонула там? — Эмбер пожала плечами. Её взгляд остановился на лице Люмин, став озадаченным, — Я тебя разве не предупредила, что мы все рисуем красные полоски на щеках, чтобы поддержать команду, — она указала на боевой раскрас на собственном лице. Люмин слышала что-то об этом краем уха, но из-за каши, что варится у неё в голове со вчерашнего вечера, совсем забыла об этом, — И ещё все в красном, видишь? — она кивнула в сторону всё прибывающих на стадион болельщиков — в похожих красных одеждах они выглядели как члены какой-нибудь религиозной секты, — А ты пришла как в театр, блин. Не спорю, выглядишь супер, но твой белый свитер издалека будет казаться белым флагом, типа мы сдаёмся! — Люмин дежурно улыбалась, слушая Эмбер, когда подруга, не замечая состояния Привер, снова потянулась, чтобы знакомо взять её за предплечье и утянуть за собой на стадион. Привер сделала шаг назад — пальцы Эмбер схватили воздух, — Люмин? Не переживай, я пошутила про то, то Мона утонула! Чего такая смурная?       Привер прикусила внутреннюю часть щёки — так у неё получалось врать убедительнее.       — Я не смурная, просто… Эмбер, не нервничай сильно, но мне тоже нужно в туалет, — девушка машинально поправила чёлку, скрывая бегающий взгляд, — Ты пока что можешь занять места. Напиши мне — я найду тебя.       Лицо Макглагген ничего не выражало несколько секунд, а потом она снова поверила Люмин, надув щёки.       — Вот блин, у тебя то понос, то золотуха, — сокрушённо выдохнула весь задержанный воздух, — Ладно, давай, иди, — она уже начала уходить в сторону стадиона, — Только не утони там! — крикнула, прежде чем развернуться и ускорить шаг.       Люмин проводила взглядом удаляющуюся красную толстовку, только сейчас заметив, что в руке Эмбер был свёрнутый в трубу плакат, который они вместе нарисовали пару дней назад.       Привер дождалась, пока подруга скроется за поворотом и только потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начала быстрым шагом идти в обратную от стадиона сторону.       Ей нужно было кое с чем разобраться.       В голове Люмин без остановки звучало имя брата, произнесённое голосом матери.       «Итер».       Язык во рту беззвучно касался нёба, расслаблялся, чтобы затем прижаться кончиком к основанию зубов.       «Итер».       Она споткнулась о трещину на асфальтовой дорожке, ведущей к уличному кафетерию, чуть не потеряв равновесие. Чертыхаясь сквозь зубы, стала выше поднимать волочащиеся ноги.       Люмин не понимала, что конкретно хотела сделать — ей просто нужно было произнести его имя вслух. Обратиться по этому имени. Это желание, эта необходимость зудели на языке, эхом отдавалась в голове, заставляла обернуться, чтобы снова увидеть белёсые очертания невыраженных надежд.             Когда-то имя брата было тем словом, которое давалось просто, оно было наполнено разными оттенками — просьба, упрёк, радость. Оно было чем-то родным и понятным. Сейчас оно было другим — лишь дрожащим воспоминанием, чем-то неотвратимым и безнадёжным. Как смертный приговор.       Пятно белого свитера промелькнуло между красными кирпичными колоннами навеса над школьным кафетерием.       «Тот-кого-нельзя-называть», — Привер нервно усмехнулась, садясь за столик около выхода из столовой.       Она сразу подумала про уличный кафетерий — было трудно придумать более безлюдного места сейчас. Все учащиеся Старшей школы были освобождены от занятий из-за такого важного спортивного события, как футбольная встреча с командой Бейпорта, а если кто-то и не пошёл на матч, то точно не торчал в неработающей столовой. И Люмин оказалась права — сейчас компанию ей составлял только ветер, перегоняющий листву под ногами, путающийся в сухой жёлтой траве.       Никто не должен был ей мешать совершать эту ошибку.       Она достала мобильник из бокового кармана портфеля и опёрлась руками на столешницу, гипнотизируя своё отражение в потухшем экране телефона, пытаясь убедить себя, что Итер не инфернальное существо, а просто человек. Человек, имеющий слишком большую власть над ней. Человек, которого всё же стоило выслушать.       К тому же, любопытство аккуратным когтями массировало кожу головы, вкладывая в голову Люмин совсем ненужные ей вопросы.       «Он ведь не стал бы звонить просто так? Хотел поиздеваться? Нет, точно не в его духе. Он знает, как сделать больнее иначе».       Чувствуя, будто её руками при помощи невидимых нитей управлял кто-то другой, явно не желающий для Привер счастливой и спокойной жизни, она медленно пролистала телефонную книгу, зачем-то отчаянно надеясь, что промотка контактов займёт достаточное время для того, чтобы она успела передумать, одолеть себя, сделать что угодно — только не звонить.       Но сколько контактов было в её телефонной книге? Всего ничего: номера подруг, матери, Аякса.              «Брат».       Люмин так и не смогла написать его имя.       Затаив дыхание, она сразу же нажала на кнопку вызова, зажмурившись, не дав себе времени на размышления.       «Я должна сделать это. Я не могу просто так наврать Эмбер».       Слишком громкие удары сердца для пустого уличного кафетерия, оборвавшийся гудок, тишина, шум Нью-Йорка, который отозвался в голове эхом её пустой, тёмной и душной комнаты.       — Алло? — голос брата.       Несколько секунд она просто дышала в трубку, не в силах выдавить и слова. В голове опять возник образ презрения и отвращения, обращённых к ней — она с силой надавила на закрытые веки, прогоняя его.       Вдох-выдох.       — Итер? Это Люмин. Я хотела поговорить с тобой, — слова, заученные, много раз отрепетированные в голове, монотонно и бездумно срывались с языка, — Нехорошо в прошлый раз вышло. Я была на эмоциях.       Молчание.       Неприятное ощущение пустоты не прекращало свой рост в груди Привер — в голове, наоборот, хаос только набирал обороты. Странное чувство.       — Хах, да я тоже, — Люмин знала, что Итер неловко улыбнулся и провёл рукой вверх по шее до затылка, задевая рукой привычно завязанные в тугой хвостик отросшие волосы, — Рад, что мы это прояснили.       Люмин хотелось поблагодарить его за сотрудничество и пожелать хорошего дня, потому что ей было буквально больше нечего сказать. Привер сдержалась и вместо этого хмыкнула невпопад, чтобы разбавить тишину и дать себе время на то, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь в мысленном потоке.       — Я думала, что потеряла тот телефон в аэропорте, — заставила себя звучать как можно спокойнее и непринуждённее, — По крайней мере, отец выслал денег на новый.       — Да-а. Во всём есть свои плюсы, — Люмин знала, что Итер пнул воздух носком своих дорогих новомодных кроссовок. Или таких же ботинок — обычно к середине октября погода в Нью-Йорке опускается к десяти градусам.       А ещё Люмин знала — Итер тоже думает о том, что им не о чем разговаривать. Привер сжала виски большим и средним пальцем, скрывая от неба глаза и красные щёки.       — Ты не занят? Я не отвлекаю? — она чувствовала себя промоутером, докапывающимся до случайного прохожего с настоятельной просьбой взять флаер, на котором было бы написано что-то вроде: «Только сегодня, позор сестры — совершенно бесплатно! Не пропустите!»       Люмин не понимала, зачем позвонила, забыла, из-за чего они поссорились — как будто бы она никогда не была настолько близка к брату, чтобы сейчас тратить своё и его время на выяснение отношений.       «Эмбер будет ругаться, если опоздаю на матч».       — Нет-нет, я жду Алана. Он опаздывает, как обычно.       «Алан», — Люмин сжала зубы. Мерзкий урод. Из всех дружков брата он больше всех издевался над ней — хотя вряд ли Итер обращал много внимания на эти безобидные, по мнению Алана, шпильки. «Вот бы кто-то смотрел на меня так, как Люмин на этот бутерброд», — смех нескольких парней, сидящих в гостиной, и краснеющая девочка, готовящая ужин на кухне, не знающая, куда себя деть от этого внимания, обращённого к ней. «Итер, прикинь, сегодня прочитал, что иногда в утробе матери младенцы съедают своих сиблингов. Кто знает, может, вас было бы трое, но твоя сестра съела его?» — скошенный взгляд Алана на снисходительную улыбку брата и слёзы, уроненные на раскрытые ладони в тишине своей комнаты. «Кажется, Люмин не нравится наше общество. Посоветуй ей заняться спортом — говорят, это делает человека более раскрепощённым», — почти закрытая входная дверь, когда Люмин, только услышав шум компании Итера, сбегала на улицу, и ответ брата, когда он думал, что Люмин не услышит: «Тут дело в голове».       Забытое чувство детской обиды глухо ширилось в груди. Привер стала припоминать, почему они с братом перестали общаться.       — Как у тебя дела в Стиллуотере? Как новая школа? Как мама? — ряд стандартных вопросов, голос Итера так же спокоен, как и голос Люмин, так же дежурно вежлив.       — Знаешь, всё нормально, — она думала о глазах Аякса и смехе подруг, — Программа та же. Тут хорошие учителя. Мама в порядке, только очень устаёт от работы.       Было просто прятать настоящие чувства — смесь напряжения, обиды, отстранённости — за этими безликими ответами. Было трудно дышать — Люмин только сейчас осознала, что каждый вдох приходил с задержкой. Раньше такое состояние казалось настолько нормальным, что она научилась жить с ним.       Стало немного забавно — Люмин позволила себе перекошенную улыбку.       Они обсуждали это так, будто они оба играли роль каких-нибудь ситкомных двойняшек, которые, несмотря на разногласия, мирятся в конце каждой серии — простая мораль о том, что нет ничего важнее семьи. Люмин тошнило от таких сюжетов.       Так, будто причиной переезда была не их животная драка, не их жгучее отвращение и ненависть друг к другу.       — Ясно, — Итер замолчал — звуки оживлённого города стали отчётливее, — Ты не планируешь возвращаться в Нью-Йорк?       Чёрная зависть. Вот что она чувствовала к Итеру каждый раз, когда из его рта буднично вылетало имя Большого Яблока — она завидовала тому, что брату так просто удаётся считать этот город своим. В то время ей принадлежало лишь тёмное пространство её комнаты и последняя парта у окна в гимназии, на которой кто-то нацарапал грустный смайлик.       Думая об этом сейчас, Привер с удивлением поняла, что сейчас она готова безвозвратно подарить Итеру Нью-Йорк и весь Нью-Джерси, где они жили до того, как отец реализовался как успешный предприниматель, в придачу.       «У Аякса такие милые веснушки на щеках».       — Я не думаю, что это пока что возможно, — на её губах расплылась уже более искренняя улыбка, — Сейчас ещё даже не середина семестра.       Трибуны зашумели вдалеке. Кажется, матч начался — она почти подорвалась с места, представив гневное выражение на лице Эмбер.       — Ясно, — его голос звучал отстранённо. Люмин знала, что Итер отвлёкся, отведя взгляд — читая вывеску или наблюдая за прохожими — и равнодушно прищурился, — У тебя опять шумно.       — Аха-х, — зачем-то нескладно посмеялась, — В школе проводят футбольный матч с соседним городом. В Стиллуотере это целое событие, так что… Да, — почему-то отчаянно не хотелось рассказывать ему про Эмбер или кого-либо ещё из своего нового окружения — ей управляло детское чувство собственничества. Как когда-то очень давно — если покажешь новую игрушку брату, есть вероятность, что он её отберёт.       — Раньше тебя было не затащить на спортивные мероприятия, — ухмыльнулся парень, сдержанно, едва заметно.       Это будто дало Люмин оплеуху — она нахмурилась, аккуратно отложив в голове мысли о своих друзьях, вновь концентрируясь на разговоре. Итер притворяется или на самом деле не знает причин того, почему она вообще из дома не выходила?       «Мне было не с кем ходить на них».       «Раньше я была никому ненужной толстухой. Меня бы засмеяли, появись я на спортивном мероприятии».       «Ты не хотел, чтобы я тебя позорила».       Но сказала совсем не это:       — Люди имеют свойство меняться, — имея в виду себя.       — Понятно, — Люмин знала, что он оставил при себе слишком много. Как, в общем-то, и она сама, — А что было в прошлый раз? — Люмин промолчала, не сразу понимая вопрос, — Что за музыка была в прошлый раз?       Её внезапно прошибло холодным потом — почему-то вечер у Мак-Кьюзика казался роковым, даже несмотря на то, что она снова разговаривала с братом прямо сейчас.       — Было что-то типа вечеринки.       — Ха? Вечеринка? — голос Итера перестал иметь студенистую консистенцию, став немного поживее, — Давно ли ты по вечеринкам ходишь?       С языка было готово сорваться что-то очень грубое, продиктованное детской обидой на то, что на вечеринки Итер никогда не брал её с собой. Но сознательной части грубить брату не хотелось: как ни странно, но сейчас между ними протекало что-то даже похожее на нормальный человеческий диалог. Пусть и натянутый, местами наигранный, без искреннего желания участвовать в нём — несмотря на всё, Люмин не хотелось портить эту хрупкую атмосферу перемирия.       «Может, всё ещё будет хорошо».       — Да я в целом не хотела… Просто так вышло.       — Я рад слышать, что ты стала более открытой людям, — Люмин знала, что он почесал гладкую щёку аккуратными ногтями.       Люмин вздохнула, не выдерживая его вынужденных ответов — её никак не покидало ощущение того, что только ей одной это нужно — будто она говорит с незнакомым человеком, которого может задеть излишнее любопытство.       На трибунах сидят и ждут её Мона и Эмбер. После матча она наверняка найдёт Аякса и договорится с ним о занятиях по матанализу. А человек, с которым она говорила по телефону, — кто-то совершенно незнакомый и непонятный, оттого кажущийся враждебно настроенным.       Но она не могла оставить всё так — кажется, пришло время для вопроса, из-за которого она и затеяла это болезненное для себя самой мероприятие. В кои-то веки ей нужно было поступить по-взрослому и решить всё здесь и сейчас. Пока она может это сделать.       Люмин прочистила горло, снизив тон своего голоса.       — Итер, — она знала, что брат искал глазами конец горизонта между Нью-Йоркскими высотками, — Я позвонила не просто так — я хотела спросить тебя. Почему ты позвонил мне тогда? Даже прочитав эти записи… То есть, почему тебе всё ещё не всё равно?       Почему-то она не чувствовала волнения — только пустоту. И не то чтобы она была неприятной.       — Как мне может быть всё равно? — неподдельное недоумение в его голосе. Люмин ошарашенно раскрыла глаза — она не знала, что за выражение было на лице Итера и от этого ей стало страшно, — Мы же двойняшки — самые близкие друг другу люди, мы же понимаем друг друга лучше любого другого человека, мы должны быть ближе всего друг другу, — он перечислял всё то, почему ему было не всё равно, и с каждым пунктом у Люмин что-то трескалось в груди. Она впервые за разговор невольно улыбнулась, прерывисто выдохнув, — Я думаю, у нас получилось бы всё исправить даже после того стрёмного случая, — Итер явно имел в виду то, как она со всей жестокостью, на которую была способна, пыталась задушить родного брата, — И даже после того, как ты спёрла мои наушники! Между прочим, я их долго искал, прежде чем понял, что это ты их забрала! — самые обычные чёрные проводные — даже удивительно, почему Итер продолжал пользоваться такими, хотя количество выделяемых карманных денег могло позволить ему купить что-нибудь более статусное. Люмин схватила их с тумбочки в прихожей в самый последний момент, уже опаздывая на такси, перепутав их со своими — только в самолёте она заметила отличия, от чего с особым удовольствием слушая музыку до конца полёта, — Чего молчишь, это же ты была! — Люмин не признала вину, но смешок сдержать не смогла, — Мы могли бы всё исправить… — он продолжил. Люмин знала, что он улыбается, — Даже после того, как ты сбежала.       «Боже, нет».       — Извини, сбежала? — улыбка сползла с её лица, а взгляд опустился на бежевое покрытие уличного стола, покрытого разводами от кем-то пролитого кофе из кафетерия. Та ещё дрянь.       — Люмин, а как это назвать, если не побег? — Люмин не хотела знать, но ничего не могла поделать с собой — слишком ярким был образ брата, тараторящего, с приподнятыми уголками губ, покрасневшего, с вылезшими из хвоста прядями, — Мы могли бы всё обсудить после, когда уже все спустили пар. Я просто не мог поверить, что ты так внезапно умотала в Стиллуотер! Хах, — он коротко посмеялся, — Я после занятий зашёл в ту кафешку на углу Баррел-стрит. Помнишь её? Ты ещё смеялась, что в каждой вафле есть волосы с усов того чувака, который там работает, — Привер не хотела вспоминать, но вспомнила — они с Итером до слёз смеялись с волосатого недоразумения под носом бедного кондитера Мистера Купера, придумывая его усам различные клички вроде Чупакабры или Пушка, — Представь, я купил нам обоим по безглютеновой вафле, прихожу домой, нагруженный пакетами, а отец говорит, что ты уже на полпути в Миннесоту! — его голос впервые за разговор казался прежним — таким родным, — Пришлось есть всё это самому. Кстати, зря ты так, вафли там по-прежнему вкусные.       Люмин молчала, не зная, что чувствовать — она только слышала, как створки её сердца издают бетонный стук, сталкиваясь друг с другом.       «Никогда больше».       Её решение уехать он делал капризом блудной младшей сестрёнки, временной мерой, глупой прихотью — Люмин сделала это только для того, что привлечь внимание, насолить. В любом случае, она вернётся домой, к нему, в Нью-Йорк и будет есть с ним эти чёртовы вафли — как в спектакле с элементами драмы, но обязательно хорошим концом. Что может быть лучше, чем счастливое воссоединение брата и сестры?              «Итер простил меня?»       «Возрадуйся! Всё будет иначе — теперь-то ты влезаешь в свои старые джинсы, а глаза не теряются в слишком большом лице.       Но на вафли всё же лучше не налегай — ты же не хочешь косых взглядов и замечаний Алана?»       «Это всё ты!»       — Люмин, я думал, что… — кажется, Итер был по-настоящему счастлив. Она слишком давно не слышала эту эмоцию в его голосе, поэтому была не совсем уверена.       Зато теперь она знала, что чувствовать.       Люмин перебила его, чеканя каждое слово, чтобы не дать ярости превратить её речь в неразборчивое рычание.       — Ты знаешь что? — ей пришлось сделать отрывистый вдох, чтобы не задохнуться от резких слов, которые она слишком долго держала в себе. Возможно, это именно они отравляли её существование, — Подавись ты своими вафлями! Спустить пар? Ты так это называешь?       Она шумно дышала, ловя каждый звук, доносящийся из динамика. Мёртвая тишина — почему-то даже звуки города стихли. Хотя, возможно, просто в её ушах слишком громко гудела кровь.       — Успокойся, — Люмин знала, этот его голос — как в тот июльский вечер, — Хватит додумывать. Не надо так это воспринимать.       Люмин не могла его слушать.       — Не говори мне успокоиться, — предупреждающе прошипела сквозь зубы, — Ты хоть вообще понимаешь, что ты натворил?! Что ты вообще творишь с моей жизнью?! До сих пор! — она уже не сдерживала себя, говоря слишком громко, слишком на грани.       В голове неслись обрывки фраз, оторванные, не складывающиеся в предложения, за которые она никак не могла зацепиться.       «…закрой рот…»       «…найти Аякса, он поможет…»              «…больно…»              «…не вернусь…ненавижу…»       Ураган слов затуманил разум, и Люмин больше ничего не видела перед собой.       — Успокойся, я… — он повторил. Его бесцветный тон, будто у менеджера в магазине, разозлил ещё больше, и продолжение фразы утонуло в истошном крике его сестры.       — Хватит! Нет! — она почти верещала, вскочив на ноги, — Ты виноват во всём! Ты всё испортил! Из-за тебя мне пришлось уехать! Но знаешь что? — её лицо озарила улыбка, полная какого-то безнадёжного веселья, — Я даже рада! Не придётся видеть твою тупую рожу и рожи твоих мудацких приятелей!       Люмин сделала вдох, набрав побольше воздуха в лёгкие, выплюнув:       — И единственное, в чём ты был прав, — лучше бы в этой семье родился только один ребенок!       Ответом стали быстрые гудки скинутого звонка.       Люмин, словно загнанная лошадь, пыталась отдышаться. Она снова опустилась на скамейку — её шатало.       — Иди нахуй, иди нахуй, — Привер наклонилась назад и неумело сплюнула на бетонный пол кислую слюну, — Нахуй.       Люмин уронила голову на ладони. Слёз не было — глаза оставались сухими. Это придало сил.       Она подняла со стола телефон — даже не заметила, как он выпал из ослабевших пальцев — и без колебаний заблокировала номер брата, удалив его из списка контактов.       Немного неуклюже вылезла из-за скамейки и смогла сделать всего пару шагов по направлению к стадиону — на третьем шаге по какой-то причине ноги подкосились. Люмин безвольной куклой свалилась на асфальт, успев опереться на ладони и чудом не разодрав новые колготки.       — Блять, — она чувствовала, как в горле что-то густеет, грозя слезами, — Пожалуйста, перестань! — она не понимала, кого и о чём просила этим слезливым голосом.       Но это подействовало, и она перестала. Со спокойным сердцем Люмин поднялась на ноги и, посмотрев на время, поспешила, больше не спотыкаясь, идя уверенным шагом.       Её ждёт Эмбер.       Ей нужно найти Аяска.