Легенды Карибского моря: Мстительница Мэри и её Роза ветров

Но до того, как разъярённая Тэмзин переступила порог «Корыта дьявола» и уперлась ему в грудь, чтобы вновь принести с собой хаос и замешательство, Теону отлично жилось и без неё. Как оказалось, у него всегда получалось делать это лучше всего одному. Другими словами, он просто не нуждался в том, чтобы кто-то врывался вот так и начинал ворошить его дела. И вмешиваться в них. Маленькую Тэмзин Хаттон Теон давно потерял в памяти. Столько всего не умещалось там теперь, столько чудес и столько обещаний, так как же надолго могло задержаться лицо девочки из прошлого, пылкой и пугающей своей красноречивостью? В последний раз Теон думал о ней пряча на самое дно сундука её письма, привезённые с последнего корабля. Если он не ответит, Тэмзин догадается, что их переписка потерялась. Или что он потерялся для неё насовсем. И что она забудет, рано или поздно, всё, как и он. Но она не забыла. Тэмзин стояла, вытянувшись во весь свой потешный рост, грозная и разбитая. Тэмзин умоляла его помочь. Вот только не ему залечивать старые раны, если не он их нанёс. Тэмзин сама виновата в этом. И ей тяжело будет это принять. Несколько лет слонялся Теон по морям и океанам, не подозревая никогда прежде, как близок он был волнам. И больше года Теон не видел дома. Больше года не слышал он девичий смех, звон бокалов и вкрадчивый шорох платьев, от которых всё внутри должно было трепетать, но ничто не трепетало. Его это могло только донимать, как головная боль — первым делом утром. Целая жизнь потребовалась на то, чтобы в один миг потерять всё. Но это не значило, что Теон остался ни с чем. Может быть, он и правда стал только богаче. От Калькутты, Мадраса и до самого Кантона вился его путь по суше и по великим рекам. Это было самое малое, что он мог повидать, что попробовать, что выучить на их языке — затеряться в разнообразии их наречий и слов, которые значили больше, чем любое из тех, что он привык произносить. Теон не успел и передохнуть, когда из Индии судно прибило уже к другой земле. Он решил стать соискателем Нового Света, но так и не добрался до него. Потому что Ямайка, по-прежнему неисчерпанная, неисследованная, — это уже для него как Новый Свет, новый мир, какого на большом материке не найти. Теон жалел только об одном: что никак не мог застать ещё то время, когда разрушенный землетрясением, пожарами и грабежами Порт-Ройал не ушёл совсем на дно. И он его так и не увидел во всей красе и расцвете, хотя там ему делать было нечего — на грешной земле, которую наконец настигло провидение. Когда они целой и невредимой, сплочённой за время путешествия командой ступили на песок, Теон уже знал, что не собирается плыть обратно. С судовым врачом, сэром Бенджамином Роджерсом, они разделяли эти мысли, сойдясь как хорошие приятели раз и навсегда. Они оба выбрали остаться на острове. И пока Роджерс занимался практикой и принимал нуждающихся, Теон был его верным помощником. В том, что умел он, какими знаниями располагал как хирург, заключалась наука. А та давно уже крепко привязала Теона к себе. Но надолго его тоже не хватило. Исписав пару дневников, полных завидных набросков за работой Роджерса, Теон остыл. И чаще стал выбираться из их дома не для того только, чтобы перекупить инструмент или поторговаться за свежий улов. Роджерс смотрел ему вслед и знал, что потерял его. Может, это он так тщетно тешил себя надеждой на то, что Теон когда-нибудь займёт его место и преуспеет сам. Раз ему нравилось, почему нет? Теону нравилось, нравилось сразу всё. Изнурительный труд или труд кропотливый, тонкий; нравились рыночная площадь, плантации и корабли. Нравились как заросшие глубины Ямайки, откуда не до конца ещё выгнаны были беглецы и пираты, так прокоптившиеся до балок трактиры, где по вечерам не вздохнуть от духоты, а Теону всё равно хочется, всё хочется посмотреть. Будет ли это выдумка моряков про рай, про ад, про рундук, будет ли это местная сказка, какая разница, если есть уши для того, чтобы слушать, а они никогда не устают? И как у каждого собирателя, любящего захватывающие истории, у Теона была та… та единственная, что он мог слушать бесконечно и преданно. Фернандо Техера был не первым и последним, кто рассказывал о los monstruos marinos, чудовищах морских глубин, но только ему одному, по его словам, удалось встретиться с ним и выжить волей случая. Случая — потому что пираты не полагаются на богов. Старый плут и капер, когда-то ходивший под милостью ямайского губернатора, давно уже был списан со счетов и со своего корабля, имя которого звучало как издёвка — «Неуязвимый». Техера, как никто другой, знал, какой продажной бывает слава и как та легка на подъём. Свои честно награбленные двести тысяч песо он пропил давно, хотя в жизни не смогло бы вместиться столько пинт в человека, сколько можно было купить на них, ещё и приумножив. Почему-то именно для него Теон сделался самым верным рассказчиком в компании, увы, детей и бездомных, которые ничего не могли поделать, ведь только им и годились такие россказни. Про бурю, про шторм, про героя-капитана — что за бред, среди них попадались только отпетые негодяи или трусы, — капитана, что не покинул бы тонущего корабля, если бы сама волна насильно не вынесла его к берегу Акапулько, куда они держали путь, но не доплыли. Что помешало им? Техера хрипло шептал, щуря глаза из-под густых и вечно чёрных бровей: гроза океанов и семи морей, размером с добротного трёхмачтового барка и с силой, какой не обладает ни одна тварь. Щупальца его, каждое из них, будто живёт отдельно от тела, которое никогда не показывается над водой. «Потому что уродливо оно, — находился Техера, когда мальчишки спрашивали, на что это было похоже. — В ранах, источающих гной, и старых шрамах от прошлых побед… Он никогда не терпит поражений, никогда не отпускает живых… Лишь раз он просчитался, один раз!» Теон усмехался и прятал глаза. Техера сбивался обычно, но иногда продолжал говорить, выуживая из памяти и ловко жонглируя то одним описанием, то другим, от которых застывала кровь в жилах, если довериться ему и вообразить… Как хрустели кости под ним, когда он бил в остервенении по палубе. Дерево, которое тоже разламывалось, не звучало так громко, как падающий бездыханно человек с искажённым лицом и выкрученным неестественно торсом. Или как несло от чудовища: не рыбой, нет, не их смердящими потрохами, а въевшейся в него намертво, как ржавчина, кровью. Его мерзкие присоски? И те были здесь. Не гигантский осьминог, не кальмар, но что-то похуже. Теон ещё до того, как услышал историю в первый раз от Техеры, знал, что их называют кракенами. Выдумка так и оставалась бы собой, если бы только её не повторяли, будто сговорившись, везде. Свой кракен был почти у каждого моряка. И, доводя валящегося с ног Техеру до его ветхой лачуги уже за полночь, Теон бодро хлопал того по плечу и говорил: «Я верю тебе». И пусть, что тот всё равно ничего не запомнит. Скоро, через месяц или другой, он взойдёт на корабль и поплывёт в те края, где легенда стоила жизни сотне человек команды Техеры. В Акапулько или Веракрус. И если и там удача не улыбнётся Теону — или смерть, — всегда есть куда следовать дальше. Но месяц проходил, и второй, и третий, а Ямайка всё никак не могла закончиться для него, как и её подарки. Та была, конечно, не слишком дружелюбна, но и нападать исподтишка от неё не требовали никогда. И быть такой опасной. В одном своём путешествии он зашёл слишком далеко… Из того отчаянного похода Теон мог просто не вернуться. И это была бы самая опрометчивая смерть — рядом с такими-то амбициями. Самая досадная. Но кто-то как будто оберегал Теона. Кто-то хотел, чтобы он встретился с мечтой. Другие того почему-то не заслуживали. А он — ему всё везло. Теон оттуда запомнил мало что. И особенно в дымке разряжающихся орудий плохо виден был его конец. То ли беглые рабы напали на их отряд, то ли какие-то жители, перепуганные до смерти, что первыми решили избавиться от них. Или даже пираты — пираты тоже бродили по лесам, прятались от погони без провизии, без капли воды. У Теона и его друзей же, наоборот, были самые мирные намерения: пешком дойти до другого конца острова и вернуться. Но главного, главного Теон не понимал. Они все пропали в тот день. А он — он очнулся от мягкого шума волн, обласканный ими, их любимец, их герой да ещё и тот, с кем можно вдоволь поиграть. Сначала он был в самом сердце острова. А теперь лежал на берегу. Сам бы Теон, раненый, в жизни не прошёл бы столько. А кто бы прошёл тогда столько за него? Теон не отличался тем, что когда-то бредил наяву. И с болью такой он сталкивался не впервые, но сознание его никогда не обращалось так против него. Теон чувствовал, что тонул, протягивал руку, глотал воздух, но сполна напивался — воды. И каждый раз, когда всё же удавалось ему всплыть на поверхность, выкарабкаться из однообразно липкого сна, он хотел спросить, что с ним, но не мог. И что теперь с ним будет. Наслушавшись чужих историй, Теону стоило бы поверить доброй половине из них. Тогда бы он заподозрил, что дело не в нём и не в его слабости. И был бы прав: либо чары навели на него, либо дышалось так тяжело оттого, что сидел на его груди злой дух. Теон провалялся в этом состоянии несколько дней, не меньше, потому что в тело его пролилась ноющая боль, неуютная, неуклюжая. Ему пришлось вступить в спор с самим собой, чтобы напомнить, кому он всё-таки принадлежит. Море рядом и доносится до него. Птицы надрываются в ранний утренний час, а ветви под ними раскачиваются. Так неожиданно тихо без шума заселённой Ямайки и неожиданно громко после заточения в темноте. Но Теон не ожидает увидеть то, что видит, когда может наконец оглянуться со всей ясностью и трезвостью ума, присущими лишь ему. А вторым делом он безошибочно находит рану по ребром, замотанную крепко, так что не добраться рукой. Кто-то позаботился о нём. И того, кто это сделал, Теон видит в первую очередь, открыв глаза. Он-то, этот незнакомец, выглядит молодо. Это единственное, что Теон успевает заметить. Лицо любопытно и беззастенчиво наклоняется к нему, заслоняя свет. Теон сам позабыл многие из манер, но даже это ему показалось не на шутку диким приветствием. А незнакомый парень, изучив его и оставшись довольным, моргает, и улыбка опережает его. — Я вижу. Теперь ты готов очнуться, — говорит тот — и говорит Теону, потому что больше здесь некому говорить. Это были самые странные слова, что ему доводилось слышать. Человек, спасший его, явно неравнодушный, скорее стал бы расспрашивать, как он, как чувствует себя, нужно ли ему что-то, воды, еды или молитвы. Но вот и ответ: зачем спрашивать, если от такого проницательного и обнажённого до самого нерва взгляда не скрыться ничему. Теон крепче сцепил пальцы на ране. — Ещё не перестало болеть? — Парень даже не посмотрел туда. — Тогда я что-то напутал. Завтра точно ничего не останется. Хочешь, тогда и разбужу? Вспомнив, как гадко и безнадёжно было на дне, куда не доставал свет солнца, Теон поспешно помотал головой. Только не это. Но он пощупал рану ещё раз. На всякий случай. Незнакомец был прав: не так уж она и причиняла неудобства. — Я чувствую себя на удивление… сносно. Спасибо, — получилось вымолвить наконец у Теона. На него вылупились в ответ как на сумасшедшего. — За что? Никогда не пойму, почему вы все так упорно благодарите друг друга. Его спаситель — ясно видно, что это его рук дело, — говорил так не из скромности и не потому, что изголодался по хорошим и лестным словам. Он выглядел совершенно искренне в замешательстве. — А как же ещё? Теон сам не понимал. — У меня всё проще. — Парень подмигнул и отстранился. — Услуга за услугу. Всё поровну. Знаешь такое? Теон, конечно, знал. Но уже заранее не горел отплачивать. Ибо какая такая услуга должна быть, чтобы сравняться по цене с собственной жизнью? Он вздохнул: — И что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя? Я благодарен тебе. Правда. Я… Теон неожиданно остановился. Его незнакомец весело хохотал — не мог же он продолжать говорить сейчас, когда из него сделали какую-то потеху. — Ты первым был, и это я тебе задолжал. То, что он сказал, не так уж легко истолковать, если ты намедни еле унёс ноги от смерти и бежал от неё все эти несколько дней. — Разве… разве мы встречались? — уточнил на всякий случай Теон. — Прости, я не слишком соображаю после… после… — Конечно! — И где? — Теон призадумался. — В Кингстоне. Где же ещё? Время я тебе не скажу, я совсем не умею за ним следить. Ты здорово помог мне. Правда одежду, что ты так великодушно для меня не пожалел, я в тот же день и потерял, но всё равно… Ты понравился мне, — подбодрил он, как будто это совсем пустой звук — разбрасываться такими весомыми словами. — Так что я тебя запомнил. Если бы не ты, я бы в жизни не стал вмешиваться в вашу резню. Резня… Это слово ни о чём Теону не говорило. — Я не могу вспомнить тебя. И одежду я никому, кажется, не отдавал… — Ты вспомнишь ещё. И, как видишь, меня уже не исправить. — Слова его подтвердил широкий размах руки. — Я не против был бы одолжить что-нибудь ещё. Теон устало посмотрел туда. И тут же отвернулся. Кроме разодранных штанов на этом человеке ничего не было. И он как ни в чём ни бывало, слепя белой кожей, болтал с ним. И не только ей. Парень выглядел так необычно и странно, даже для него, повидавшего всякое, что Теон уверен: если бы он мимо прошёл и скрылся за первым же углом, он его точно бы запомнил. Что уж тут говорить про какую-то услугу, что Теон, по его словам, когда-то сделал. — Расскажи мне, что произошло, — охрипшим голосом попросил он. Человек, который спас его, только отвечал: — Нет. Ты мне расскажи, что ты помнишь последним, Теон. Вопрос «Откуда ты знаешь, как меня зовут?» так и не прозвучал. Он был самым неважным из вопросов, что Теон имел. Теон честно пытался. Но вместо событий последнего дня пути, которые, он знал, точно в памяти есть и не должны забываться, из небытия восстало нечто совсем иное. Тонкие и изворотливые пальцы взялись за темноту, но выудили оттуда не то, что Теону нужно было. И больше они ничего будто не могли нащупать. Он взглянул поверх постели. Туда, где на набитом соломой матрасе лежали руки незнакомца. — Где ты получил это? И они оба посмотрели туда. Шрамы, зажившие когда-то, исполосовали и натянули его кожу, как письмена. Вот только узор нельзя было прочитать, как ни поверни их. Именно эти белые и розовые шрамы запомнил Теон, когда однажды открыл глаза и увидел, кто тянется к его собственной ране. Подумал ли он тогда что-то, почувствовал ли страх. Он не мог всё равно озвучить этого. Ему было так не по себе… Теон никогда бы не доверил такое кому-то. Но в этот раз он не мог выбирать. — О! Парень воскликнул так, словно впервые заметил их. И очень удивился, потрогав. — Я уже не знаю. Может быть, порезался чем-то… Может, мидиями. Теон сморгнул. О таких вещах тоже не забывают. Они кровоточат. Они открываются снова и снова, пока не заживут. А на это обычно уходят недели, если не месяцы. И следы от них не сходят уже никогда, ни под солнцем, ни от морской соли, если бы та могла исцелять, так что каждый раз, отходя ко сну, ты повторяешь их путь, проводя пальцами. И это похоже на молитву: вспомнить всё, что с тобой произошло, и обыграть в памяти. — Тогда у тебя бы не остались такие шрамы. Кто-то сделал это с тобой? Парень поднёс руку поближе глазам. Он рассмотрел всё и раз, и другой, но ни одна тень не проступила у него на лице. Только любопытство. Новое тело словно выдали ему вчера. И не рассказали про все особенности. — Может быть. Может быть, кто-то. — И тут он провёл пятернёй по упавшим на глаза волосам. Седым волосам. То ли настолько светлым, что теперь они казались грязно-белыми. И это была ещё одна история, от которой Теон бы не отказался. — Я ничего не помню, — признался он наконец. — Как засыпал перед этим — помню. Помню, как прошло утро, как после привала мы двинулись дальше. И всё. За этим пустота. Как будто я всё придумал… Так где… все остальные? Но ему ответили только улыбкой, совсем здесь неуместной. — Ты единственный, кого мне удалось спасти. И Теон не сомневался ни минуты: он пытался, он боролся за жизни каждого, и лишь ему одному повезло. Ничего не показалось странным, но всё стало на свои места. Теон, правда, не успел привязаться ни к одному товарищу. Но он чувствовал вину за то, что оставил их. И ему было жаль: этот вкус так и осел на основании языка и на губах, когда он облизнул их. И пожалел, что нигде рядом нет… — Воды? Я могу принести тебе. — Я буду благодарен, — ответил Теон. И чтобы окончательно его заставить растеряться, над ним снова усмехнулись. Теон слишком часто произносил слова благодарности. И кто-то не ценил их и в самую мелкую монету. Теон проследил, как неуклюже тому удалось подскочить с места. Над головой закачались подвешенные свёртки и мешочки, а на полу, наоборот, покатилось что-то и пропало в дребезге. Теон успел охватить дом изнутри разом, потому что он был совсем невелик — из одной комнаты. Но при этом такой тесный, что времени не хватало остановиться на каждом предмете, предназначение которого так легко не разобрать. Пучки трав и глиняные склянки, черепки, плетёные корзинки, половинки кокоса, из которых высовывается всякое, и целая коллекция фляг и разной утвари. Кто жил здесь, очень любил собирать. И одновременно здесь никто не смог бы выжить — в такой сумятице. Один матрас, на котором лежал Теон, — спасительный островок посреди запущенности. Ему принесли много воды. Теон ошалел, когда зубы аж застучали по плошке. Он будто пил лёд. Но его жажда всё равно сильнее. — Лучше? У меня есть кое-что поесть. Теон вместо этого как бы напомнил: — Я даже не знаю, как тебя зовут. И как попал он сюда, и где он, и откуда этот человек взялся таким. Жил ли он в одиночестве, бывал ли в городе, как и говорил до этого? Зачем тогда сбегать сюда? Но ему под нос сунули яблоко. Теон давно не ел хороших яблок. Как отплыл из Англии. Кто-то пытался вырастить на этой земле свои, но на это требовались годы. Первый урожай же всегда выдавался плох. Теон взял его и откусил. Зубы тут же погрузились в слишком рыхлую мякоть. И на языке остался не самый лучший вкус. Теон прожевал кусочек и пожалел об этом. — Яблоко испортилось… — с тоской пробормотал он. — Где? Покажи. Теон протянул яблоко. Как и в прошлый раз, его поднесли к самым глазам. — Оно сгнило, — подсказал Теон. — Точно! Возьми другое. Это точно будет лучше. И правда: тоже мягкое, но съедобное. И его почти не волновало, откуда оно и как получилось его достать. Теон попробовал немного подняться, и у него получилось. Даже сесть — совершенно без боли. Только повязка стягивала тело и затрудняла движение. — Меня зовут Персифаль. — Как рыцаря, — удивился Теон. — Да, как рыцаря, — согласился тот. — Но рыцаря также можно называть Перси. — Хорошо, Перси. — Он протянул руку. — Теперь мы точно познакомились. Перси посмотрел на его ладонь для начала. А потом всё-таки вложил в неё свою. Так между ними произошло рукопожатие: и знаменательное событие, и заключение перемирия, и дружба, которая теперь могла на их месте жить. Теон жил у Персифаля ещё несколько дней. Пока тот не окреп — это было вроде обязательного условия. Теон гадал, как они поместятся вдвоём в одной крохотной лачуге, такой хлипкой, что она должна была раскачиваться от ветра в шторм. В ту ночь Перси ушёл и так и не вернулся. Как и во вторую ночь. Он куда-то постоянно уходил. Но возвращался с уловом. С диковинным, какой ни у каждого рыбака выйдет даже при самой располагающей на то погоде. А сам ничего не хотел есть: только ставил локти на свою неизменную пару бриджей, подпирал голову и смотрел, как Теон сам сделает это за него. Персифаль давал пространные ответы на обычные вопросы. Жил Перси один, но вместо того, чтобы признать, что этот дом его, говорил: «Что-то в этом роде». С местными жителями он не встречался, потому что в городе ему неинтересно, а всё время он проводил здесь, свободный как ветер. Он любил повторять, что ему принадлежит другое место, где он должен быть. Выбравшись в первый раз за пределы его скромной хижины, Теон угадал это самое место. Слух подсказал ему верно: волны плескались близко к ним. И на берегу больше ничего: только бриджи Перси болтались на ветру, свесившись с дерева. Находиться рядом с ним порой было так непривычно. Но Теон не хотел возвращаться. Перси не знал, кто открыл Новый Свет, хотя жил здесь. По тому, как он разговаривал, Теон быстро определил, откуда он, а Перси подтвердил его догадки: из Ирландии, из мелкого поселения, каких сотни, о которых тому никогда не узнать и не услышать. На людей из тех мест нет никакой расправы: они живут сами по себе так, как им захочется, никто над ними не судья, но при этом ни один не выбирает покидать родное место. «Кроме тебя?» Перси улыбался: «У меня не было выбора». Что это значило? О чём он говорил? Тщетно Теон пытался забраться ему в голову. И при этом каждый новый день он встречался с ним и будто зрение прояснялось заново. Только вчера волосы Персифаля выглядывали из-за ушей, а сегодня уже дотягиваются до ставших как будто шире, расправившихся плеч. Вчера Теон чувствовал себя опытнее и сильнее, гадая, как только выносливости Перси хватило на то, чтобы дотащить его тело сюда. Сегодня уже эта разница куда-то испаряется. А завтра ему хочется съёжиться рядом с ним. Через пару дней Перси позволил ему снять повязку и взглянуть на то, что осталось под ней. Корочка легко отпадает. И это уже не смертельная рана, а свежий красный шрам. Удивлению Теона нет конца. Всё в этих краях будто перевёрнуто с ног на голову. А после рук Перси оно и вовсе обретает какую-то новую грань, которую нужно повернуть, изучить, а та всё не даётся. Теон так и может разгадать, как что-то в этом роде могло столь быстро зажить. Через неделю он заметит: на его боку такой же побелевший шрам, как и у Перси на руках. Всё же один раз ответ от него Теон получил полным. Перси разжигал очаг, ставил готовиться на рыбу, с которой снял переливающуюся и гладкую чешую одним точным движением, и что-то будто оттаило в нём. — Кажется, я вспомнил, — сказал он тогда. — О чём ты? — Хочешь услышать, как я получил их? Конечно. Теон очень хотел. Ему всё всегда было интересно: нет нужды даже озвучивать такой вопрос, что уж тут про вопрос, повторённый дважды. — Я думаю, я получил их, когда падал. Я догадался спрятать лицо. А руки нечем спрятать. — Откуда ты падал? — Со скалы, — просело в воздухе. Перси неторопливо рассказывал. Как о другом человеке, другой жизни. — Склон ведь неровный. На нём много камней и обломков… Я падал и падал вниз. Раны оставались. — Тебе повезло. Раз ты остался в живых, — заметил Теон. Если вообразить, это выглядело очень фантастично. Хотя всякое случалось с людьми. Они не только имеют свойство притягивать к себе неприятности, но и страшную удачу. Раз так, Теон может поверить его словам. Перси не нуждался в его мнении. Ни в его вере. Он подумал и сказал: — Да нет. Может быть, я тогда и умер. И при всей своей очаровательной улыбке и мальчишеским замашкам, которые целиком составляли его суть, Теон успел разглядеть что-то, чего раньше за ними не было. Он продолжал верить: напускное равнодушие, какое было у Перси сейчас, настоящее. По той лишь причине, что о смерти в самом деле можно так говорить. — Мне уже нужно возвращаться обратно в Кингстон, — посмел нарушить тишину Теон. Он чувствовал необходимость напомнить об этом. И не зря: Перси ответил ему так, будто никогда не задумывался о том, что такое могло произойти. Точнее, что должно было случиться. У Теона была своя жизнь. Свои друзья и близкие люди, которые уже сошли с ума от беспокойства по нему. И наверняка похоронили. А у Перси была другая жизнь. Из той он не собирался показывать и носа, окруженный точно тем, что манило его больше: то ли землёй, то ли морем с преданными волнами, усыплявшими, если слушать их. — Возвращаться? — донёсся до него дрогнувший голос Перси. — Да. Мне очень жаль… Но меня ждут там. Я должен рассказать о том, что случилось. Ведь на мне теперь лежит ответственность за тех, кто погиб. И ты можешь сделать это со мной. Рассказать собственную версию. Как герой. — Но я не хочу быть героем, — помотал Перси головой. Темнота сходила к ним, протягивая тени, и делала всё, что таким изученным казалось днём, причудливым. Перси тоже поддавался силе подступающей ночи. Лицо его заострялось и делалось только не по годам серьёзным. И взрослым. — Знаешь… — Теон сначала задумался. А потом загорелся: — Я ведь рад был бы вернуться к тебе как-нибудь. — И я, — подхватил Перси. — Но было бы ещё лучше, если бы ты тоже мог иногда… навещать меня. Что скажешь? Я объясню тебе, как меня найти. Или… — Я знаю, где ты живёшь. — Правда? — Перси кивнул. — Так ты согласен? — Я обязательно приду. — У нас большой дом, — Теон продолжал, как будто всё ещё его уговаривая. — Побольше этого точно. — У вас? Перси поправил себя: — Мы снимаем вместе один дом. Я и доктор Роджерс. Он занимается своей практикой, а я… своей. Поэтому ты можешь просто спросить, как найти доктора Роджерса, и тебя любой отведёт. У нас не такой уж и большой город, как посмотреть. Все знакомые. Но вцепиться Перси решил в одну фразу — из многих. Он поинтересовался: — А чем ты занимаешься? Теон понял, что попался. Он столько раз говорил о том, что ему нравилось делать. А одним словом он не мог теперь всё это объять. Были доктора, как Роджерс, — они лечили. Были пекари, были портные, и с тем, чем они занимаются, никогда не возникало вопросов. Что не так тогда с ним? — Я? Я исследую. Звучало тяжеловесно. Очень грубо и далеко от действительности, но Теон честно попытался. — Изучаю, открываю… даю имена и узнаю свойства, — добавил он. — Подвергаю сомнению, в конце концов, и проверяю наукой. — Ты говоришь как учёный. Может, ты он и есть? А Теону понравилось. Уже смело, но с такой смелостью, какая его не пугала. — Учёный. Вполне подходит. Я скорее учёный для себя… Но если бы удалось найти что-то достойное, я охотно поделился бы этим с миром. — Не забудь только спросить, — напомнил Перси и отвернулся к огню, — хочет ли это достойное, чтобы ты о нём сообщал всем. — Обязательно спрошу. Когда Теон получает свою готовую и горячую рыбину, вместе с тем его угощают и такой загадочной фразой: — Только будь осторожен. Учёных любят сжигать. И не только их. Дело было в том, что никого не сжигали уже век или два, не меньше. Но Теон не стал об этом упоминать. Он не хотел расстраивать Перси. Понятие времени в его хлипком домике было совсем иным. И Теон планировал, считая: скажем, через два дня. Или три. Лучше бы было — пока Перси не решил бы его прогнать. Только Перси его не собирается выгонять. Ему нужно решать самому: брать себя в руки и возвращаться. Если Теон поспешит и станет держаться берега, вечером он уже достигнет Кингстона. Или того раньше. Теон ходил быстро. Но ничего не получилось ни через два дня. Ни через три. Это был последний раз, когда они разговаривали. Персифаль как всегда вышел куда-то поздно из дома. А вместо него вернулся уже незнакомый человек. То, что это был ранний час, Теон точно не знал, но он всегда доверял своим ощущениям. Свет ещё не начинал брезжить, но небо, озарённое синим, предвещало, что надолго оно не останется одиноким. Теон вынырнул из сна так неожиданно, как если бы его вытолкнул кто-то оттуда. Он открыл глаза и подумал: зачем? Когда горшок покатился по полу, очередной перевёрнутый или уже надтреснутый горшок, Теон понял, зачем. И привстал на локтях, до боли вглядываясь в дверной проём. Но Перси там не было. Фигура, заслонившая проход, стояла на том месте и не шевелилась. Теон думал позвать Перси по имени. Но теперь слова сами застряли у него во рту. Не понимая, что делает, он ловит себя на том, что шарит руками по матрасу. Но нож, который Теон искал, далеко отсюда. Даже ближе к двери, чем к нему. А в двери стоял кто-то, кого он не знал. Ни с таким ростом, ни выглядевшим так же: он приближался, и тень уже почти накрыла Теона целиком. И тогда он вспомнил. Он вспомнил, как на них напали, потому что он испытал тот же самый страх, что и тогда. Теон не успевает всё обдумать. На это у него не оставалось времени. На то, чтобы выбирать, что он станет делать: защищаться или нападать. В следующий раз Теон находит себя уже на полу. И пытается опомниться: что он делает, что он натворил… Блеклый свет сжалился над ними. Что-то рассыпано и катится по половицам, а сам Теон нависает над человеком, которого он не узнаёт. Всё время Теон будто бы в шаге от разгадки. Но его только откидывает назад. Теон держит руку на горле и понимает, что никто не собирается причинять ему вред. И его не обманут. Наоборот… Наоборот, может быть, он сам — тот, кого стоит бояться? — Кто ты? — требует Теон, вернувший к себе дар речи. — Отвечай! Чего ты хочешь? И у него остаётся в запасе ещё много грубых слов, которые он готов назвать. Теон не ослабляет хватки. Но и ему не дают отпор. Теону пахнет морем. Но ему всегда пахнет морем, если он недалеко от него. Но ещё сильнее он слышит запах собственной ошибки. — Я… я просто принёс тебе немного еды. Он хмурится. — Какой еды? Говори правду. Что ты здесь забыл? Это был ты? Тогда, в лесу? На Теона словно выливают бочку с толчёным льдом — на это похожа волна растерянности, какая накрывает его. — Я принёс тебе еды в дорогу. Ты же сам сказал… Ты сказал, что собираешься в Кингстон. Теон хочет ответить: я тебя не знаю, я с тобой никогда не говорил и не просил тебя ни о чём, ни об еде, ни о помощи… Но он оглядывается. По полу рассыпаны настоящие ягоды. Они-то и лопаются под весом тела. — Зачем ты делаешь это со мной? — слышит Теон. — Зачем ты это сделал?.. И он в ужасе разжимает пальцы. В этих глазах он видит смесь страха и замешательства. Теон выпускает его. Мужчина — а это был именно он, рослый и не вселяющий доверия, — лежит, опрокинутый на спину, и будто бы чего-то дожидается. Но когда ничего не происходит — никто просто не знает, что делать, — он вылетает из хижины, и Теон не сразу выбегает за ним. Ему всё равно не угнаться. Он зовёт Перси по имени. Но видит только, как кто-то бросается в волны, а те с готовностью проглатывают всё, что им ни дать. Они начинают волноваться. Теон кусает губы и заходит в воду сначала по колено, потом по пояс. Потом и его утягивает на глубину. Теон хочет остановить его. Он не может знать всё в этом мире, он ошибся, это так… Но никто не выныривает из моря. А Теона со страшной силой выталкивает назад. Перси пропадает окончательно. Теон ждёт. Его волнуют две вещи: что с Перси и кто это был. Перси не возвращается, и это причина, почему он собирается и поворачивает назад, в Кингстон. Когда Теон вернулся, он убедился в том, что мир не рухнул за те дни, что он отсутствовал, от чьей-то крохотной трагедии. Кингстон всё ещё встречает его привычной непоколебимой твёрдостью и безопасностью за своими стенами. Ничего не изменилось. Не изменилось и то, что доктор Роджерс оставался по-прежнему единственным, кому Теон доверял. Он осматривает его шрам с нескрываемым скептицизм. Роджерсу хватает на это меньше минуты. Он неумолим и беспристрастен: — Остальным, — говорит тот, — ты можешь рассказывать всё что угодно. — Мягкая, лишённая мозолей и неровностей ладонь накрывает побледневший шрам. — Но тебе меня не обдурить. Говори, что случилось. — Я всегда говорю правду тебе. Я не обманываю… — Теон, волнуясь, сбивается на шёпот: — Мне самому не верится в это. — Ни одна рана не может так зажить. Если это и рана… Кому, как не мне, знать это. И Теон согласен с ним. Он ещё как согласен. Он хотел бы, чтобы его друг дал ответ и разрешил это невыносимое бремя. Что произошло тогда в зарослях острова? Что произошло в хижине? Роджерс знакомо и устало вздыхает. Он опускается на постель рядом с ним. Теон находит его ладонь и скрепляет с ним пальцы: вот, смотри, настолько я нуждаюсь в тебе и в твоей помощи. — Я встретил странного… человека в лесу. И я чувствую, что мне нужно найти его. Я должен… — Тогда сделай это, — соглашается с ним без лишних слов Роджерс. — Ты не остановишь меня? Свеча плавится от язычка огня. Капли тянутся со столешницы, но не успевают оторваться от неё и упасть. Пламя почему-то шипит и потухает. Роджерс тихо отвечает: — Зачем? Ты никогда не сможешь обрести счастья в одном месте. Так почему я должен тебя держать?