Легенды Карибского моря: Мстительница Мэри и её Роза ветров

Конечно, и Теон знал, кто такой Александр Корбетт. Может быть, при других обстоятельствах он узнал бы его даже получше, потому что были дни, когда это имя не считалось проклятьем. Как рассказывали Теону, когда-то у Корбетта, как и у многих других, имелась каперская грамота, свой корабль, свой титул — и успех. Но он был одним из лучших. Кое-кто из друзей Теона лично пересекался с этим человеком, наверняка как раз для того, чтобы травить потом самые животрепещущие подробности. Пока в этом была нужда, Корбетт грабил французские и испанские корабли, и его поощряли и уважали за это. А почему у него была эта нужда — кто знает. Может, дело было как раз в том, что он происходил из баронского рода, который недавно прекратил своё существование и так и не смог сделать Корбетту репутации, и тому её пришлось добиваться самому. Ещё он был молод и не женат, и это производило характерную реакцию в высшем обществе, когда Корбетт появлялся в нём. До Теона не раз доходили истории о том, как Корбетт, этот благородный капер и джентльмен, развлекался здесь, на островах: он то разрушал помолвки, уводя невест, то иными способами всячески беспощадно очернял их, то нарывался на дуэли, как будто он и дня не мог прожить без того, чтобы совершить что-то предосудительное. А ещё лучше — опасное, чтобы не забыть, каково это, когда смерть дышит тебе в лицо и не стесняется не отворачиваться. Тогда Теон правильно полагал, что это всё напоминает характер человека, который любит развлекаться — и не важно, каким путём. И это и правда было так, потому что день ото дня Александр Корбетт только становился в этом деле изощрённее. Но ещё раньше, чем очередным скандалом озарилась жизнь в колониях, Корбетт лишился грамоты и своего законного заработка. Но другого он и не знал: для не угодного больше королю Корбетта всё бы сложилось хорошо, если бы только он не стал теперь нападать на корабли, идущие под флагом королевства Великобритании. Он сам напросился на это, на самом-то деле. Теон не знал, за что провидение было так безжалостно с ним. Неудачи сыпались на его голову в таких количествах, будто он чем-то это заслужил: то одно, то другое, а в этот раз так вообще внушительный пиратский галеон, которая как назло обратила внимание именно на них. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: шансов спастись нет. Шлюп, на котором плыл Теон, перевозил только провизию и рыбацкий улов, никак не пушки и орудия, с которыми они могли бы попытаться дать отпор — и всё равно умереть. Они сдались без переговоров. Прежде, чем Теона вместе с остальными отправили в трюм к кучке уже сидевших там пленных, он успел узреть грустное зрелище их разгружаемого двухмачтового шлюпа. О том, что сделают с ним, Теон узнал гораздо позже. Сколько часов он провёл там, в сырости, мраке и сильной качке, пока кто-то из матросов не спустился вниз? С собой он привёл капитана их рыбацкого судна, который вдруг показал на Теона и сказал: «Это он. Вон тот, у стены». И Теон безропотно повиновался, что бы это ни значило. Его вывели из прежнего злоключения — явно за тем, что посадить в новое. Стояла уже глубокая ночь, когда перед ним открыли дверь одной из кают, и Теон, который думал, что больше никогда уже не увидит света, с непривычки зажмурился. Он вытер с глаз выступившие болезненные слёзы, и, хотя ему никогда не предоставлялась возможность встретиться с этим человеком лично, Теон сразу понял, что это, здесь и сейчас, Александр Корбетт собственной персоной. В каком-то таком виде он и должен был предстать перед Теоном: посреди роскошной каюты, за столом, поглощённым делами. Капитан Корбетт был занят тем, что писал в книге, с усилием водя пером по бумаге. Когда Теона завели внутрь, он оторвался от своего занятия лишь на миг, но исключительно для того, чтобы снова вернуться к записям. Не прозвучало ни слова, ни приказания: Теон так и остался стоять с заведёнными за спину и связанными руками. К тому времени, как капитан закончил, Теон много не потерял: он как раз успел всё мельком осмотреть каюту. Предметы богатства, отобранные со знанием дела, выглядывали на Теона отовсюду. И он стоял посреди них как ещё один такой предмет, только совершенно безвкусный. В каюте стояла удивительно красивая мебель — не практичная, но такая, какой уместнее было бы находиться в дамском салоне. На стенах висели, не всегда ровно, картины, или даже лежали сложенными на полу; а пол в свою очередь утопал в коврах, поглощавших любой резкий звук. Более очевидными были, например, наравне с мореходными приборами и картами, украшения и самородки: никто их не прятал, и они возвышались так, как будто ждали чего-то. Это всё не могло принадлежать одному Корбетту. Ему явно не приходилось бедствовать, раз он мог позволить себе откровенно кичиться награбленным добром и, превыше того, просто не знать, куда его всё деть. Главным из диковинок было, конечно, отполированное большое зеркало. Из него на Теона выглядело его собственное неопрятное отражение, смущённое до тех пор, пока к нему не присоединилось отражение вставшего Александра Корбетта. Теон так оценивающе не смотрел на его каюту, как Александр делал это с ним. Пока тот ровным шагом шёл из одного угла каюты в противоположный, Теон непрестанно спрашивал себя: что это такое? Куда он только попал? — Теон Дормер, верно? Теон не особо терзаясь кивнул, ведь как он мог не откликнуться на своё имя — последнее, что у него осталось. — Мистер МакГейвин поведал мне кое-что прелюбопытное о вас. Что вы будто бы не нуждаетесь в деньгах и плывёте не как матрос, а как путешественник, заплатив за своё нахождение на корабле… И, знаете, — Корбетт остановился, чтобы спасти от падения золотой подсвечник, — я ему поверил. Я ему поверил, почему что ваша фамилия показалась мне смутно знакомой. Он снова развернулся к Теону. Тот честно пояснил: — Я родом из графства Бакингемшир. Мой отец — барон Дормер. Брови Александра изогнулись в каком-то недобром изумлении. — Что вы говорите? Я имею честь везти на своём корабле дворянина? Сэр, — прибавил он и усмехнулся. Даже если бы это и было так, Теон отлично понимал, насколько жалким выглядело его положение. — Боюсь, что мне никогда не унаследовать и части того состояния, каким он владеет. Мой отец здравствует у себя дома, как и трое моих старших братьев. — О, прискорбно. Но никогда не знаешь, как повернётся судьба и что может случиться… Теон предпочёл это пропустить мимо ушей. Странная дрожь пробежала у него между лопаток, и он быстро передёрнул плечами, не подавая вида. Не могло быть ни единого сомнения в том, какого рода намёк он только что услышал. Теон сам часто размышлял об этом, но размышлял ли он с хладнокровием Александра Корбетта? Нет. Он давно смирился со своей судьбой и перестал гнаться за тем, что мог предложить ему титул. — Почему вы всё время держите руки за спиной? У Теона мог найтись и остроумный ответ. Но он не успел его озвучить: Александр уже увидел, в чём была причина. — Вас связали? Кто это сделал? Я не давал таких распоряжений… Теон почувствовал кожей быстрый холодок. Он развёл руки в стороны: те не сдерживала больше верёвка. — Я не думал, что я чем-то отличаюсь от остальных, — произнёс Теон, разминая запястья. — Если вы надеетесь получить выкуп… Я боюсь, у вас шансов не больше, чем у меня и баронства. — Вашему отцу и братьям безразлично, что вас, может быть, ожидает страшная судьба в руках пиратов? Александр как будто умышленно нарезал вокруг него круги. — Да, они будут только рады, что хоть что-то наконец-то послужит мне уроком, — ответил Теон. И он ничуть не врал. — Дворяне бывают порой до того жестоки… Именно этим, верно, они и отличаются от простых людей. Жестокостью. Как вы считаете? Теон поймал себя на том, что слишком долго тёр руки: им не так уж и было больно. — Моя семья, знаете, тоже не исключение, — сказал Александр Корбетт, но ничего не прибавил больше. Теон всё равно знал всю его историю, а Александр знал то, что знает он. Больше на нижнюю палубу к пленникам Теон не вернулся. Хотя обещаний о выкупе никто так и не дал, таким же пленником он быть не перестал. Теону выделили отдельную каюту. Его никогда не запирали, но при этом Теон не был волен в том, чтобы сходить на сушу. У него даже не появлялось такой возможности: каждый раз, когда они приставали к острову, выпадал обязательно на ночь, а к утру они уже снимались с якоря и уплывали. Именно таким образом пропала вся команда рыбацкого шлюпа, на котором хотел вернуться на Ямайку Теон. Они просто исчезли. Не имея ни малейшего понятия о намерениях Александра, он всё-таки спросил о судьбе рыбаков. И почти поверил, когда тот сказал, что он всего-навсего отпустил их в ближайшем порту. Зато сам шлюп продолжал всё время следовать за ними. Крохотный по сравнению с величественным галеоном испанцев, который тоже теперь принадлежал Александру и его команде. Теон думал над тем, зачем ему это разваливающееся судно, пока всё-таки не вспомнил: горящий по соседству корабль — это не меньшая угроза, чем разбушевавшийся шторм. Даже в море парусина и дерево вспыхивают мгновенно. Рыбацкий шлюп не жалко поджечь и использовать в битве с противником при удачном направлении ветра. По крайней мере, так делали пираты, а Теон немного знал о них. Но куда они плыли? В чём была цель их капитана? Испытывая постоянную качку и слушая шум волн, разбивающихся о борт, Теон чувствовал одну непреодолимую тоску — как самый несчастливый и неудачливый пленник. Его никто не собирался в ближайшем же порту отпускать на волю. Но что с ним тогда собирались делать? Вдобавок ко всему, Александр оказался слишком хорошим собеседником. Теон сам не заметил, как за несколько вечеров, проведённых с ним, выдал самые интересные части своей жизни в Новом свете, утаивая только главное. Да и это главное волшебным образом почему-то стало забываться: чем больше времени проходило на «Рубине королевы», тем всё более мелочными и пустыми становились воспоминания о Ямайке, о Бене. О Перси особенно: Теон не признавался себе в этом, но обида крепко засела в его душе. Если это и можно назвать обидой. Погоня за сказкой казалась Теону теперь просто прихотью: как будто в детстве он мало их наслушался и хотел наверстать упущенное. И Перси постепенно становился частью этой сказки: загадочный, имеющий свойство появляться и исчезать в самые неподходящие моменты. Перси стал сказкой, мифом, а ещё лжецом. Кто он, как не лжец, если он обещал не бросать его? Теон почти готов был поверить в то, что всё происходящее — только вина Перси. «Рубин королевы» был более реальным, чем любое из его обещаний, это точно, и в какой-то момент Теон смирился с тем, что ему придётся так плавать бесполезным грузом на нём, вроде очередного золотого самородка, каких тут было много. Александр сам показывал ему их: королевские драгоценности, камни, золото, хрусталь, монеты разных стран, ткань и провизию, испанские сокровища, португальские, английские — остальное Теон уже не запомнил… Слишком поздно ему стало известно, что Корбетт вместе со своими людьми на самом деле в бегах. Теон представил себе тогда: вот он, пленник, в отдельной каюте, друг капитана и его любимец, — какова вероятность того, что никто не станет разбираться во всех деталях и охотно вздёрнет за пиратство и его тоже? И Теон не просто так использовал в отношении себя это слово, un favori, потому что он им и был — давно уже не обычным собеседником, который своей унылой тенью скрашивал обеденные часы капитана. И пока Теон гулял по палубе, всё время один и при этом не в одиночестве, каждый член корабля считал нужным обязательно на него вылупиться и что-то сказать, пускай и не ему в лицо. Теон задавался одним и тем же вопросом. Что он может сделать? Что? Пускай Теону стало немного смешно от этого, он поначалу рассматривал мятеж. Едва ли никто не понимал, что они плывут на корабле мертвеца. Его соприкосновение с землёй — день погребения. Стоит капитану спуститься на сушу, и ему уже конец. Александр мог бы хвастаться преданностью нескольких человек. Но никак не всей команды. И странное дело: разговоров о мятеже, как показалось Теону, не поднималось. Теон слышал о пытках, слышал о преступлениях. Он слышал, как однажды Александр отдал приказ спустить шкуру с живого человека. И это всё ещё не убеждало его в главном: кто он такой без десятка поддерживающих его людей, которые подобные приказы исполняли. Что Теон мог сделать ещё? Отчаяние захлёстывало его с такой силой и глубиной, что он не на шутку уже задумывался об убийстве. И, может быть, о том, что убийство вслед за этим случится и его. Зато это будет благородно. О благородстве тоже думать смешно на пиратском корабле. Теон смотрел на море. И он больше не любовался им: море его не спасало. Когда рядом оказывался Александр, Теон забывал о своих сомнениях. Ему разве что оставалось сомневаться в себе. Он представлял, что этот человек способен на зверства, и одновременно не видел в Александре ту часть, которая на них способна. Казалось, что Александр ни разу не изменял принципам джентльмена и общался вежливо не только с Теоном — с равным и подобным себе, — но и с остальными. Александр не имел намерений причинять ему вреда и как-то его унижать дальше того положения, в каком Теон поневоле оказался. И при этом Александр так искусно пытал его, что больше всего на свете хотелось только подчиниться. Раз судьба не сулит ничего, что Теон мог, так это ненавидеть Александра Корбетта, испытывать симпатию к Александру Корбетту и бороться со зверствами внутри себя. Ему осточертело быть пленником — исполнять ту роль, которая преследовала Теона всю жизнь. Пока он был щедрым на откровенность, добиться взаимности от осторожного Александра было не так легко. Но это всё равно Теону удавалось пару раз. И последний случился с день перед тем, как они пристали к очередному небольшому острову, а Александр решил сойти с корабля. Из своих загадочных соображений. После нескольких коротких остановок в портах задержались они почему-то именно на крошечном острове. А Александр решил сойти с корабля. Не в первый же день, чуть позже. «Мне придётся быть осторожным», — вот в чём он признался Теону тогда. И Теону очень захотелось выпалить: пожалуйста, раз ты не можешь остаться, хотя бы береги себя. Ведь на «Рубине королевы» останется тот, кому не безразлично, что случится с ним… Но Теон прикусил язык. И после он себя ещё долго за этот трусливый порыв винил. Провидение его и правда невзлюбило. Потому что именно той ночью ему приснился Александр. В той отведённой роли, в какой обычно появлялся Бен. Очнувшись на рассвете от наваждения, Теон понял, что на самом деле ещё как скучал по нему. Даже больше по тому чувству, как кто-то нуждается в нём. И по объятиям Бена, и по вспотевшей от работы спине, которую хотелось обнять, и Теон это упрямо делал, хотя знал — настанет минута, когда им придётся отпустить. Во сне его держал Александр и пристально наблюдал за ним. Это не было выдумкой: он так всегда смотрел на него. За то, что произошло дальше, Теон впервые за долгое время испытал стыд. Этот стыд отличался от того, что к нему обычно приходил. И кто-то неясный как будто подглядывал за Теоном и сообщал ему робким высоким голосом: мне больно, так зачем ты меня предал? По Александру он скучал, не по Бену. Теон себе пообещал: когда Александр вернётся, он не будет себя ни о чём спрашивать и медлить, он лучше сделает, чем спросит себя в очередной раз и поддастся его заразительному обаянию. Или допустит что-то, чего себе не простит. Во сне Александр поглотил его, как щупальца кракена, тянущие на дно. «Я никогда не влюбляется в человека, мне кажется, — сказал ему однажды за вечерней трапезой Александр, — но я не исключаю, что не всё ещё потеряно для меня этот день когда-нибудь может настать». Это так было похоже на то, о чём думал Теон. Он даже не стал готовить оружие. Александр никогда не прятал его от него, потому что знал — не доверял: на это Теон никогда не решится. Но на «Рубин королевы» Александр больше никогда не поднялся. Теон не мог уснуть в час, когда пиратский галеон стал принадлежать кому-то ещё. Он не мог отрицать, что ему стало тогда страшно. Теон сразу для себя определил: это конец. И что ему раньше надо было что-то делать. Он попросту опоздал. Кто-то другой совершил по-настоящему благородный поступок — в отличие от него. Борьба на верхней палубе была короткой. И Теон всё равно слышал всё. Что он теперь может сделать? Он предал себя ещё до этого сна… В каюту, когда дверь распахнулась — Теон заперся сам своим ключом, ведь в тюрьме он сидел добровольно, — вошла Мэри Лу. А следом, чтобы окончательно его добить, и Тэмзин. Теон не вздохнул с облегчением: напряжение было слишком сильно для него. Хороший вопрос — что он делал тут. Хороший вопрос — что он собирается делать дальше. Тэмзин с искренним беспокойством постоянно спрашивала, как он и как ему хочется поступить. И по-хорошему Теону нужно было вернуться на Ямайку и закончить начатое, не обернувшееся ровным счётом никаким успехом. Много человек принимали в этом решении участие. Видишь, хотелось Теону обратиться к самому себе: ничего страшного ещё пока не случилось, он не зашёл слишком далеко. Теон всего-то стал свободным пленником. Про Ямайку Теон не обмолвился и словом. Когда представилась такая возможность, он в первую очередь спросил: капитан Корбетт, где он? Если бы только кто-то знал. Он куда-то пропал, но как только он объявится, он станет очень зол, беспомощно зол. «Ему не сбежать снова», — зачем-то заверили Теона, как будто именно это он хотел услышать. «Он больше не навредит тебе», — пообещала его вечно отзывчивая Тэмзин. Как будто она знала, что между ними на этом корабле произошло. Как будто хоть кто-то что-то в этом смыслил. И какой-то человек сказал: «Время вернуться в Нассау». Он произнёс это таким тоном, словно все они оттуда начали свой путь. Но Теон ещё не знает: если они его не начали, всё только впереди. В Нассау, на острове Нью-Провиденс… Кажется, Александр что-то об этом месте говорил. Мэри Лу не озвучивала это, но Теон видел, что она ждёт, когда Теон попросит его отпустить. Высадить на остров, пока ещё не поздно, и броситься на поиски Александра, хотя он так в этом плох… И если бы не было Мэри Лу, он бы так, скорее всего, и сделал.