белый ритм

Чимин любит вспоминать о некоторых вещах порционно, хотя отдаваться воспоминаниям также бесполезно, как возвращаться к увиденным снам. Вспоминая о детстве, он думает о запахе свежего хлеба или о яблоках, которые любила есть его тетя. Он никогда не называл ее матерью, но она того и не требовала. От ее волос всегда пахло шампунем на травах. Вспоминая о школе, он думает о первых попробованных сигаретах. Вредная привычка так и не прижилась, но до сих пор иной раз приятно купить пачку и посмаковать эту слабость. Его первыми сигаретами была пачка красного мальборо. Он не курил с остальными, отходил подальше, чтобы не быть категорией «за компанию». Вспоминая о «белом ритме», он думает о Юнги. Чимин старается не вспоминать о деталях их знакомства или о том, как в итоге они разошлись. Чимин, думая о Юнги, вспоминает его руки. Те узловатые пальцы с жесткой кожей, но прикосновения были такими нежными, такими мягкими. Такими обходительными. Чимин любил укладываться щекой на его ладонь и засыпать так, в ощущении порядка и спокойствия. Чимин любил его смех. Шершавый и глухой, совсем не игривый и не ребячливый. Юнги пах как мужчина. Юнги был мужчиной во всей полноте этого слова. Он носил черное, но никогда не был в трауре. Последними цветами, которые Чимин увидел от него, были желтые розы. И это то, как Чимин возненавидел желтый цвет. После Юнги он перекрасился в черный и больше никогда не менялся. Чиминово лицо взрослело, тело крепло, но разум… Он все еще оставался в мгновении, когда Юнги подарил ему первую пару кожаных перчаток. Юнги знал все нюансы его тела. Знал, на какие точки надавить или как переключить режим. Он знал, что Чимин боится грозы. Знал, как Чимин любит завтраки. Знал, как важно для Чимина планировать их секс. Он разворачивал Чимина как подарок, когда сам Чимин был просто мешком с дерьмом. Юнги не был первым мужчиной, но был самым невероятным. Самым потрясающим. Был родственной душой. Он улавливал малейшие колебания в звуке дыхания, потому что всегда был прекрасным музыкантом. Не отличным. Прекрасным. Невозможным в высшей степени этого слова. Глупо пытаться отрицать тот факт, что Юнги был идеальным вариантом для первой влюбленности. И сердце Чимина с неожиданной жадностью ухватилось за возможность быть влюбленным и быть любимым в ответ. Юнги был лучшим в его жизни. Той самой любовью, с которой ты можешь столкнуться, вероятно, только единожды за всю свою жизнь. Если бы у Чимина было нечто, чем он мог пожертвовать ради жизни с Юнги, он бы отдал это. Без раздумий. Но легко рассуждать об этом сейчас. После всей этой драки. После стольких слез, стольких психологических самотравм, которые он нанес. Юнги ненавидит его. Он сменил страну. Наверное, сменил предпочтения и заново научился доверять людям. Наверное, Чимину стоило выйти из игры или покончить с собой. Он запивает мысли о кончине шоколадным молоком и думает, что, наверное, шоколадное молоко стоит того, чтобы жить. Если он не будет думать о мелочах таким образом, он вздернется. Всегда проще сделать пирсинг, а не обратиться к кому-то за помощью. Иногда Чимин просыпается уже уставшим. Не отрывая головы от подушки, он думает, что делает миру одолжение тем фактом, что просто открывает глаза. Он из той породы людей, что искренне не верит в лень, но свято бережет смысл слова «утомленность». Устало есть, устало писать от руки, устало пялиться в телевизор. Приевшийся набор обыденности, вызывающей раздражение. Вероятно, будь он умнее, уже взялся бы за какую-нибудь практику по увеличению коэффициента продуктивности. Но он остается собой. Непритязательной версией себя утомленного. Иной раз кажется, что ты страдаешь от безделья. Интересное выражение, думает Чимин. «Страдать от безделья». Три слова, смысл которых так сильно зависит от одного маленького ударения. Страдать от того, что тебе нечем заняться, или маяться от бесконечной тоски по тому, что в перспективе могло заинтересовать тебя. Иногда ты состоишь из безумно простых вещей, но тебе нравится делать их сложными, ведь только так можно придать чему-то значимость. Придать значимость самой жизни, чтобы она из абстрактного и пространственного определения превращалась в нечто ощутимое. Мы в вечном поиске, в вечном желании выявить у себя патологии. Сахар и специи, и только так мы можем ощутить себя более сложными, оттого и более пригодными к жизни. Иногда Чимин просыпается уставшим, потому что его мозг судорожно подкидывает и одновременно с этим давит все, что можно отнести к категории личных «хотелок». Мелочи или вещи покрупнее, все то, что он хочет исключительно для себя, для своей натуры. Все то, что не получает, потому что запрещает или потому что недостаточно хорош. Будто в мире существует отметка «тебя хватит», чтобы взять нечто. Кусок побольше или целый именинный торт. Никакого поощрения в клетках этого тела. В тот день он забрал папку с собой, хоть и поднял ее не он сам. Тэхен всучил ее в тот момент, когда Чимин был готов выйти из кабинета. Находившись прямо на пороге. На той незримо прочерченной границе, когда он все еще может сказать нет. Может отвернуться. Может бросить. Может отказаться, будучи подкрепленным воспоминаниями. Но он принял папку. Взял ее, разглядывая лицо Тэхена и замечая там так много доверительной надежды. Кредит доверия или символический обмен и смерть. Словно в момент, когда Чимин принял решение взять папку и заняться делом, он просто оставил свой отпечаток под длинным перечнем причин, по которым его можно считать дерьмовым человеком. Или обычным пилотируемым душой костюмом из мяса и костей. Чимин знает, что жизнь не может быть идеальной, знает, что удовольствие — это процесс, а не результат. По правде говоря, Чимин знает много вещей. Из разряда тех, что не натянешь на себя и не назовешь своим умозаключением. Он знает о серенаде Смита из «Пертской красавицы» или о том, что сломанные часы бывают правы дважды в день. Его часы ходят. Он стоит посреди кухни с миской овсяной каши с фальсификатом клубники и смотрит на стрелки. Вероятно, это начало конца, и он уже опоздал. Чимин хмурится. Звучит неплохо, нужно поделиться этим с Хосоком. Он выходит на улицу только для того, чтобы купить цветы. Въедливо выбирает, отворачивает недовольный нос. Юнги нравился этот нос. Юнги нравились глаза. Юнги говорил, Чимин не может носить корону, держа голову настолько опущенной. Иногда он заставлял Чимина смотреться в зеркало с задранным им же подбородком. Было столько мелочей… Так много всего того, что Юнги пытался привнести в его жизнь, а Чимин превратил это в пепел. Он собрал все прекрасное, что было между ними, в самом центре комнаты, полил это бензином и поджег. Не так сложно чиркнуть спичкой, как кажется. Сначала ты принимаешь деньги, а потом принимаешь тот факт, что с этого момента только объятия смерти могут успокоить тебя. Его никто не учил выбирать цветы правильно, но приобретать некоторые навыки — единственное, что остается на этом поле нелепой брани. Яркие зеленые листья — без жухлостей и темных проплешин, плотный, негнущийся стебель. Цветочная серединка того же цвета, что и все лепестки — не бледнее и без темных пятен. И как только хризантема осыпается, это значит, что больше никаких цветов не будет. Изысканная, свободная, прекрасная, простая. Если и цветет осенью, то всецело забирает это время себе. Возможно, цветы — это единственное поучение в радости, которое осталось Чимину. В этом — за исключением нелепых малостей — и заключается большая часть его печали. Когда ты разрабатываешь для себя систему или целый ряд систем, следить за уровнем своего состояния действительно куда проще. Жирная еда, литература или душ, но ты привыкаешь к систематическому выполнению бытовых задач. Если одна из задач системы вылетает, ты можешь наглядно убедиться в том, что произошел не просто сбой, а потенциальный снос твоей заскорузлой стабильности. Все просто. Пока Чимин наслаждается — или пытается насладиться — горячей водой, все на самом деле не так плохо. Неудачный день, неудачная неделя, неудачный месяц, неудачный год. Всякое может быть. Поднатужься немного, отойди от плана. Уйди в сторону. Подтащи одеяло. Спрячься. Так все обычно и кончается. В тишине, тьме и теплоте. Он знал практически все о современной истории предприятий и совершенно ничего не знал об организации отношений с ним. Не знал, как быть тронутым или любимым, как быть окруженным чувствами и не быть за это наказанным. Тоска — проникновенное чувство, и оно впитывалось в его кости вместе с риском услышать, что все это время они не были любящими и любимыми. Что они были просто незнакомцами. Чимин представлял, как Юнги раскрывает свой развязанный бантик губ — те кусочки плоти, делающие Чимина богачом по части душевных смятений — и на выдохе говорит: — Возможно, эксперимент — это не только то, что было между тобой и наркотиками. Говорит: — Это то, что было между нами. То, как он расстраивал Юнги, — это момент, когда Юнги отворачивался от него, поглаживая короткие волосы на затылке. Как бы говоря: «Ты можешь попытаться зализать рану, но ты уже пронзил меня насквозь». Ты ранил меня в ту минуту, когда все, что мне нужно было от тебя, — это пальцы под теплым одеялом. И Чимин лежал позади Юнги, давясь от жары. И ловил себя на мысли, что он совершенно бесполезен. Иногда он страдал от собственного языка. Ему хотелось быть аллергичным на слова. Они — компонент, который способен угрожать ему. Угрожать им. Они не невинные, когда Чимин пересекал черту или терял себя в отговорках злости. Они, некогда укорененные им как средство выражения заботы, превратились тогда в рак кости. Вредные, богомерзкие, слетающие и полосующие. Стыдливые и пристыженные. Юнги уходил спать — от Чимина подальше, в песок помягче чиминового гравия. И в момент, когда Юнги целовал его на ночь, Чимин понимал: он и есть тот самый незнакомец. Ничто не бывает идеальным, но Чимину нравилось думать, что только иногда. Перед тем, как уговорить себя взяться за пристальное изучение содержимого папки, он посидел над цветами, поласкался с лепестками. Перекусил. Подумал о том, что следовало захватить бутылку пива. Перекурить. Или просто заняться чем угодно, лишь бы оттянуть момент погружения. Несколько пропечатанных листов — сухие данные вроде возраста, конкретики в сфере деятельности. Серия мест периодических посещений. И ряд фотографий. Из книжного магазина, возле ресторана, около машины. Чимин прощупывает впалые контуры чужого лица. Мужественный, но мягкий. Курящий, но не от раздражения или подавляемой злости. Везде очки, ни одного плоского намека на форму глаз. Простой. Чимин берется за стикеры и ручку, чтобы обозначить ясные моменты. Дорогим не удивишь: одежда без бирок и опознавательных черт знаменитых брендов. Большие куртки, футболки, толстовки, штаны, выглядящие мягкими. Все светлое. Все удобное и легкое. Ничего требовательного или притязательного. На фотографии у озера Намджун сидит на ступеньках с книгой в руках. Рядом кофе и пачка сигарет. Чимин разглядывает синий кэмэл. Это озеро он знает. И приуроченную к нему парковую зону — тоже. Стоит наведаться. Прогуляться, осмотреться. Разведать чужую территорию, как и сделать фотографию без ведома фотографируемого, — в одинаковой степени проникновение в личное пространство. Приблизиться к чему-то, чтобы разрушить это, а после любоваться светом давно почившей звезды. На словах все кажется таким простым, неотягощенным наличием персональности. Нацепить маску, втереться в кожу, прощупать стержень. Надавить на точку между позвонками, чтобы покорить и склонить, а затем перекрыть кислород. Чисто, аккуратно, быстро. Ничего личного. Ничего персонального. Чимин никогда не видел мир вокруг себя пластиковым, но и настоящим он ему не казался. Новый картон или потрепанный картон, все окружающее было всего лишь аппликацией. Наверное, когда Чимин был маленьким, он слишком часто любил что-то мастерить. История кончилась тем, что Чимин создал целый мир из бумаги и дерьма. Он не любит вспоминать себя ребенком, потому что тогда все было куда более веселым. Однообразность существовала только в глазах взрослых. Но со временем случается что-то, что полностью отбивает у ребенка желание к познанию. Мир становится если не понятным, то очевидным. Твои родители перестают быть всевышними созданиями, творящими магию двадцать четыре часа в сутки. Ты перестаешь воспринимать их слова на веру. И все, что ты когда-либо вымучивал из мечт, становится трухой при столкновении с реальными обстоятельствами. Сидя в парке у озера, Чимин вспоминает о тете. Вспоминает ее привычку намывать посуду в моменты пиковой раздражительности. Она разрешала Чимину сидеть рядом и выдавливать моющее средство на губку. Они не разговаривали до тех пор, пока она не снимала напряжение, но Чимин никогда не чувствовал давление. Она молчала, но позволяла ему быть в районе своего пространства, и это лишало их всяких дистанций. Она разрешала ему совать нос в кастрюли и сковородки, пока готовила. Она просушивала его волосы после ванны. Она мазала ему щеки кремом. Она подстригала ему ногти. Она учила пересаживать цветы. Она давала ему вино на пробу. Она добавляла лимон в кофе, и это было отвратительно на вкус в любое время, но не в ту минуту, когда Чимин был с ней. Она состояла из историй о любви и любви к кулинарным рецептам. Она была невероятной женщиной. Она была всем, что он мог иметь. Иногда вселенная посылает тебе подарок, полный доброты, и не отнестись к этому с должным уважением было бы неблагодарностью. Чимин был хорошим ребенком. И ни о чем он не жалеет больше, чем о том, что он так и не успел назвать ее мамой. Он чешет глаза, запускает пальцы в волосы и поднимает лицо к небу. Воспоминания о ней — это локация, которая всегда должна быть закрытой. Если он выпустит это, он не сможет отгоревать правильно. Его тетя, его любимая женщина с самыми волшебными в мире глазами, стоит самой чистой скорби. Чимин отвлекается на девочку, что верещит неподалеку. Она заливается звонким смехом, пока бежит от рук мужчины. Наверное, ее отец; наверное, ее отчим; наверное, ее дядя. Мама сидит на лавке с мазком мягкой улыбки. Пудровый изгиб. Она смотрит на сцену с любовью. Ни капли волнения в момент, когда мужчина подхватывает девочку и поднимает ее в воздух. Вот она, святая простота детства: когда ты взлетаешь, ты не спрашиваешь, как это вышло; ты позволяешь себе лететь, расправив крылья. Их не отнимет ни одно падение. Ни одно разбитое сердце. Она верещит так громко, так пестро и так радостно. Все, что нужно взрослому Чимину, находится на земле. Но все, что нужно этой девчушке, — это дотянуться до ветра и схватить его за хвост. Прелесть детства, думает Чимин, заключается в вере, что твои родители чудесным образом помогут тебе во всем. Чимин вспоминает пляж. И как тетя бежала с ним, пока он пытался догнать солнце на закате. Он нехотя рассматривает людей вокруг. Кто-то довольный, кто-то — не очень; кто-то спешит, кто-то — прогуливается. У Чимина не возникает интереса подумать о том, кто и какой жизнью живет. Люди совершенно невпечатляющие, думает Чимин. Он поднимается с лавки и идет в сторону озера, когда звонит Тэхен. Тот же тон, та же суть: его ждут завтра в агентстве в качестве потенциального сопровождения. Тэхен коротко рапортует о том, что клиентка кажется довольно взыскательной. Но для Чимина они почти все на одно лицо. На ступеньках у озера, немного сгорбившись, сидит парень. Черная шапка, куртка цвета хаки. Рядом стоит кофе с наклейкой ближайшей кофейни и пачка сигарет. Чимин сверяет время и день недели: четверг, почти три часа дня. Он решает нацелиться на посещение озера именно в этот день. Нужна небольшая статистика, какие-то лично им внесенные данные. То, что ему передали в папке, кажется однобоким: бары, магазины, пекарня. Внесение корректив поможет оперировать ему в случае провала. Надейся на лучшее, но будь готов к тому, что все может пойти боком. Глядя на чужую спину, Чимин не чувствует ни волнения, ни трепета. Ему нужно проверить, действительно ли это тот, кого он пытается поймать. Но должен ли он делать это прямо сейчас? «Чужой спине» звонят. Он откладывает книгу в сторону, чтобы найти телефон. Он лезет из одного кармана в другой. Чимин подходит ближе. Он нерасторопен. Он немного растерян. Он лезет в сумку у ног. Карман, снова карман, еще один. Чимин ощущает ухмылку на собственном лице. Чимин опускается к земле и кладет свой телефон под ноги. Он слушает его голос. Ровный, спокойный, никаких интонационных скачков. Чимин не уверен, тот ли это, кто ему нужен. Таким голосом, как у «чужой спины», обычно говорят: «Пожалуйста, потанцуй со мной в темноте». Такому голосу сама любовь к лицу. Чимин сидит над своим телефоном и ждет. И как только «чужая спина», уложив пожитки, начинает подниматься, Чимин тянет руку к своему телефону. Он встает ровно в тот момент, когда Намджун, так неимоверно сильно возвышаясь, проходит рядом. Чимин выхватывает лицо «белого ритма» за считанные секунды. Возвращаясь домой, Чимин думает о скульптуре ангела смерти. О том, что бронза способна на слезы, а он — нет. Когда Чимин впервые встречает Ан Кандэ, он вспоминает о «Зеленой бездне» Сарторио. Она сидит за столом, немного задрав подбородок. Лицо овальное, сытое, черты требовательные. На удивление большие глаза, но взгляд… Взгляд кажется знакомым. Кандэ смотрит так, словно знает, что перед тем, как сесть за стол, ты мастурбировал. И тайна твоя заключается не в факте мастурбации, а в том, что после ты даже не помыл руки. Она знает, что ты говоришь, когда отворачиваешься. Знает, что ты лжешь, когда улыбаешься. Такой взгляд был у его тети. Чимин даже не пытается улыбнуться. Он вздыхает, сжимает челюсти и поднимает глаза. Она, крепкая и стойкая, сидит прямо напротив. Чимин видит аккуратный наушник в ее левом ухе. Кандэ рассматривает его, пока Тэхен тратит минуту на повторное представление. Она переводит взгляд на свой телефон, единожды нажимает на экран и снова возвращается к Чимину. Чимин смотрит на нее так, словно он действительно не вымыл руки после, но в этом нет тайны, потому что в этом заключается его фетиш. Словно он любит свою сперму в качестве закуски. Кандэ наклоняет голову в сторону и говорит: — Что вы думаете о браке? Чимин на секунду поджимает губы, а после отвечает: — Это вопрос о формуле или о символе? В секунду расцвета ее ухмылки левой уголок губ приподнимается. Будто маленький крючок, который вот-вот схватит тебя за жабры. — Формула состоит из символов, — говорит она. — Да, — Чимин кивает, — и без символов ничего из себя не представляет. Когда как символ выступает независимой частью, контекст которой зависит от игры над его расстановкой. Кандэ улыбается шире. Чимин пытается разглядеть в ней символ женщины, но видит только формулу из ролей, которые Кандэ исполняет. — В конце следующей недели состоится свадьба приятелей, которые мнят себя моими друзьями. Для них брак — не формула и не символ, а нос корабля, — она переводит взгляд с потолка на Тэхена, а после — на руки Чимина, сложенные на столе. — Они думают, что чем этот нос острее, тем минимальнее сопротивление воды. — Разрезать волну, чтобы быстро и беспрепятственно добраться, — Чимин на секунду задумывается, — невеста беременна, замешаны деньги? — Деньги, в точку, — Кандэ снова улыбается, и Чимин засматривается на ровный ряд ее зубов. Она говорит, что ему нужно будет приехать по назначенному ею адресу. Там его подготовят: от костюма до прически, ему не о чем переживать. Она говорит так, словно делает одолжение. Своеобразная манера выражать себя в момент, который тебя тяготит. Перед тем, как уйти, Кандэ говорит: — У тебя прекрасные глаза. Чимин теряется. Его рот распахивается, глаза на секунду прикрываются влажной пеленой. Пока Чимин лежал на раскрытой ладони, Юнги говорил, что у Чимина прекрасные глаза. И опасность таких глаз состоит в том, что купиться на них ничего не стоит. Влюбляешься за доли секунды. Юнги говорил, это как «Зеленая бездна», где юноша тянется за русалкой, чей образ разлит по воде молоком. На самом деле сквозь ее свечение он просто тянется к болотистому дну, скрытому блеском ее золотых волос. И она разглядела его глаза за одну встречу. К его сожалению. Спускаясь в бар в воскресный вечер, Чимин хочет пиво, водку, лимон, объятие Хосока по завершении. И рассказать о том, что существует примерно пять правил тесных отношений. Он устраивается за столиком в неприметном углу. Когда Хосок находит его, Чимин уже готов ответить, как прошла его неделя. Разговор выходит односложным. Сегодня Чимин не чувствует себя заинтересованным в том формате общения, который они имеют, но. — Какое впечатление я произвожу? — спрашивает Чимин. — Ну, — Хосок улыбается и пожимает плечами, — выглядишь, как человек, который никогда не бывал на американских горках. — Я не живу ради формулы острых ощущений, — соглашается Чимин. — Ты похож на реверс… Чимин перебивает: — Обратная сторона медали из мрака и усталости? — Нет, на обратный ход. Или, знаешь, — Хосок опускает глаза в стол, и Чимин замечает небольшую складку меж бровей, когда Хосок хмурится, — как будто все движутся вперед лицом, а ты движешься спиной. Движение как бы направлено вперед, но твое лицо, все твое тело обращено в обратное движение. Не знаю. Чимин понимает, о чем Хосок говорит. Он продолжает жить, но исключительно прошлым. Каждая секунда настоящего обращается в прошлое, но каждая секунда — также часть будущего, и это будущее становится настоящим, чтобы превратиться в прошлое. Вот как направлено и действует движение Чимина. — Что мне делать? — вопрос, который Чимин озвучивает, вырывается сам собой. Чимин хмурится, когда понимает, что сказал. — Знаешь о «feel the morning on my face»? — Чувствовать себя хреново? — Да, — Хосок прищуривается, и Чимин ловит себя на мысли, что морщинки вокруг его глаз похожи на солнечные лучи, — но пока я не знал перевод, я придавал этому иной смысл. Я думал о том, что такое по-настоящему прочувствовать все утро на собственном лице. Чимин хмурится. — И я думаю, что ты, Чимин, никогда ничего в действительности не чувствовал. Ничего, кроме «чувствовать себя хреново».