белый ритм

Погода была омерзительной. Того подряда мерзости, когда ты ощущаешь себя свиньей и все вокруг в крайней степени по-свински раздражающее. Иногда такое случается. Он просыпается и думает, что хочет засунуть два пальца в рот и избавиться от утренней желчи. Он весь состоит из желчи. Его утро состоит из желчи. Его мир состоит из желчи. Он ощущает изжогу и злость. Хочется просунуть голову между косяком и дверью, а затем крепко приложить себя. Погода была омерзительной, взгляд, который падал на все подряд, был совершенно таким же. Ты выходишь на улицу и слышишь пустой треп, пока стоишь в очереди за кофе: пара девочек или пара мальчиков позади тебя с особым усердием мусолят приевшуюся тему, переливая это дерьмо из пустого в порожнее. Ты ощущаешь себя продрогшим и жадным до информационной пустоты. Ты просто хочешь сделать заказ, забрать свой горячий и переслащенный на каком-нибудь молоке и уйти. Не слушать, как один человек перед другим пытается выставить себя более сведущим в чем-либо. Это забавно, как два совершенно никчемных домашних существа полагают, что знают что-то по-настоящему. Чимин ощущает тошноту. Он представляет, как хватает болтливую девку за волосы и бьет ее лицом обо что угодно. Низ живота так сильно болит, постоянно сжатый в чем-то вроде спазма. Чиминово лицо болит. Челюсти сводит от напряжения. Ему нужно расслабиться или спрятаться под ножкой стула. Обрасти мягкой шерстью, стать маленьким, помяукать, чтобы пригладили по, а не против. Ему нужно стать кем-то другим, не собой. Ему хочется сжаться так сильно, чертовски сильно. А потом он ощущает нехватку воздуха, и это то, что его действительно пугает. Пространство превращается в шар, который Чимин не может проглотить. Он глупо распахивает рот. Его голова пытается отсоединиться от тела, а человеческий гомон этому только сопутствует. Болтливая девка спрашивает, нужна ли ему помощь. Он опускается к полу на корточках, закрывает глаза и думает о том, что на пляже всегда было много воздуха и ничего из того, что может его замкнуть. Пусть и не сразу, но все прекращается. Остается только мелкая дрожь, какая бывает, когда попадаешь под дрянной дождь. Тот, что оставляет запах промокшего пса. На улице, сидя у аллеи мелких ремонтных лавочек, Чимин думает, что знает свою историю до отвращения. Поначалу он повторял ее про себя столько раз, что за годы стало тошно. Со временем вылизывание деталей вызывает скупость, а она в свою очередь — желание экономить время. Он знает, что именно должно быть в повествовании, чтобы удержать внимание. Он был и рассказчиком, и слушателем для себя самого так много раз, а кто много рассказывает, тому и много расскажется. Всех интересовало бы, что именно он сделал с Юнги. И кто хотел, чтобы Юнги был пойман. В чем смысл и каков мотив. Но как они встретились? И как разошлись? Что случилось между? Пространство сотрясается вопросами, на которые больше не хочется отвечать. Остается только вздохнуть. Отобрать у себя возможность говорить, но напоследок крикнуть в пустоту. Внутри звенит. Возможно, эксперимент — это не только то, что было между Юнги и Чимином, но между Юнги и наркотиками. Бывают дни, когда Чимин чувствует себя по-странному глухим к миру: к улицам, к людям, к животным и даже к цветам. Не то чтобы он знает, на каком языке говорят цветы. Наверное, на языке прекрасного; наверное, на языке печали. Цветы живут не так уж и долго. Прямо как любая из форм любви, доступная для человеческого постижения. Бывают дни, когда Чимин ощущает все вокруг картинным. Будто столкновения постановочны, а обыденность — выверена кем-то сторонним. Люди проходят мимо него строго в том порядке, в каком им следует проходить. Дети кормят птиц. Дети в этом смысле самые невероятные: их так тяжело заставить играть на камеру, которой никому не видно. Возможно, камера прячется в глазах Чимина. Актерский состав, ориентированный на него одного. Ничего о комплексе бога или мании величия. Бывают дни, когда тебе просто сложно взяться за свою работу. Или за то, что ты делаешь обычно. Или за то, что приносит тебе удовольствие. Ты можешь скрыть это за ленью, но иногда во всем этом скрывается слишком много страха. День — чистый лист, но порой тебе неимоверно сложно начать писать. Ты отодвигаешь это так далеко как можешь, заполняя промежуток чем-то никчемным. Вроде страданий по себе. Вроде безделья. Тяжело слушать музыку, когда каждая песня не та. И так во всем. Тяжело жить, когда каждый день не тот. Когда начинается дождь, люди вдруг становятся быстрее. Не у всех есть зонты, не у всех есть капюшоны. Люди передвигаются мелкими шажками — торопливыми и немного сбитыми. Чимин чувствует, как начинают намокать его волосы, но спохватывается не сразу. Черт с ними, с волосами. Пальто понемногу впитывает влагу. Скоро ему станет зябко и противно, но дело в том, что ему зябко и противно везде. Его тело состоит из слез и мора. Мертвый человек мертвого бога. Что он может чувствовать? А кроме обездоленности? Наверное, он заелся. Живет слишком уж ладно и складно. Он словно бы пытается ухудшить свою жизнь, чтобы устроить какой-то переворот. Революцию. Перемены не случаются от хорошей жизни, говорила его тетя. Она была умной женщиной. Красивой, любящей и неподражаемой. Маленькая эмоциональная ревизия. Небольшой перебор чувств, перепись ощущений. Когда он возвращается домой, ему до жути сильно хочется сказать что-то вроде «я дома». Сказать это кому-нибудь кроме себя самого. Хочется, чтобы кто-нибудь спросил, не сильно ли он замерз. Не проголодался ли он. Не набрать ли ему теплую ванну. Все это такие простые вещи, но оказалось, что не все способны подобной простотой располагать. В день, когда он должен сопровождать Кандэ, Чимин просыпается от головной боли и тошноты. Ощущение, будто он выхлебал вчерашним вечером целое море. Он пытается осилить стакан воды, но в итоге его рвет прямо в раковину на кухне. Выташнивает слюной и желчью. Словно это естественная реакция организма на бесконечную и крайне быструю смену масок. Ты должен изображать человека, изображать друга, изображать партнера, изображать работника. Ты должен что-то изображать. Каждому обстоятельству — свое лицо. Когда ты находишь богатство в собственной мечте, каким должно быть твое лицо? Маска, которую Чимин никогда не сможет на себя примерить. Все его приготовления начинаются с приема душа, а заканчиваются скорым бритьем ночной щетины. Лицо гладкое, кожа — пустыня, не знающая оазиса. Тяжело не быть человеком, а быть собой. Когда человек ломается, какой звук он издает? Это не хруст первого снега, думает Чимин. Не звук, когда в последний раз надкусываешь печенье, приготовленное человеком, который вот-вот умрет. Наверное, это крик. Чимин немо распахивает рот, глядя на себя в зеркало. Никакого звука. Совершенно непоколебимая тишина. Значит, он недостаточно сломан. Его так чертовски тошнит. Когда он выходит из дома, перед ним уже стоит машина Чхве Ушика. Черная глянцевая клякса — маркая как труп мушки, размазанной по стене. Бросается в глаза, требует внимания и вместе с тем отпугивает. Терапевтический эффект, возможность, до которой ты не сможешь дотянуться, если не найдешь богатство в собственной мечте. Возможно, мечта Ушика была наторгована чьим-то телом. Возможно, было множество тел. Чимин открывает дверь и садится позади пассажирского сиденья. Потому что на пассажирском — всегда и ни разу не выбиваясь из графика — лежит букет свежих цветов. Чимину следовало бы сесть за водителем, ведь в случае чего так выше возможность выжить в аварии, но есть свой шарм в том, чтобы умереть вместе с цветами. — Доброе утро, — Ушик здоровается, глядя в зеркало заднего вида, — выглядишь не особо. — Считай, что я всю ночь шил костюм в одиночку, — Чимин закрывает глаза и сосредотачивается на совершенно бесцветном парфюме Ушика. Если быть честным, Ушик — это богатство чьей-то мечты. Хорошо сложен, приятен на лицо, одарен в беседе. Он никогда не торговал своим телом, но был хорош в тонкостях и нюансах организации розничной торговли. Он добр и мягок, пока это необходимо в присутствии кого-либо. Ушик каждые два дня привозит Тэхену свежие цветы, но Тэхен никогда не был достаточно внимателен. Или просто не хотел видеть то, что лежит прямо у него перед носом. Ушик романтичен. Безбожный романтик, не нуждающийся в ответе чужого сердца. Словно ему достаточно того факта, что он сам кого-то любит. Человек, наполненный искренним и чистым чувством. Чимин думает, такие долго не живут. Чимин и Ушик до определенного момента не имели особо тесного контакта. Для Чимина он был слишком большим и слишком серьезным, похожим на тот тип людей, которые не выносят даже мысль о чьей-то ошибке, не говоря уж о собственной. Когда в их агентстве было не так много сотрудников, Ушик занимался доставкой и забором каждого. Ушик — это «Точка А» в телефонной книге Чимина, потому что с него всегда все и начиналось. Чхве Ушик как отправной пункт в мир, где ты — пыль, оседающая на деньги. Один из клиентов не был мягким и вежливым. Ушик забрал Чимина избитым и израненным. Разговор был коротким: Чимин маленький и робкий, чтобы уметь за себя постоять. Первые несколько месяцев Ушик тренировался вместе с Чимином. Следил за его питанием, распорядком и настроем. Они мало говорили, не тратили время на попытки втереться друг к другу в доверие. Чимин поднабрал в весе и в мышечной массе, и Ушик передал его в руки человека, который однажды сказал: — Если ты хочешь быть особенным, действительно особенным, то просто будь собой. Квон Хеку всегда умудрялся подбирать правильные слова. Он знал, что говорить и с какой интонацией, чтобы человек понял, что Хеку имел в виду. Словно он читал людей, распознавал их поломки по звуку, неслышимому обычному уху. Своего рода собака-поводырь в беспросветной заднице эскорт-планеты. Всех мальчиков и девочек, которых когда-либо избивали клиенты, рано или поздно передавали Хеку. Он сам был духом, закованным в латы, и других старался научить тому же. «Латы» Хеку звали Ан Хеджин. Чимин касается век. Жутко хочется вдавить глаза внутрь. Чтобы не смотреть на мир, не смотреть на себя, не смотреть на свою работу. Когда ты постоянно кого-то подводишь, откуда у другого человека берутся силы на веру в тебя? Чимин может бесконечно осуждать себя за прошлое, но другие говорят, мол, что сделано, то сделано. Простая фраза, снимающая с него столько обвинений. Раскаяние необязательно должно быть искренним, да и кому какая разница. Ведь что сделано, то сделано. Когда твоя работа время от времени состоит в том, чтобы сжигать чужие дома, люди начнут узнавать в тебе поджигателя. Особые люди, с особой проницательностью. И рано или поздно, но все твое существование сведется к одному моменту. К моменту, когда ты сжигаешь чей-то дом. В действительности это так и выглядит. Чимина попросили въехать в дом, который звался именем Юнги. Расположиться там. Создать уют. Свить гнездо. Он создал в этом доме отдельную зону зависимости, в которой чертил взлетные полосы зарплатной карточкой. Он танцевал пьяным, он ронял сигареты на ковер. Но все это случилось не сразу. Сначала он присматривался, прислушивался, принюхивался. Искал подход к половицам, что дышали под его ногами, и к стенам, что смотрели на него во все глаза. Этот дом был живым, и первое время приходилось уважать чужие правила. Чимин обливал его бензином медленно. Делал вид, что проливал джин с тоником. Делал вид, что заправляет машинку кондиционером для белья. Делал вид, что из крана течет вода. Было так чертовски много моментов, когда он «делал вид». Готовясь к поджогу, он не удосужился захватить спички или зажигалку. Он нашел свой способ. Он сел в центре гостиной на стул. Волосы мокрые, одежда — тоже. Он облит бензином. Он растерян, разбит и ранен. Мурашки бегут по коже от страха. Наверное, должно быть во всех людях что-то такое, что способно предупредить их о собственной смерти. Наверное, организм должен пытаться себя защитить. Когда он начал плакать, его тело стало теплым. Взрыв раздался, когда он закричал. От боли, от унижения, от тонны тротиловой ненависти. Вот, что он сделал с Юнги. Он влез в его сердце, втерся в доверие, а после подорвал изнутри. И подорвался сам. У всех такое случается. И у всех, как полагается, есть несколько шансов, чтобы восстановиться, начать жить заново. Открыть свое сердце после большого и чистого прощения. Но кто он такой, чтобы себя прощать? Он всего лишь тот, кто поджигает дома. Войдя в дом Ан Кандэ, он сосредотачивается на том, что ему полагается делать. Она пьет вишневое пиво из винного бокала. В этой госпоже никакой грации, но чтобы это выяснить, нужно видеть, как она танцует. Но Ан Кандэ не танцует совсем. Чимина красят, малюют, приводят в божеский вид. Вручают костюм бордового цвета. Почти такой же, как на его клиентке: только ему досталась рубашка, а она в жилете на голое тело. Она касается его подбородка, приподнимает голову и пристально рассматривает макияж. — Пай-детка, — говорит она с усмешкой — беззлобной и почти обожающей. — Прекрасные глаза. — Как мне к вам обращаться? — Просто делай то, что хочется, — она отпускает его подбородок и садится на стул, где ее тоже готовили к празднованию чужих счастий. Он пытается прочесть ее. Пытается разобраться в мрачном блеске ее увядающих глаз. Она выглядит не так, как когда пришла, чтобы купить его. Сейчас она поникла, но очень пытается держать планку. Она пьет, чтобы чувствовать себя спокойнее. На ее руках свежий маникюр, но заметно, как она пытается сдерживать себя, чтобы не портить лак. Она прекрасно выглядит в костюме. Чистопородистая и несчастная, Ан Кандэ, как позже выясняет Чимин, отправляется на свадьбу женщины, которую когда-то — а может, и сейчас — любила всем своим чернильным сердцем. Они садятся в машину, помощница Кандэ за рулем. Кандэ постоянно смотрит в окно, и Чимин кладет руку на ее бедро. Без намеков и нюансов. Простое прикосновение, обошедшееся ей в кругленькую сумму. Она вздыхает, смотрит на его пальцы. — Когда-то я чувствовала себя готовой отдать ей все, что она только может пожелать. Отдать последнюю пищу, последнее чувство, все, что она захочет. А ей просто было нужно внимание такого человека, как я. — Какого? — Чимин рассматривает ее профиль: челюсти не сжаты, прямой нос, выкрашенные ресницы, милое ушко с пирсингом. — Гениального, — Кандэ смотрит на него. — Нарциссы питаются гениями, ты знал? На завтрак, обед и ужин. Рты у них такие же большие и руки такие же загребущие, как и у всего мира. Мир питается гениями. Все, что тебя окружает, — это продукты гениальности. Плоды творений тех, кто додумался раньше остальных. — Быть находчивым не значит быть гениальным. — Она, — Кандэ делает особый акцент, — была находчивой. И она думала, что заметила меня раньше остальных. Открыла всему миру, взяв за руку и проведя через тернии. Высокопарная сука. Чимин улыбается. Он не слышит ненависти в ее словах. Рефлексию — да, но не ненависть. Не любовь, но ее мерклый пережиток. Кандэ берет его за руку. Мягко и осторожно, будто Чимин сделан из ваты, и она может навредить его форме. На самом деле Кандэ прилагает много сил, чтобы не ломать все то, что ее окружает. Она писатель. Она привыкла прилагать некоторую силу, когда бьет по клавишам. Ее натруженные пальцы, ее сухая кожа на руках — все это следствие продолжительных и самоистезательных выписываний. Но она прикасается к Чимину как к чему-то, что она не хочет разрушить. Возможно, Чимин всю свою жизнь движется к тому, чтобы быть уничтоженным. Когда они прибывают на свадьбу, Чимин раскрывает рот. — Ты не знала о цветах свадьбы? — он оглядывает людей в бежевом и черном. — Знала, — она стервозно улыбается и, поправив пиджак, предлагает Чимину взять ее за локоть, — но в этом и был весь смысл, пай-детка. Чимин коротко смеется. Это забавно: они — два бордовых пятна на этом празднике рождения новой семьи. Он берет ее под руку, когда они следуют к столу. Когда встречают ее случайных знакомых из давно забытого и пыльного прошлого. Когда они подходят к невесте. На ней то ли беж, то ли крем. Чудесное платье по ее тонкому стану. Кандэ на фоне нее рослая, крупная, массивная. Тупая работа мастера, но недешевая огранка. Они обнимаются. У невесты горят глаза. Кандэ что-то шепчет ей на ухо, и та кивает — довольно и смущенно. — Твой мальчик? — спрашивает невеста. Чимин протягивает ей руку, и она вкладывает в нее свою ладонь. Он наклоняется, но не касается ее кожи, поцелуй ведь можно и изобразить. Сделать вид. — Надеюсь, ваш союз будет долговечнее последнего ноутбука Кан-и, — он улыбается, стараясь казаться мягким и невинным, — а он не прожил и года. Улыбка невесты подрагивает. Она стреляет глазами на Кандэ, но та только пожимает плечами. Когда они отходят в сторону, Кандэ посмеивается. Он не дает ей напиться, как она и просила. Следит за тем, чтобы она ела. Держит ее за руку, когда невеста произносит речь. Он приобнимает ее, когда она немного наваливается и говорит, что ей нравится, как «Кан-и» звучит. Она изворачивается, смотрит ему в глаза. А взгляд такой знакомый. Такой ясный, но утомленный. Чимин целует ее в лоб, делает вид, что заправляет выбившийся волосок из ее прически за ухо. Когда приходит время делать фото, Чимин на каждом кадре в профиль — целует Кан-и в висок, пока она, улыбаясь, смотрит в сторону. Иногда в жизни все действительно сводится к одному моменту. Ты можешь судить или быть сужденным, но все уже там, где оказалось. Что сделано, то сделано. Играет песня, под которую Кан-и когда-то танцевала со своей любовью. Она тускнеет и прикладывается к бокалу. Чимин касается ее руки: — Хочешь отвлечься? — Предлагаешь наркотики? Он качает головой и поднимается, чтобы вместе пойти потанцевать. По большей части они дурачатся. Иногда Чимин делает вид, что играет на гитаре, а она смущенно и скованно отнекивается от того факта, что они знакомы. Она практически не танцует. Он обнимает ее, не в ритм песни раскачивает из стороны в сторону. Когда отстраняется, берет ее лицо в свои ладони. Трется своим носом о ее. Целует в уголок рта. Он утешает ее. Он соболезнует ей. Он сочувствует ее разбитому сердцу. Она целует его целомудренно и недолго. Гладит его плечи и говорит: — Ты хорошо поработал сегодня. И она не хочет его отпускать. Она спрашивает, может ли продлить вечер, и Чимин связывает ее с Ушиком, чтобы договориться об оплате, провести транзакцию и… Она покупает Чимина на всю ночь. Чимин дает свое согласие. Они едут в клуб, потому что Кандэ хочет текилы. Она пьет две рюмки подряд, а потом Чимин тащит ее танцевать. Она прижимает его спиной к своей груди, держит за талию. Это не столько танец, сколько попытка притереться. Она трогает его в рамках приличия, он касается ее в границах дозволенного. Никто не нарушает правил, хотя все их движения намекают на это. Они просто целуются, но после каждого раза Кан-и смеется. Ее смех пусть и глушит музыка, но Чимин словно бы слышит его: громкий, звонкий и отвратительный. В той степени отвратительный, когда ты тоже начинаешь смеяться, потому что это звучит заразительно. Они едут к ней, по пути забирая еду из забегаловки. Она просит его снять пиджак и рубашку, но не просит переодеться. Они едят на диване. Она капает соусом на свой жилет и закатывает глаза. — Почему ты выбрала именно меня? — не удерживается он — все-таки тоже выпил. Она наскоро вытирает рот салфеткой перед ответом: — Ты был похож на меня, — она проглатывает разжеванный кусок, — похож на женщину. Чимин перестает жевать, немного хмурится. У него сладкое лицо, он не удивлен. Он думал, что она купила его из-за глаз. Он думал, что Юнги влюбился в его глаза. — Знаешь, ты заставляешь дьявола бежать. Угощаешь его ядом просто потому, что это весело. Против тебя выступает целая армия ублюдков, и ты слышишь хруст сломанных костей, но ни одна из них не принадлежит тебе. — Это то, что делают женщины? Заставляют дьявола бежать? — А еще смотрят, как рушатся империи. Штурмуют ворота, сотрясают стены. С женщинами не делятся, поэтому они забирают все сами, — она окидывает понимающим взглядом его лицо, — и ты тоже делаешь все это. Ты так же плох, как плохи женщины. По всеобщему признанию. Но и ты, и я… Есть много способов, как дать просраться дьяволу, и мы знаем каждый из них. — Если ты хорош в том, чтобы быть плохим, то просто будь, — говорит Чимин. — Чимин, — она улыбается, — будь таким плохим, каким только сможешь, и пусть они попробуют остановить тебя. Они доедают в тишине, а потом она позволяет ему осмотреть ее квартиру. Много книг. Так много книг. Мертвые письма мертвых людей. Кандэ стоит рядом, пока Чимин осматривает полку с книгами ее авторства. Она не выглядит особо зазнавшейся. Не выглядит довольной или сытой. Она просто смотрит на свои книги, а Чимин смотрит на нее. Касается ненавязчиво ее плеча, чтобы обратить на себя внимание. И когда она поворачивается, он снова ее целует. Медленно, тягуче, со вкусом. Трогая ее плечи, он едва-едва запускает кончики пальцев под края ее жилета. Она гладит его затылок, гладит шею и отстраняется. Не выглядя даже на процент заинтересованной в процессе. Словно она целовалась для Чимина, а не он для нее. — Ты здесь не для того, чтобы трахнуться со мной, — она берет его за подбородок. — Я дам тебе одежду, и мы ляжем спать. Как только она отворачивается, Чимин задает логичный вопрос: — Тогда зачем? — Я просто не хотела ужинать в одиночестве, — она пожимает плечами. Он переодевается, и они ложатся в одну постель. Он двигается ближе, и она перекладывается на спину, чтобы он мог подлезть к ней под бок. Это она его обнимает. Гладит по волосам, гладит по плечу. — Скажи что-нибудь, что мог бы сказать только писатель, — просит он перед сном. — Уродливые, искалеченные, увядшие и отвергнутые намного опаснее в своих вожделениях, чем счастливые и здоровые, они любят фантастической, горькой, губительной любовью и ни одна земная страсть не бывает столь ненасытной и столь отчаянной, как безнадежная, безответная любовь этих пасынков создателя, которые видят смысл в жизни лишь тогда, когда могут любить и быть любимыми. Чем глубже бездна отчаяния, тем яростнее вопль его души, жаждущей счастья. Чимин поднимает голову: — И это ты написала? — Нет, — она смеется, — это Стефан Цвейг. Утром его будит помощница. Она предлагает ему завтрак и кофе. Смакуя вкус омлета, он разглядывает книгу, которую ему оставила Кандэ. На форзаце номер телефона и адрес ее дома, подпись: «Не нужно быть особенно привлекательным, чтобы быть одаренным судьбой». Чимин думает о том, с какой сложностью подбираются слова, пакующиеся в книги. Есть особый соблазн в том, чтобы использовать всякие умности, или особый соблазн в том, чтобы сделать все предельно поверхностным. Но когда ничего не складывается так, как тебе угодно? Сколько попыток предпринимается, пока механизм превентивности не начнет работать? Чимин думает, здесь хороши дети. Десять неудачных попыток не убедят их в том, что и одиннадцатая будет таковой. Они с вероятностью в миллион процентов даже не вспомнят, что первые десять уже были совершены. К счастью, детское не наполнено ничем взрослым. Это многое делает менее жутким. Он ходит к ступенькам того озера так часто, как только может. Он покупает сигареты и кофе, находит старую дешевую зажигалку. Наверное, он не оставляет попыток, чтобы при случае иметь возможность хоть как-то оправдаться. Он использует наушники в качестве импровизированного купола. Маленькая перегородка между ним и теми, кто может попросить у него сигарету. Фактически он часами пялится в одну и ту же страницу книги, не разбирая ни строчки. Ему и не нужно. Кандэ дала ему книгу, что приятно ложится в руки, но он не может этого оценить. Книга похожа на блокнот, страницы толстые и пахнут старыми газетами. Уголки замяты тут и там как собачьи ушки. Чимину хочется погладить щенят. Почесать им животы и посмеяться с щенячьей непритязательности. В книге много выделенных моментов. Он пролистывал ее несколько раз, чтобы попытаться угадать, сколько раз книга была читана. Если учесть все потертости… Пустые размышления. Никому ненужные подсчеты. Мертвые письма мертвых людей. Намджун тоже приходит к озеру. Не так часто, как Чимин, но все же. Он всегда сидит выше, иногда постукивает ногой по ступеньке. Шуршит страницами, шипит, когда обжигает язык. Чимин видит его краем глаза, когда садится боком, спиной к каменным перилам. Ступеньки перестают быть большими, когда на одной из них сидит Намджун. Он рослый, но сжимающийся в какой-то комок, чтобы лучше что-то разглядеть или подчеркнуть момент. Он прошептывает каждое слово, которое выделяет. Иногда он приходит с термосом, иногда — со стаканчиком кофе ближайшей кофейни. При всей массивности он выглядит мягким. Мягким не как свет при откровении, а как брожение между строк в дыхании мягких губ. Счастливый и прекрасный день, даже если голова, что на плечах, устала и мрачна. Он не робок и не запуган, но нелеп как мир. У Намджуна небольшая, но толстая книга. Когда Чимин решается его побеспокоить, Намджун пытается справиться с ручкой. Чимина удивляет тот факт, что этот человек может быть связан с чем-то крупным. Чимин, зажав палец где-то в середине своей книги, поднимается с насиженного места и вразвалку идет к Намджуну. Он делает быстрый глубокий вдох и останавливается на последней ступеньке перед Намджуном. Быстро опускается на корточки и спрашивает на японском: — Сигареты не найдется? Намджун поднимает голову, хмурится на секунду, опускает глаза на свою пачку, что лежит на кофейной крышке. — Да, — отвечает он на ходу: сначала откладывает книгу, на нужной странице оставив ручку, затем, придерживая стакан с кофе, снимает пачку сверху. Странновато. Он выглядит нарочито аккуратным. Чимин просит не только сигарету, но и подкурить. И когда Намджун подносит зажигалку к его сигарете, Чимин кладет свою руку на его. Это маленький телесный контакт. Он всегда был маленьким, но реакция на такого рода прикосновение важна. Намджун поднимает глаза с кончика сигареты на лицо Чимина. Чимин затягивается, встречая чужой взгляд. Короткое мгновение, за которое он должен успеть сказать, что он всегда готов подкуривать именно здесь. Словно здесь последнее пристанище, лоно рождения и родимый дом. Это крохотная петля, которую он должен успеть накинуть на намджунов мизинец. Чимин думает, если прикосновение — порок, тот этот порок слаб как ребенок. Намджун смотрит на его книгу. Он говорит по-корейски: — Почему я еду в голодную страну отъедаться? Книга, которую держит Чимин, на корейском, но он так и не прочел ни страницы. Намджун читал «Письма к брату Тео» на японском, и это оказалось куда более важным.