белый ритм

Ты никогда не бываешь слишком молодым для сожалений. Он думает об этом почти сразу, как открывает глаза. Для сожалений нет возраста и не существует срока годности. Как и у чувства вины. Он представляет, как просыпается где-то во вселенной, расположенной параллельно. Он работает в офисе, получает среднюю заработную плату и ест два раза в день. Иногда по будням он встречается с друзьями, напивается и чувствует молодость на кончиках пальцев рук. По выходным он рефлекторно просыпается раньше восьми, чтобы заняться домашними делами. Смотрит сериалы, читает книги и перекусывает чем-то легким. У него размеренная жизнь, комнатные растения и живой трепет от одной только мысли о том, сколько перспектив еще будет. На его рабочем столе в офисе стоит белая кружка, в ящике он хранит шоколад. Иногда следы шоколада остаются на рукавах его рабочей рубашки. Он редко ходит на свидания, потому что ему нравится познавать свое одиночество, которое не является вынужденным. У него бывает похмелье. У него бывает плохое настроение. Потому что все эти вещи случаются с живыми людьми. А потом Чимин приходит в себя. Он здесь, в своей постели — на дорогом белье. Лежит голышом, зарывшись в одеяло. Он бежит от сожалений, а потом понимает, что сожаления — это его лучшие друзья. И лучше них никогда и ничего не будет. Наверное, он и не стоит ничего большего. Когда он садится в автобус, он чувствует себя так, словно вошел в церковь. Так много людей, объединенных скитаниями по дорогам, на которых они пытаются найти удачу. Выиграть деньги или выиграть любовь, найти покой или найти здоровье, обрести уверенность или обрести стабильность. Ты можешь сидеть в дорогом пальто, но ты едешь в то же бедное место. Ты — часть их всех, а они — часть тебя. На время вы делите невзгоды или таблетку. На время ты понимаешь их, а они — тебя. На время — и из-за них — тебе не нужен никто, кто может спасти тебя. Необязательная мера для необязательного результата не порождает большее отчаяние. В автобус заходят школьники. Отвратительные формы, массы шума. Они гудят, шелестят и вздыхают. Обсуждают занятия или как ненавидят одноклассников. Говорят о симпатиях и о том, как вылили молоко на голову девчонки, которая не может за себя постоять. Прижми такую задиру к стенке, и она онемеет. Такие ничего не могут и ничего из себя не представляют, но такие и не молятся на удачу, потому что родиться таким дерьмом и есть их удача. Чимин слушает и слушает, снова слушает. Эта массовка старается на славу. Он чувствует вес пистолета в кармане пальто. И даже не потеет. Они галдят. Они лучше, чем все уже существующее. Они с ложкой в зубах. Они не разбиты и не сломлены. Они гудят. Они счастливы и беззаботны. Он встает со своего места и идет вперед. Снять револьвер с предохранителя? Он направляет дуло на девочку. Он стреляет себе в голову. И просыпается. Как в действительности люди понимают, что двигаются в нужном направлении? Как понимают, что то, что они проживают, реально? Как определяются с тем, в чем будут хороши? Порой ты чувствуешь себя не в своей коже. Не в своем теле. Ты невысоко подпрыгиваешь, дрыгаешься, и все это только для того, чтобы сбросить физическое напряжение. Ослабить спазм. Разрядить обстановку. Ты подпрыгиваешь, дышишь в определенном ритме, а затем останавливаешься. И пытаешься задать себе правильные вопросы: чем я хочу заняться, что хочу посмотреть, что хочу почитать или что хочу съесть. Иногда получается услышать себя. А иногда ты думаешь о том, как хочешь сжечь свои вещи. Избавиться от своего телефона, от своего дома, от своего имени, ото всего себя. Стать никем, чтобы стать кем-то новым. Возможно, это следствие твоего постоянного топтания на месте. Словно ты погряз в стагнации и вряд ли существует что-то, что может тебя из этого вытащить. И ты совсем не хочешь думать о том, что топтание — уже движение, совершаемое навстречу прогрессу. Время от времени игнорирование — это то, что тебя убивает, и то, что делает тебя сильнее. Парадигма метамодерна. Ценности перестают быть ценностями, а плохое и хорошее перестает быть ярко выраженным. Ты полагаешься на себя и свое тело, и ты не принадлежишь ничему. Ты просыпаешь и думаешь, мол, зачем я проснулся и каков смысл всего этого дерьма? 42. Вот ответ. 42. — В жизни нет смысла, — говорит Чимин. — Пока ты его ей не придашь, — Хосок укладывает локти на стол. Его план не состоял в том, чтобы напиться сегодня. Ноги просто принесли сюда, а остальное — уже часть истории. Он спустился в бар, заказал порцию больше обычной. Хосок сидит здесь и пытается поддерживать бред пьяного человека. Все эти пустые рассуждения о смысле жизни, о важности сохранения мира и о необходимости посетить психолога. Чимин чувствует себя так, будто сейчас разгар лета. От духоты нечем дышать. Сердце бьется так быстро. Отдаленно он хочет окунуть голову в холодную воду, чтобы мысли замерли, замерзли и откинулись. Поэтому он пьет. Наверное, больше, чем стоило. — Я думаю, — Хосок зажевывает лимон и морщится, — невозможно ответить правильно на вопрос о смысле жизни, потому что сам вопрос изначально задан неверно. — Да-да, — Чимин вздыхает, — невозможно знать все, что истинно. — Я думаю, если когда-нибудь кто-то обнаружит ответ на этот вопрос, все станет еще более сложным. Придется начинать сначала. И все это будет происходить так долго и муторно, что в итоге забудется первоначальный вопрос. Ответ будет здесь, прямо перед нами, но сам вопрос не будет иметь никакого смысла. И таким образом — фактически, — Хосок для важности кивает, — ответ может быть любым. Потому что вопрос был задан неправильно. — Это не имеет смысла. — Ты просто им не наделяешь, — Хосок улыбается. — Но суть в том, что, возможно, вопросы, которые ты задаешь, и ответы, которые ищешь, не находятся в одной и той же вселенной. В детстве — на каждый день рождения — тетя делала для Чимина корону. Всегда разную, с цветами и листьями. Одевала ему на голову и называла красавцем. Когда Чимин опускал голову, чтобы смотреть на подарок, обертку которого он разрывал, тетя касалась пальцами его подбородка и заставляла поднять на нее глаза. — Держи нос по ветру, капелька, — говорила она. Чтобы держать нос по ветру, он никогда не должен смотреть вниз. Технически тетя научила его ходить с задранным подбородком и никогда не смотреть под ноги. Он всегда задавался вопросом, почему она дала ему именно этот совет, но никогда не спрашивал, почему она называла его капелькой. Вопросы, которые задаешь, и ответы, которые ты ищешь, возможно, никогда не окажутся в одной и той же вселенной. Наверное, гордость — это единственное, что он может хотя бы призрачно помнить. Как себя вести, как себя подать, как сделать так, чтобы с тобой не поступили дерьмово. Поступи дерьмово первым. Раз уж собрался быть плохим парнем, постарайся хотя бы выиграть. Тетя называла его капелькой, потому что она сама была солнцем. И не было ничего более любимого Чимином, чем бегать по пляжу на закате. Капля в море. Всегда ею был. Тетя пыталась научить его знанию о том, чего он стоит, а он стал морем, в которое все на прощание кидают монеты. Он помнит, как она курила в окно, попивая зеленый чай перед сном. Жасминовые лепесточки плавали в чашке, и Чимин спросил, можно ли как-то сохранить этот цветок. В ту ночь они поздно легли спать, потому что тетя учила его складывать цветы из бумаги. Они делали и делали жасминовые цветы. Так много чертовых цветов. И тетя сказала: — Есть вещи, которые ты никогда не сможешь сохранить. Как бы ты ни хотел, капелька, ничто не длится вечно, — она положила жасминовый цветок на маленькую чиминову макушку, — но это не значит, что ты не должен пытаться. К тому же нет ничего, что ты не можешь создать заново. Просто не прекращай пытаться. Это нелепые слова. Но Чимин до сих пор боится складывать цветы. Только кривобокие бумажные самолетики. И никаких цветов. Все эти мысли заставляют его напиваться. И он пьет как в последний раз. Заливается так, словно это способно заполнить вакуум внутри него. Когда степень слюнявленности бьет рекордными градусами, Хосок отставляет бокал прямо у Чимина из-под носа. Он ловит такси, выпытывает у Чимина адрес и везет его домой. Хосок держит чиминову голову ровно, чтобы вестибулярный аппарат не отвыкал от нужного положения. А затем тащит, тащит и снова тащит Чимина. Укладывает бедолагу в постель, снимает обувь, расстегивает пуговицы. Чимин мямлит что-то себе под нос, и Хосок сидит с ним какое-то время, чтобы убедиться, что Чимин не захлебнется в собственной рвоте. Когда Чимина тошнит, Хосок тащит его в туалет. Когда Чимин трясется, Хосок гладит его плечи и подает воду. Когда Чимин просит его остаться, Хосок соглашается и помогает ему устроиться в кровати. Чимин просыпается, и слышит музыку. Слабо-слабо и за звоном головной боли. Он едва отлипает от подушки. Чувствует, как опухли его глаза, отекло лицо. Не стоило так пить, но иногда ты не можешь перестать наказывать себя. Даже если делаешь это бессознательно. Он хочет умыться и оторвать себе голову, но идет на звуки из кухни. Пахнет томатной пастой, мясом и кофе. Сочетание сомнительное, но соблазнительное. — О, — Хосок замирает с тарелкой в руке, — я собирался тебя будить. — Ты остался, — Чимин приземляется на стул. — Потому что ты попросил, — Хосок ставит перед ним тарелку. — Я не знаю, где ты держишь аптечку. Обезболивающее? Чимин кивает, объясняя, что таблетки за зеркалом в ванной, и прикладывается лбом к прохладному столу. Хосок делает музыку тише, ставит кофе и уходит. Чимину нужно умыться, почистить зубы, привести себя в порядок. Превратить себя в человека, а не в копию, снятую с другой хреновой копии. Он запивает таблетку водой. Хосок говорит, что оформил доставку еды, потому что у Чимина не оказалось ничего, кроме овсянки со вкусом клубники. Чимин молчит, жует болоньезе. Блюдо не для завтрака, но кому какое дело. Он отпивает кофе и думает, что, наверное, следует завести какой-то разговор. Он должен что-то сказать? Или он должен молча расплатиться? — Когда-то я встречался с одной девушкой, — Хосок кладет вилку на тарелку, — не самые лучшие мои отношения, конечно, но. Поначалу все было действительно здорово, мы отлично ладили, почти полная гармония. Со временем, как и полагается, все начало портиться. И скатилось на самое настоящее дно. Я чувствовал себя плохо, угнетенно и совершенно неполноценно. Отчасти она сама мне эти чувства и навязала. Но вместо того, чтобы уйти, я остался с ней. — В чем смысл? Ты тратил свое собственное время, — Чимин нехотя елозит вилкой по еде. — Смысл в том, что моя гордость была задета. Я понял это многим позже. Я остался, чтобы сделать все еще хуже. Записывал за ней все те гадости, что она бросала где-то между. Зеркалил ее поведение. Я был близок с ней, был хорошим другом и знал, в какой момент я могу ударить сильнее. Я ждал, очень долго ждал. И когда она заплакала, когда я выдавил из нее эти чертовы слезы, я не чувствовал ничего кроме самой чистой сатисфакции. — Нотация затягивается. — Это не нотация, — Хосок кладет руки на стол, — я к тому, что никакие отношения не могут характеризовать тебя. Неважно, каков формат отношений — с друзьями, с возлюбленными, с работой. Все это не характеризует тебя. Твое отношение к себе — это не то, как ты соотносишь себя с чем-либо, понимаешь? — Я не знаю отношений кроме рыночных, — Чимин откидывается на спинку стула. — Если я дерьмово поступил, или со мной дерьмово поступили, я все еще остаюсь золотом, понимаешь? Я могу пытаться плыть против течения или сделать что-то невозможное. Мой путь может становиться трудным, и я всегда должен чем-то жертвовать. Но я все еще остаюсь золотом. Даже если я не выберу любовь, она выберет меня. Чимину нечего сказать. Кроме: — Золото блестит желтым, потому что атомы отражают именно этот спектр. — А предметы мы видим, потому что они отражают свет, и этот свет попадает нам в глаза, — Хосок улыбается. Обстановка разряжается. Хосок убеждается, что Чимин сыт. Он ждет, пока Чимин примет душ. Ждет, когда Чимин согласится принять объятие. Ждет, когда Чимин спросит номер его телефона, но он этого не делает. Это был первый раз, когда Хосок отказался от денег. Чимин чувствует себя странно. Словно на секунду все было… в порядке. В моменте, когда они ели вместе, когда прощались. Все было в порядке. Конечно, не в том созданном порядке, способном погасить волну хаоса, но все же. Многие говорят, что новые города пожирают людей. Некоторых поглощают и проглатывают, некоторых выплевывают, даже не распробовав. Так говорят про все города, не только про большие. Не только про те, которые не спят по ночам. Тетя Чимина любила говорить, что новое — это всегда хорошо забытое старое. Поколения, корни которых тесно переплетены, могут быть разбросаны по тем частям света, о которых он даже не слышал. И в совокупности это делает его гражданином мира. Не гостем, а полноправной частью городского потока. Поэтому Чимину не нужно бояться нового города или новых обстоятельств. Потому что через опыт многих — даже незнакомых ему поколений — он давно и все пережил. Ему нравилась осень в Ильсане. В прошедшем времени, потому что сейчас он не уверен, что может испытывать искренние чувства. Глупо говорить, что он пытается. Новый город не означает появление новой версии Чимина. Он все тот же: убегающий, отрицающий и виноватый. Он перебрался из большого города, оставив позади коробки, набитые памятными момента. Перебрался ни с чем. Кроме смущающе неловкой попытки жить заново. Без мыслей о тете, о том, что не назвал ее матерью. Без мыслей о мужчине, которого так и не смог назвать отцом. Иногда ему хочется дать себе передышку. Замереть где-нибудь посреди улицы, опуститься к земле и просто дать себе время. Чтобы остыть и чтобы остаться. Но это сложно. Сложнее, чем пытаться распространить предложение, стремясь рассказать правду, а не силиться оправдаться. На словах все всегда проще. Будто это не требует усилий. Будто он абсолютно здоров и ни о чем не переживает. Он хотя бы признает тот факт, что все могло бы быть куда лучше, чем есть сейчас. А если бы он мог повернуть назад? Ради чего он бы все отдал? Ради тети. Он бы отдал все ради звезд в ее глазах, потому что, сколько бы он ни бежал вперед, он больше никогда не увидит такой звездной россыпи. Видеть ее во снах или вспоминать о ней — это так эгоистично. Он должен был преклонить колени перед ее могилой и пожелать ей доброй ночи. Он должен носить свежие цветы для нее, но смотреть, как из раза в раз все безостановочно увядает, просто выше его сил. Он должен отпустить ее. Он должен отпустить ее. Мимо него проходит дамочка в туфлях на высокой шпильке. Он вспоминает лаковые лодочки тети. Болотного цвета. Для Чимина прошлых лет высота шпильки делала его тетю похожей на небоскреб: непоколебимый и непотопляемый. В день, когда она встретила Пак Хисуна, на ней было серо-зеленое пальто. В одной ее руке была ладошка Чимина, в другой — сигарета. Ей было плевать, как на нее смотрят: она всегда держала нос по ветру и никогда не смотрела вниз. Она никогда не шла быстро, уважая чиминову неспособность поспевать за ее взрослым и размашистым шагом. Она всегда была главным персонажем, сейчас Чимин это понимает. Она была в центре своего собственного внимания, и поэтому от нее невозможно было отвести взгляд. По улице она шла так, словно она в фильме, и зрителю полагается в полной мере насладиться красотой кадра, в котором она находится. Тогда они остановились в кафе, которое так любила его тетя. Она говорила, что только здесь могут сварить кофе, который прекрасно сочетается с пеплом. Для Чимина она брала шоколадный пудинг. Он отдавал ей на пробу первую ложечку. Ее глаза поднимались вверх, она делала вид, что действительно задумалась. Она смаковала вкус. — Снова не такой сладкий, как ты, — она улыбалась, слушая, как хихикает Чимин. Ничего не было для нее слаще ее ребенка. В тот день Пак Хисун вынес для чиминовой тети еще одну чашку кофе. На улице был занят только один столик, так что Хисун взял стул и подсел к ним. Сказал что-то вроде: — Впервые вижу, как кто-то пьет кофе с пеплом. Тетя, покуривая, понемногу стряхивала пепел в кофейную чашку, из которой потом пила. Такая изящная, полная пустых новаторств. Похожая на женщину, сотворенную из шампанского и слухов. Покоряющая и запоминающаяся. Невероятная женщина. Такую, как она, можно только загадать. Хисун назвал ее перляжем. Она была жемчужиной, игристым переливом, и он не мог отпустить ее просто так. Удачное стечение обстоятельств: они приходили в кафе, которое принадлежало Хисуну. Спустя столько проб шампанского и после стольких слухов он наконец-то нашел нечто с деликатным перляжем и спиральным каскадом. Да, его тетя была как из фильма. Чимин ходит к озеру так часто, как может. Иногда он беспокоит Намджуна по мелочам вроде сигареты или зажигалки. Иногда Намджун отрывается от книги с крайне недовольным видом. Иногда Намджун подрывается с приозерных ступеней, пока спорит с кем-то о цифрах и процентах. Как-то Намджун приходит в прекрасном черном пальто. Он садится рядом с Чимином, поблизости ставит кофе. Просит сигарету. — Трудный день? — Чимин спрашивает на японском. — Порой происходит так, — Намджун замолкает, чтобы подкурить, — что, если сегодня ты не идешь, завтра придется бежать. Чимин старательно изображает не особо заинтересованное выражение лица. С профиля Намджуна он переводит взгляд на книжную страницу, а затем возвращает глаза к мужчине напротив. Удобно сидеть вот так, опираясь на стену каменной кладки позади. Его джинсовая куртка будет грязной. Но нет жизни там, где нет риска и опасности. — У тебя есть привычка всегда получать желаемое? Намджун качает головой: — Привычка всегда все получать требует особого таланта. — Кто это сказал? Намджун отпивает кофе. Морщится. Наверное, обжег язык. Его волосы кажутся свежевыкрашенными. Профиль напоминает Чимину о том, как море любит точить камни. У Намджуна милый нос. Явно не тот нос, который любит соваться в чужие дела. Это… познавательно. — Мураками, — Намджун затягивается, — Харуки Мураками. — Нравятся японцы? — Нравится эмбиент, — Намджун резко поворачивается в чиминову сторону. Его взгляд обволакиюващий. Не проникающий и не пугающий. Чимин чувствует, что его окутывают и облегают. Словно через это мягкое затягивание Намджун может облечь истину, как горячо любимую избранницу. — Не хочешь пройтись? — вдруг спрашивает он. Чимин делает вид, что раздумывает над предложением. Запоминает страницу, закрывает книгу, чтобы убрать ее в рюкзак. Пустой рюкзак. Реквизит. Часть образа. — Да. Давай. Они идут молча, что странно. Чимин думал, что Намджун начнет беседу. Будет развивать диалог. Но ничего не происходит, пока они не сворачивают к к небольшому туннелеобразному переулку. Намджун так резко прижимает его к стене, что рюкзак валится на землю. Намджун давит предплечьем Чимину на горло. Разница в росте и инстинктивное желание нормализовать доступ воздуха заставляет Чимина вставать на носочки. — Кто тебя послал? Чимин хватается за намджунову руку у горла. — Кто тебя послал? — Намджун давит сильнее. Чимин открывает рот и говорит себе, что нужно испугаться. Ему следует быть напуганным. Так повел бы себя человек, ошеломленный ситуацией. Тебя прижимает к стенке рослый паренек, который уверен, что занимает положение, достаточное для того, чтобы к нему кого-то подослали. А ты ничего не знаешь. Ты просто хотел завести приятное знакомство. — Что ты творишь? — мямлит Чимин. — Ты просто однажды начинаешь приходить в одно и то же место, пытаешься познакомиться, не меняешь дислокацию, не знакомишься с другими. — Какого хрена? — Чимин пытается отодвинуть намджунову руку. — Ты что, сын гребаного президента? — Что ты пытаешься вынюхать? — Я просто… я… — он начинает изображать острую нехватку воздуха. Намджун отпускает его так же резко, как напал до этого. Чимин хватается за горло, демонстративно откашливается. Теперь он должен негодовать. Он должен быть недовольным и растерянным одновременно. Он должен быть рассерженным. — Какого черта ты творишь? — кричит он. — Я просто хотел познакомиться, какого черта? Ты… ты на всех так нападаешь? Люди что, не могут просто подойти к тебе, чтобы познакомиться? Гребаный ты придурок, я хотел завести друга! Формула быстрых ощущений, симулируй. Симулируй больше. Чимин закрывает лицо руками и как можно незаметнее задевает глаз, чтобы нацедить слезы. — У эскортника не может быть друзей? — он старательно и с нажимом смотрит Намджуну в глаза. — У меня не может быть друзей? Я просто попытался и в итоге угодил в общество какого-то сраного психа. Он поднимает рюкзак и спешно уходит. Если шагов позади не слышно, значит, Намджун решил его оставить. Чимин возвращается в свой пустой дом. Он думает, его тетя знала, что мир бесконечно двигается. Могла ли она предположить, что без нее мир перестанет двигаться для Чимина? Она была его неотъемлемой частью. Мягким облаком, в которое он мог завернуться после стресса. Она была солнцем, а он — морем, и они всегда существовали неразделимым образом. Чимин ложится на пол в гостиной. Смотрит в потолок. Она — все, что Чимин когда-либо мог знать. Самая прекрасная мелодия, которую не по силам было воссоздать даже Юнги со всем его восхитительным мастерством. Чимин не думает, что когда-нибудь с ним случится что-то настолько же потрясающее. Никто никогда не будет таким потрясающим, как его тетя. Когда через несколько дней он приходит на озеро, солнце очаровательно переливается на поверхности воды. Чимин думает, что не любил бы воду так сильно, если бы в его жизни никогда не появилась та самая женщина. Имя крадется по горлу и оседает на корне языка. Просится быть произнесенным, но Чимин умеет хранить молчание. Намджун поднимается по ступеням, подходит к урне и выбрасывает кофейный стакан, второй все еще держа в руках. На половине пути он замечает замершего Чимина. Лицо Намджуна выражает легкую вину. Эта вина едва ли могла бы перевесить перо. Чимин поджимает губы и спрашивает: — У тебя кофейный запой? — Это предназначалось тебе, — Намджун на секунду опускает взгляд. — Возможно, я хотел извиниться, но никак не мог поймать тебя, поэтому… Поэтому я просто приходил сюда… Чимин перебивает: — И сколько попыток ты предпринял? — Что ж, сегодня четверг, так что… четыре? Они снова устраиваются на ступеньках. Намджун протягивает Чимину сигарету, но не дает подкурить от своей зажигалки. — Я хочу спросить, — начинает Намджун. — Мое имя? — Чимин выдает мягкую улыбку. — Для начала — да. — Чимин, — он слабо наклоняет голову, — Пак Чимин. — Как ты… угодил во все это? — Не хочешь представиться в ответ? — Извини, да, — Намджун неловко протягивает руку, — Ким Намджун. Рука Чимина меньше и призрачно слабее руки Намджуна. — Наверное, людям моего возраста надлежит терпеливо закладывать фундамент своего развития, — Чимин пожимает плечами, — но у меня не было ни денег, ни времени на это. Случилась одна работа без удовольствия, затем еще одна. Все не твое, не знаешь куда податься, тебе страшно и ты растерян. — Но почему именно это? — Намджун словно не может произнести «эскорт». — Посмотри на мое лицо, — Чимин заглядывает в его глаза, — это лицо — исчерпываемый, но все же ресурс. И мне в руки попал вариант, за который я не смог не ухватиться. Деньги, деньги, все всегда вертится вокруг денег. Я сделал то, что смог сделать. Намджун отворачивается. Смотрит на воду и переваривает. Он морщится, но на этот раз, вероятно, от кислого привкуса рассказанной истории. Есть ли что-то грустнее ребенка, который не смог ни найти свое призвание, ни устроиться в жизни самым благообразным способом? Наверное, Намджун признает тот факт, что время никогда не спит. И никому не работает на руку. Но не все могут плыть против течения, чтобы сделать что-то невозможное. Наверное, Намджун думает, что ты должен пожертвовать чем-то, когда работа не приходится тебе вкусу. Наверное, Намджун думает, что ты должен пожертвовать чем-то большим, когда путь становится до отчаяния трудным. — Одна перемена прокладывает путь другим переменам, да? — Да, — Чимин кивает, — что-то вроде того. Что-то вроде того, Намджун. Когда они расходятся, Чимин улыбается в камеру, которую никто не видит. Но он знает, что ты смотришь на него прямо сейчас. Ты знаешь каждую его мысль, знаешь о его действиях и их мотивах. Ты знаешь, какое он дерьмо. Ты продолжаешь смотреть? Тебе хорошо видно?