белый ритм

Глядя на господина Со, Чимин всегда думает, что легко потеряться в темноте, находящейся внутри себя. Легко потеряться в сомнениях, безысходности и безнадежности. Врать себе становится еще легче. Ты прячешься в тени, которую нарисовал сам, от солнца, которое нарисовало общество. Глядя на господина Со, Чимину иногда действительно хочется что-то делать. Господин Со покупает Чимина уже больше семи месяцев кряду. Встречи безобидны, но не безвкусны. В прямом смысле и переносном. Когда они встретились впервые, господин Со присел на край стола в кабинете Тэхена и попросил Чимина открыть рот так широко, как он сможет. Чимин думал, тот интересуется подобным для потенциальной утешной пригодности. Господин Со достал латексную перчатку, натянул ее на руку и залез пальцем в чиминов рот. Ощупал зубы. Оценил цвет языка. И попросил в день назначенной встречи ничего не есть с самого утра. Абсолютно ничего. Они встретились в его просторной квартире. Слишком большое помещение для такого небольшого человека, подумал тогда Чимин. Господин Со невысок, но крепок. Лицо мягкое и предельно понятное, легко читаемое. Словно он и не пытается спрятать чувства и эмоции. Потому что, вероятно, и прятать-то нечего. Они сели за стол. Перед Чимином поставили тарелку с говяжьим стейком со сливочно-грибным соусом. Из этикета растут чиминовы волосы, так что он взял вилку и нож, сглотнув голодные слюни. Он медленно нарезал мясо на кусочки. Медленно жевал, пока господин Со сел напротив с листком бумаги и простым карандашом. — Вы так вежливы с едой, — сказал он тогда. — Не есть же мне руками, — ответил Чимин. — Значит, вы не настолько голодны. Чимин пристально на него посмотрел. Понимать намеки клиентов — дело нехитрое, словно они пишут о своих желаниях на всех тех купюрах, которыми расплачиваются. Чимин отложил приборы на салфетку. Закатал рукава рубашки и начал есть руками. Причмокивая и облизывая кончики пальцев. Он набивал полный рот. — Поверните голову в сторону, — сказал господин Со, — и жуйте медленнее. Он хотел видеть каждую мышцу, каждый оживленный желвак, каждую косточку. Он раздавал мягкие приказы, и это звучало как побуждение добровольной основы. Он рисовал, как Чимин хмурится, пока жует. Как закрывает глаза, пока наслаждается вкусом. Как кривится, пока достает зубочисткой остатки мяса из зубов. Вот таким был господин Со Чанбин. Он платил, кормил и рисовал. Словно бы не было ничего личного в том, чтобы залезть кому-то в рот. Со Чанбин был стоматологом из семьи таких же стоматологов. В этом городе едва ли найдется тот, кто не был хотя бы в одной его клинике. В сети клиник. Возможно, он пахал как собака, чтобы тратить как магнат. Он пахал вместо того, чтобы познавать себя. Чимин сидел на полу — среди выложенной болотными водами атласной темно-зеленой ткани. Господин Со часто рисует его голого среди пышущей богатством и сочностью зелени. Зеленый хорошо подходит его глазам, заметил Чанбин когда-то. Он рисует его маслом. Рисует его тихо и с особым трепетом, понятным только ему одному. Подобное поклонение молчаливо, оттого дорого. В прямом смысле и переносном. — Господин Со, вы знаете, что самое удивительное растет в тени? — спрашивает Чимин, разглядывая узкий подоконник: Чанбину нужен его профиль. — Например? — тот отрывается от холста. — Например, вы. Повисающая тишина только напоминает о том, что этот мужчина не умеет принимать комплименты, как бы хорош собой он ни был. Парадоксально, но факт. Однако его изменения действительно исходят из мрачных стремлений. Чимин собирает ткань вокруг себя и, придерживая, на коленях ползет вперед, вплотную к чужим ногам. Чанбин наблюдает за всем безмолвно, словно решает, как следует отреагировать. С ним никогда нельзя торопиться. Чимин кладет руки ему на бедра. И для кого господин Со так крепится? Он никогда не прикасается к Чимину — даже по мелочи. Никаких прикосновений и кончиками пальцев за чуть больше, чем семь месяцев. Неужели он сам не голоден? — У вас есть сухая чистая кисть? — спрашивает Чимин. Господин Со почти безропотно кивает и находит ее среди незапятнанных палитр. Чимин осторожно берет его за руку и направляет к своему лицу. Мужчина, который не может прикоснуться к другому мужчине, но и перестать рисовать его тоже не может. Парадоксально, но факт. Прикосновение кисти к коже учтиво и нежно. Оно, медленное и почти интимное, ощущается боязливым и застенчивым. Чанбин водит им по спинке носа и ниже — обрисовывая контур губ. Водит по линии челюсти и до самого уха. По бровям и сомкнутым векам. Чимин может только слышать, насколько судорожным становится несмелый выдох. — Вы боитесь меня? — тихо спрашивает Чимин. Господин Со выдерживает паузу перед ответом: — Нет. — Будь честны, не дайте своему страху обернуть тоску в сожаление. Чимин раздвигает его ноги, чтобы протиснуться и прижаться. Он думает, что может чувствовать, как сильно Чанбин сжимает кисть. Он выглядит напуганным. Ошеломленным. Пойманным на чем-то, за что он никогда не хотел платить. Пойманным на собственном и таком неестественном для него желании. — Что вы думаете о любви, господин Со? — Искусство и есть любовь, — Чанбину приходится сглотнуть, чтобы ответить. — Искусство — это всего лишь способ выражения. Язык любви, если вам угодно, — Чимин медленно тянет руку к чужому лицу, прикасается к щеке, нежно оглаживая ту кончиками пальцев. Возможно, Со Чанбин очарован мужчинами, но может только наблюдать за ними со стороны. Бесконечно рисовать, а затем уничтожать картины как знак его позорного поражения перед инстинктивным влечением. Он боится быть собой, потому что у всего есть последствия. Даже у того, что он никак не может исправить. Чимин тянется к нему, чтобы поцеловать, и господин Со взбрыкивается, бросая кисть. Он не отталкивает, но неловко поднимается, высвобождаясь из того, что так его горячит. — Любовь требует отдачи, — говорит Чимин, и со стороны его голос звучит жестким и непоколебимым, — любовь требует смелости, господин Со. Чанбин попытается сбежать. Попытается увернуться от этого изуверского оскорбления, летящего предательски в спину. Но он замирает. Замирает и оборачивается, чтобы посмотреть на Чимина. — Морали плевать на вас, господин Со. Всему миру плевать на вас, пока вы тот, кем являетесь. Вы талантливы, красивы и богаты, но не даете себе ни единого шанса. Если Чанбин ударит его, это не будет новостью. Он может заплатить и за это как за доставляющий ему удовольствие бонус. Плечи Чанбина опускаются, словно он выдохся. Глаза блестят от слез, до сих пор не омывших сердце. — Любви не всегда хватает на всех, — говорит он, — а теперь оденьтесь, Чимин. Что ты сам думаешь о любви? Что думаешь о новом пути и о том, как путь одного действия одновременно является путем другого действия? Что насчет начала страданий и их завершения? А конец действительно существует? Можно ли выбраться из лабиринта или лучше разбить лагерь прямо внутри него? Наверное, ты скажешь, что исцеление — это процесс. Ты будешь прав. Но не для Чимина из этого времени. Он вспоминает, когда сам был полной чашей, но в голове только очертания дыма и гроба. Блики пота на лбах людей, прибывших в душную церквушку. Тогда он думал, что все пришедшие люди никогда не любили его тетю. Они ничего не знали о ней. Ничего не знали об оставленном ею ребенке, любви которого было не под силу излечить болезнь. Он ощущал злость приливами, и волны выбивали воздух из его легких. Мечты стали признаком нездорового эгоизма. Любовь ни о чем не может позаботиться, и ее руки постоянно опущены. Прямо в церкви он начал опрокидывать цветы, начал кричать и бесноваться, пока все с сожалением констатировали, каким рабом скорби он стал. Хисун тогда схватил его тело, окружив своими конечностями, чтобы успокоить, утихомирить, а Чимин кричал, что это проклятый мир убил ее. Все в этом мире убило его любовь, его нежность, его женщину, его стремления и амбиции. Все в этом мире убило его следом за ней. Он кидался к гробу и отказывался отпускать до тех пор, пока хотя бы призрачный стук ее каблуков не раздастся в этом проклятом цирке. Все кончилось темнотой. Он очнулся брошенным в бесконечный колодец, из которого не смог выбраться даже спустя столько лет. Сидя у озера, он чувствует закат на своем лице. Заход солнца теплый и напоминающий то самое глупое любящее прикосновение. Он сжимает стебель белой хризантемы. Он, как и любовь, в действительности ни о чем не может позаботиться, и его руки постоянно опущены. Он аккуратно отделяет стебель от цветка и пускает белизну по воде. Рабство скорби — это тоже своего рода наркотик. В приходе он не жалеет себя. Когда появляется Намджун, Чимин думает, что за каждый шаг назад кому-то приходится сделать шаг вперед. Цветок качается на скромной маленькой волне. Чимин не может выпустить стебель из рук. — О чем думаешь? — Намджун садится рядом и достает сигарету из пачки. — О том, что, выстрелив десять раз, я всегда скучаю по последним двум, — Чимин опускает стебель рядом с собой. — Что ты имеешь в виду? — Намджун закуривает. — Что всегда нужно наслаждаться любым моментом в полной мере, чтобы потом не сожалеть. Сидеть вот так рядом в наступившей тишине и сумраке не ощущается платой за удовольствие. Снова — парадоксально, но факт. В действительности он ничего не чувствует. Ничего, кроме «чувствовать себя хреново». Его голова пуста, а сердце пронизано одиночеством, которое он обживает изо дня в день. — Для кого этот цветок? — Намджун указывает на озеро: хризантема едва ли тронулась с места. Чимин может сказать правду, здесь нет особой дилеммы. Скорее это сыграет ему на руку: излишняя искренность, подобающая моменту, будет воспринята как честность, что является ключом для всех видов отношений. Ну. Если это обычные отношения, конечно. Так что он врет. — Для моей молодости, — отвечает он. Все это переживали, если верить безыскусному ряду наблюдений. Все переживали момент, когда тебе исполняется двадцать, и все, что ты чувствуешь, — это то, как твоя голова касается стены. Абсолютный тупик. Все, что ты делаешь, ощущается тратой времени, которого и так ни на что не хватает. Ты пытаешься отвлечься на то, что нравится, а в итоге испытываешь вину за то, что снова пропустил время сквозь пальцы. Бесконечный цикл самоуничижения. Этим Чимин делится. Намджун слушает внимательно, не качает головой и не соглашается с каждым словом, чтобы намекнуть Чимину, что он может продолжать. Намджун просто слушает. Словно он какая-то вещь, которую ты выбираешь в комнате для одиночной исповеди. Предметные мысли — признак не самого лучшего восприятия, но Чимин сам своего рода вещь. Как украшение или атрибут роскоши. — Хорошо, — Намджун глубоко вздыхает, — не нужно пытаться понять, почему в двадцать и далее все кажется пустой тратой времени. Суть времени как таковая заключается в том, чтобы просто пробовать абсолютно разные вещи. Тысячи тысяч разных вещей. Лажать по возможности, совершать ошибки. Мода на продуктивность и быстрый темп жизни вызывает в нас депрессию, потому что в двадцать мы уже хотим иметь все, что только возможно. Свои двадцать нужно расценивать как время практики. Свои двадцать пять тоже нужно расценивать как время для практики. Иногда просто нужно расслабиться. — Мне не двадцать, ты же понимаешь? — Чимин улыбается, потому что намджуновы старания в объяснении должны быть поощрены хотя бы улыбкой. — Я догадывался. Мне тоже не двадцать, — Намджун тушит сигарету и усмехается. — Я сам осознал это, когда мне исполнилось двадцать семь. Они оба тихо посмеиваются. Момент, лишенный грации романтики. Они оба приходят к тому, что было бы неплохо дешево поесть. Словно легкое возвращение во время, когда ты просто можешь быть не готов к чему-то, что подпадает в категорию «большая ответственность». Они идут в круглосуточный магазинчик неподалеку от озера. Заваривают лапшу, и Намджун разбивает им по яйцу на химически завитые макаронины, потому что так во всех вселенных вкуснее — даже в тех, где у тебя нет ничего, кроме десяти тысяч вон в кармане. Они греют пельмешки, которые, как говорит Намджун, нужно есть только с кусочком маринованной редьки вприкуску. Он говорит это так, словно это самая очевидная вещь на планете и вместе с тем — тайна вселенского масштаба. Поразительные оттенки личности, которой, казалось бы, не подобает себя так вести. Они садятся за столик на улице, открывают пиво и делают по глотку, позволяя еде немного остыть. Когда Чимин начинает перемешивать лапшу палочками, Намджун достает телефон и наушники. — Ничего, если я?.. — спрашивает он негромко. — Хочешь побыть один? — уточняет Чимин: голос серее дождливого города. Намджун разглядывает его недолго, затем вздыхает. Дает один беспроводной наушник Чимину, другой запихивает в левое ухо. Трупы всплывают со временем: пока Чимин не знает, что бывают времена, когда Намджун просто не может есть без музыки. Огорчения случаются, верно? Они едят в тишине, никому не нужно лить свет на будничные истины — даже если они пьют пиво. Намджун кладет редьку на пельмешек и палочками указывает Чимину на «конструкцию», мол, попробуй, открой для себя мир заново. Чимину нравится сочетать сладкое с соленым. В сочетании музыки и еды тоже есть свое очарование. На третьих банках пива Намджун включает что-то особенное для себя и не стыдится вспоминать, возрождая былые краски давно ушедших времен. — У меня была поганая работа и пыльный офис. На тот момент я работал в фирме уже около полутора лет и думал, что у меня не будет шанса выбраться и быть способным позволять себе что-то кроме домашней еды. Он ездил на одном и том же автобусе каждый день в одно и то же время. Он ежедневно перебирался через один и тот же мост на заходе солнца, но сам закат заметил не сразу. Он увидел, как персиковый переливался по металлическим поручням автобуса и вспомнил, что давно не ел персики. Прошло так много времени, и будто бы забылся вкус персиков. Потом он понял, что мысли о них навевает отнюдь не волосы, которые на щеках были просто пухом, а солнце. Солнце, которое заходит за горизонт в одно и то же время. Ежедневно. Вместе с тем, как Намджун переезжает мост. — Я подумал, что это чудесно, знаешь, — он щелкает зажигалкой и подкуривает: зачем-то прищуривается, когда делает первую затяжку, не доставая сигарету изо рта. — Это было настоящим чудом. Я так страшно страдал от одиночества, а со мной все это время был закат. На нем была выстиранная белая рубашка и дешевые брюки, которые он взял на рыночной распродаже. Какой-то старый рюкзак, скрывающий вспотевшую тропинку между лопаток. Но он чувствовал себя лучше. Не так отвергнуто и не так голодно. Старая песня на старую музыку: в тот день он немного влюбился в тот факт, что он все-таки жив. — Любить жизнь так тяжело, и всего, что ты делаешь, просто недостаточно, — Чимин словно бы пытается опустить свои слова на дно пивной банки, пока отпивает. Намджун неуклюже чешет висок, и Чимин про себя задается вопросом, почему три пальца на чужой левой руке плотно обмотаны пластырями. Но трупы всплывают со временем, и огорчения случаются. Намджун рассказывает, как со временем понял, что «людям плевать». Понял, что это работает в обе стороны: людям плевать на твои чувства, им нет до этого никакого дела; людям также плевать на то, что ты делаешь. Он был молод и беден глубоко внутри, и однажды это заставило его остановиться прямо посреди пешеходного перехода — в самом центре движущейся в разные стороны толпы. Когда светофор мигал оставшимися сорока секундами, Намджун думал, что ровно столько у него есть, чтобы принять какое-то решение. Будто постоянно принимать решение — это жизненное обязательство. Но толпа продолжала движение. Все оказалось куда проще, чем в его сознании. Ничего и никто не зависел от его решений. Кроме него самого. Люди, как и мир, продолжают движение с наплевательским отношением. Ты — просто маленькая часть, которая глобально ничего не меняет. Еще один голос, слитый воедино хором и горем. Возможно, запоздалый ужин — это тоже своего рода строчка из поэмы об исцелении. Пар, исходящий от еды, запах откровенности в прохладном вечере. Все кажется таким ненавязчивым. В прошлой жизни Чимин любил выкурить сигаретку после острой лапши. Последние десять тысяч вон, консервированные ананасы, зеленый чай. Зеленый чай. Он засматривается на зеленую банку пива. Этот цвет отличается от зеленых лодочек его тети. Интересно, по небесам раздается цоканье ее каблуков? Знает ли скорбь его имя? Или и для нее он просто груда облаченных в мясо костей? Вероятно, его имя известно только чувству унылости, которое порой даже бывает милосердным. Оно вроде как оказывает услугу, минуя сутки. Вроде как делает одолжение, отпуская на несколько дней из душной комнаты. А затем оно возвращается, накрывает плотной материей, давит и ждет, когда твое тело окончательно остынет. Проблема не в тебе? Проблема не в твоих худосочных попытках наверстать жизнь, которая у других бьет ключом? Проблема всегда не в тебе? Проблема в твоих оправданиях?.. — Чимин, — на скромную секунду голос Намджуна ощущается как протянутая рука, вытаскивающая тебя из-под толщи льда. Быть человеком. Быть не просто телом, быть не предметом под прожектором чьего-то восприятия. А быть человеком. Кого или что они видят, когда смотрят на такого, как он? На таких, как они. Имя никогда не было чем-то личным. Это предмет общего пользования, он неиндивидуален и неперсонален. Имя не отличает тебя от других, оно просто обозначает тебя в пространстве и времени для остальных людей. Если твое имя со временем стирается, тебя перестают воспринимать. Вот как ты исчезаешь. Так просто. Тебя перестают звать по имени и ты превращаешься в ту часть обыденности, которую никогда никто не замечает. Позволить кому-то лишить тебя имени — передать власть над существованием. Чимин знаком с богом, которому он подарил свое имя. Бога зовут Юнги. И только он мог звать Чимина по имени вот так. Словно он не должен пропадать в своем болоте, словно ему нужно поднять подбородок. Держать нос по ветру. Знает ли хоть кто-то после Бога, как его зовут? Если он — повесть о конце света, то как ему следует себя назвать? — Тебе нравятся цветы? — тихо спрашивает Чимин. Клематис. Ломонос. Нечто о красоте разума. — Это непрактично, — сухо отвечает Намджун. — Красота — это не о практичности. Красота не упрощает формы и не лишает тени. — Ты рисуешь? — Нет, — Чимин крадет сигарету, — но мой клиент рисует. И он красив настолько, что едва ли видит красоту вокруг.