белый ритм

В действительности это можно заметить. Заметить полное отсутствие химии между ним и жизнью. Никакой заинтересованности, никакой увлеченности. Он — сменная кассета на бритве: попользовать и выкинуть. Аксессуар, иногда приятное дополнение. Что бы он мог сделать ради любви? Что бы он мог не делать, чтобы не убивать ее? Что бы он сделал для себя? Когда-то он тоже состоял из чужих ожиданий, был полным чужими целями. Плюшевый мальчик, игрушка с детской кроватки, в которую он больше не сможет лечь. К своему возрасту ему следовало бы иметь семью и собственный дом. Иметь прикормленное бродячее животное где-то на заднем дворе — и желательно, не прикопанным. Когда с той стороны земли бы постучали, сожалений бы не осталось. Только проявленная фотопленка из всех тех моментов, когда он имел значение. Он был бы чьим-то приоритетом в момент выбора, кому подать порцию больше. Сними с себя все, включая кожу, и что от тебя останется? За этой наготой ни капли теплой крови. Неудивительно, что кровь не приливает даже к низу живота, когда он пытается елозить рукой по сухому и обездвиженному. Он хотел бы стать чем-то большим, чем рабом королевских услуг. Он небезвинен, и причастность превращает его существование в пустой звук. Помнит ли он, кем был до своего исчезновения? Неудивительно, что Чимин не может завлечь Намджуна. Вероятно, платное вожделение заставило истлеть его обаяние. Осталось бесполое нечто, обтянутое тканью дорогих костюмов и перчаток. Кого он может привлечь? Его место в стоке, запутанным в волосы и мыльную пену, остатки кожи и мокроту. Чимин оставляет только брюки, как последний оплот пыточной униформы. Сползая по стене, он думает, что его глаза — подобие проектора, и на экране мелькают кадры гектаров сожженного леса. Денег так много, а девать их некуда. Будь он честен с собой, что бы он сказал? Мне никто не нужен. Мне никто не нужен, и спасать меня не нужно. Не люби меня, не ласкай меня. Замори голодом, наплюй, размажь по подошве. Подожги и выкури. Съешь меня, потому что мой срок годности подходит к концу. И всем насрать на меня. Богу плевать, отцу плевать, брату плевать, сыну плевать. У меня нет крова. У меня нет плоти. Я лишен воздуха, лишен надежды, лишен крови. Я утратил красоту, я больше не любовь. Я умер тысячу лет назад, но не могу согреть. Я скажу тебе. Я скажу тебе. Любви так много, что все начинает ощущаться как ложь. Если у тебя есть всего одно алиби, в кого ты выстрелишь на поражение? Когда он судорожно бежал из дома, он забрал только две вещи: ее лодочки и шелковый халат. Спасаясь от внутренней агонии, он не хватался за документы. Не заботился о себе. Он просто старался спасти все, что от нее осталось. В тишине его квартиры остались только он, ее зеленые лодочки и халат. Он сжимает его в руках, утыкается лицом, пытаясь вспомнить, как она тогда пахла. Как вечная жизнь, как чистая бесконечность, пудра и цветы жасмина. Как зелень по весне, сигаретный дым и бескрайняя ласка. Как теплое солнце и разогретый песок, влажный от морского бриза. Она пахла как его первая и последняя любовь. Она пахла как все венцы музыкальных творений. Как то, что никогда и никто не сможет воспроизвести. Как шум волны осенью. Она пахла миром, который он не в силах обрести снова. А теперь она, далекая и несуществующая, остается в безбрежном безвременье. Там, где никто не сможет ее потревожить. Не только любви не хватает на всех. На всех в этом мире не хватает сердец. Будь он смелее, будь у него алиби, он бы непременно убил ради сердца для нее. Но она держала его за руку, смотрела в глаза и просила не опускать голову. Она просила не бросать жизнь и отдаться миру. Наверное, он понял ее превратно, раз теперь так безбожно раздает себя направо и налево. Он тоже останется в безвременье. Он уже там застрял. Он ставит ее лодочки напротив себя. Обнимая халат, разглядывает их и представляет ее ноги. Когда-то он был так мал, что едва дотягивался до ее бедра. Она приняла его в свое сердце, когда он был совсем маленьким, и, вероятно, из-за этого со временем оно пришло в такую негодность. Он, ее лодочки и халат. Уважение сворачивает его тело в поклон. Он ударяется лбом о руки, сложенные на полу. — Забери меня с собой, — шепчет он в паркет, — забери меня с собой, я умоляю тебя. Вот, что остается таким детям, как он: лодочки, халат и молитва в глухую землю. Иногда ты приходишь в место, которому не принадлежишь и в котором нечего искать. — Бесполезно спрашивать, зачем ты здесь, — говорит Хеку. Они встретились неслучайно: Хеку позвонил и сказал, что знает, какой из дней у Чимина свободен, так что отвертеться не получится. Чимин толком и не пытался. Он только кивнул в трубку, даже не вспоминая, что Хеку этого не видит. И вот они, сидят в парке и рассуждают об абстрактном и несозвучном. — Если бы у любви был гимн, — говорит Чимин, — как бы он звучал? Хеку смотрит, как ребенок учится кататься на велосипеде. — Жадность приходит от незнания, слышал? — Хеку ставит свой кофе рядом и поворачивается к Чимину. — Впервые слышу. — Вычитал у одного писаки. Ты вроде сопровождал ее. А потом Хеку подносит руки к чиминовому уху и медленно, практически нежно потирает ладони друг о друга. Он говорит, гимн любви звучит как полное мягкости прикосновение. Иногда это шлепок кожи о кожу. Иногда щелчок. Щекотка, тычок и влага. Прикосновение дает то, чего никогда не будет хватать. — Люди меняются от голода, — Хеку вздыхает. — Я никогда не видел тебя сытым, мальчик. Почему он остается в месте, которому не принадлежит и в котором нечего искать? Встреча с Хеку не ощущается реальной. Как и тело не ощущается своим. Он смотрит на себя в зеркало и пытается понять, кто это там на другой стороне. Когда это случилось впервые, он испугался так сильно, что проступили слезы. Глаза напротив маленькие и острые, рот большой и слюнявый, щеки как подушечки, щетина — иголки, воткнутые в них, нос прилип как скатанная жвачка. Он пытался понять, кто это и где он сам. Он существует? Он в пространстве? Он — полет мысли? Без плоти? Бестелесное нечто? Тогда Чимин отшатнулся от зеркала и осел на пол. Наваждение прошло под опущенными веками. А затем повторилось. Снова и снова. Если он в месте, которому не принадлежит и в котором нечего искать, то где он находится? Иногда, рассматривая других людей, Чимин чувствует, как его грудная клетка пытается приклеиться к позвоночнику. Внутри появляется удушающее чувство. Он разглядывает их: как они выглядят, куда направляются или о чем говорят между собой или по телефону. Ему кажется, словно они знают, что такое быть собой. Что такое наслаждение от занятия тем, что нравится или любится. Удушающее чувство перемещается из грудины в низ живота, под пупок, и там завязывается в узел. Он ощущает, в каком напряжении находятся мышцы живота. Он классифицирует это как сожаление. Наверное, он сожалеет о себе. Что сейчас осталось от его мечт? Что осталось от того, что нравилось или любилось? В детстве он мечтал стать археологом. Чимин вспоминает об этом совершенно случайно. Он хотел участвовать в раскопках и обнаруживать что-то исторически значимое. Хотел совершать открытия, разгадывать загадки. Все это наполнено детской наивностью, совершенно не раненной удручающей реальностью. Тетя покупала ему всевозможные энциклопедии о древнем Египте, Греции, Риме. Из подручных средств они мастерили домики, а потом искусственно их состаривали. Она поощряла его увлечения, кормила его мечты и взращивала стремление к их исполнению. Смотрела с ним приключенческие фильмы и всегда соглашалась с тем, что с какими-то препятствиями Чимин справился бы быстрее. Она никогда в нем не сомневалась. Он действительно хотел стать археологом, когда вырастит. И теперь он большой и взрослый, но кем он стал? Кем бы он мог стать сейчас, не будь он такой версией личности? Он ощущает дрожь в руках. Смотря на них, ему становится тошно. Со временем неузнавание своего тела перестало вызывать всепоглощающий страх, но стало вызывать чувство тошноты. Словно его укачивает, словно его вот-вот вырвет. Его руки кажутся непомерно длинными и чужими. Чимин закрывает глаза и выдыхает ртом — протяжно и достаточно громко. Огорчения случаются. Возможно, его взрослой мечтой могло стать обретение себя самого. Напряжение в животе превращается в комок шерсти, и тошнота усиливается. Когда его рвет в ближайшую урну, Хеку гладит его по спине и обещает принести воду буквально через минуту. Они возвращаются на лавку после того, как Чимин полощет рот. Хеку смотрит на него с сочувствием и беспомощностью. Чужая жалость заставляет Чимина потеть. Пот образовывает пленку на лбу и будто бы не высыхает на ветру. Хеку бочком обнимает, ничего не спрашивает. Только трет Чимина по предплечью, словно пытаясь избавить от холода. Чимин думает, что между ним и Хеку, вероятно, никогда не было зимы. Хеку всегда принимал его таким, каким он есть, со всеми симулированными чувствами и ощущениями. Не спрашивал лишнего, не давал советов кроме тех, в которых действительно была необходимость. Хеку просто был. А что, если все это время Хеку был его другом? Чимин неловко наклоняет голову к хековому плечу и, вздыхая, закрывает глаза. Он слышит ветер, голоса детей и взрослых, собственное дыхание. Слышит, как Хеку похлопывает его по плечу — медленно и мягко, успокаивающе. Ему хочется спать. Плакать и спать. Он расслабляет живот. Он развязывает узел. Слезы появляются с жуткой болью где-то в переносице. Они катятся по лицу и вызывают неудобство: лицо мерзнет. Они катятся и катятся, черт бы их, затем с носа начинает течь, и, когда Чимин вытирает его рукавом пальто, он ощущает злость. Он несильно бьет себя по бедру. Затем еще раз. И снова. Он лупит до тех пор, пока не начинает похрипывать от раздражения и унижения. Хеку сжимает его плечи и говорит, что все нормально. Он не имеет в виду, что в жизни Чимина все нормально. Он говорит, что нормально ощущать, с какой болью это дерьмо пытается выйти из тебя. Эмоциональный запор — это до ужаса угнетающе, главное — это подобрать клетчатку. Объятия или прикосновения. Чимин не чувствует облегчение. Он чувствует злость, чувствует ярость, голова начинает болеть. Срыв короток. Он быстро приходит в себя. На улице смеркается. Хеку все еще рядом. Становится холоднее. Чимин не хочет возвращаться домой. Там тихо, страшно и одиноко. Там совершенно нечего делать, он не принадлежит тому месту. — Не хочешь поужинать? — тихо спрашивает Хеку. — Было бы неплохо съесть что-нибудь горячее, как думаешь? Рот не открывается даже ради простецкого «да». Он кивает, и для другого этого вполне достаточно. Хеку вызывает такси, они едут к нему. В его доме просторно и тихо. Есть небольшой аквариум с несколькими глупыми рыбами. Хеку помогает снять пальто, помогает сесть на стул. Дает стакан воды и таблетку от головной боли. Кормит горячим супом, делится одеждой. Укладывает в постель и ложится рядом. Чимин поворачивается к нему спиной и чувствует, как Хеку обнимает его и тесно прижимает к себе. От тепла одеяла и тела рядом появляется ощущение, будто Чимин тает и исчезает, растворяясь где-то в постельном белье. Останется ли от него след? Оставит ли он после себя хоть что-нибудь? Чувство, будто его внутренности отбиты. Словно над ним издевались, истязая сутками напролет. Он засыпает измученным и совершенно одиноким. Как-то не особо спланировано Чимин предлагает Намджуну поехать в бар, чтобы выпить и просто поесть. Ничего навязчивого, Чимин дает ему право выбора самым странным образом: он не просит номер телефона, а просто записывает для Намджуна адрес бара и говорит, что будет ждать его внизу, если тот решит появиться. Возможность встречи вдруг не кажется реальной. Но они всегда встречаются именно так — по стечению обстоятельств оказываются в одном и том же месте несколько раз в неделю. Но вечера становятся короче, чтение становится неудобным. Но встретиться им все же удается. Намджуну приходится обойти бар с одного края до другого, чтобы найти столик, занятый Чимином. Он кладет пальто на мягкое кресло и садится на то, что стоит рядом. Чимин почти удивлен. — Сегодня можем напиться, — Намджун даже улыбается, пока поправляет одежду. — Могу порекомендовать кивичную настойку и пиво, — Чимин вручает ему меню. Когда Хосок подходит к их столику, случается странная штука: Хосок считает нужным прямо сказать, что удивлен тому факту, что Чимин впервые сидит здесь не один. Хосок — распростертое объятие, но Чимин смотрит на него так, словно от Хосока несет дерьмом. Хосок закатывает глаза и фыркает, пока принимает заказ. — Вы давно знакомы? — спрашивает Намджун. Чимин чешет затылок. Правда сейчас даст ему убедительное преимущество. — Честно говоря, — Чимин вздыхает и пожимает плечами, — я плачу ему за то, чтобы он иногда спрашивал, как у меня дела, и обнимал в конце. Намджун смотрит на него и глупо моргает. Понятное дело, он пытается подобрать слова. — Ты платишь, — начинает он, — за дружбу? — Я говорил, что у меня с этим туго, — Чимин делает глоток пива и укладывает локти на стол. — Тогда, может, и мне выпишешь чек? — Намджун пытается разрядить обстановку посредственной шуткой. — А ты в этом нуждаешься? Намджун также выясняет, что у Чимина даже нет номера Хосока. И что они ни разу не встречались, чтобы провести время как друзья. Ничего такого не было, потому что дружба — это услуга, а Чимин платит за услуги. Намджун снова на него таращится. И мягко настаивает, чтобы Чимин взял хосоков номер. Он говорит, в этом нет ничего страшного или неправильного. Чимин может поберечь свои деньги. Словно Чимин не выстраивал и не отрисовывал все эти декорации. Хосок приносит им два пива, шесть шотов настойки и два сэндвича с овощами, салатом и куриной котлетой. Намджун пинает Чимина под столом. — Хосок, — Чимин кривится от детскости ситуации, — могу ли взять твой номер? — О? — Хосок прижимает к себе поднос. — Собираешься пригласить меня на свидание? — Только если ты сможешь влезть в рамки моего графика. — О, можешь не сомневаться, я гибкий и юркий, — Хосок подмигивает, достает блокнот из заднего кармана и пишет номер. Они говорят с Намджуном о тех вещах, которые полагается узнавать при знакомстве: кому сколько лет и какой была жизнь в армии, какие жанры фильмов кажутся приемлемыми и какая музыка для них в норме вещей. Они присматриваются друг к другу, приобщаются. Выходят вместе покурить после первой разделенной тройки шотов: Намджун сетует на кивичные косточки, застрявшие в зубах. Он спрашивает, откуда Чимин знает японский, и тот отвечает, что бабушка его дяди Хисуна родом из Японии. Освоить язык с чужой помощью в раннем возрасте оказалось проще, чем освоить езду на коньках, которой Чимин так и не научился. Так они начинают переходить на японский. Затем на английский, когда выясняют, что это еще один общий язык, которым они хорошо владеют. Намджун не спрашивает, пригождается ли это в чиминовой работе, но упоминает, что для его контактов этот навык крайне полезен. Они так глупо шутят, что содержание даже не запоминается. Весело просто в конкретных моментах. Они делятся сигаретами, зажигалкой и временем. Пробуют персиковую настойку, а потом отплевываются, потому что на вкус она как гель для душа. Они не разбивают счет на двоих, потому что платит Чимин в связи с приглашенческой инициативой. Намджун спьяну бормочет, что следующий раз с него. Они курят перед тем, как сесть в такси. И Намджун дает ему свой номер телефона, но не просит номер Чимина в ответ. Это тоже своего рода выбор. Дома Чимин блюет. После стакана воды и сорбента его снова выташнивает. Он умывается и голышом ложится в постель. Во рту отвратительный вкус. Он думает о воде с лимоном и теплой лапше. Ему отвратительно от похмелья. Отвратительно от еды. Отвратительно от себя. Отвратительно от работы, когда Тэхен сообщает о массовом эскортном мероприятии. Иногда случается «большое дело», и снимают почти все агентство. В такие дни Тэхен настолько рад, что ходит практически вприпрыжку. Большое дело всегда означает большие деньги. При таких обстоятельствах Тэхен всегда по-особенному следит за их дисциплиной и старается не привлекать ребят, которые употребляют наркотики. Он не берет самых лучших, но пытается не схватиться за мусор. Большое дело с большими деньгами означают большую ответственность. Так Чимин и еще шестнадцать сопровождающих оказываются в казино. Пока официанты разносят напитки, они должна разнести удовольствие. Сегодня любое, какое пожелает клиент. Чимин голоден, но он натягивает перчатки и поправляет кожаный жилет. Сегодня у них есть униформа. Сегодня они дороги и дешевы одновременно. Здесь они для гостей как часть интерьера. Они здесь для того, чтобы клиенты остались в казино как можно дольше. Он не сможет лечь спать до самого утра только потому, что какой-то всратой компании с ее всратой крупной успешно заключенной сделкой захотелось отметить союз именно здесь и сейчас. Чимин нацеливается на леди в черном роскошном платье. Ее прическа — каре волосок к волоску, макияж сдержан и шикарен одновременно. Она красива и оттого нетороплива. Он подсаживается рядом, пока она делает ставку в рулетке. Предлагает ей выпить и, получив ее согласие, подзывает официанта. Ее зовут Ли Боен, и она пришла с мужем. Боен не озвучивает это так, словно пытается отстранить Чимина, она скорее предупреждает, что работать придется на двоих. Не встретив никакого смущения, она заверяет, что ее муж скоро подойдет. Ли Киу высокий настолько, что Чимину приходится поднять голову при первом знакомстве. А затем приходится поднять голову, когда Киу предлагает ему взять член в рот. Минет — только разогрев, потому что Киу кончает, пока мастурбирует на то, как Чимин имеет Боен, грубо задрав платье. Порой ты копаешься в грязи, которую никогда не сможешь вытащить из-под ногтей. Сегодня у Чимина нет статусного преимущества. Ли Киу, владелец крупного рекламного агентства, пачкает чиминову рубашку, когда пытается кончить на лицо в какой-то из разов. Все завершается тем, что Чимин ходит в жилете и перчатках до самого утра. Такое безумно жалкое зрелище. Боен пихает ему чаевые в карман брюк в благодарность за заботу о ее клиторе. Дома он снимает с себя одежду прямо на входе. Чимин встречает рассвет, а затем идет в душ. Под горячей водой тяжело дышать. Затылок горит под струями. Самым важным является только тот момент, когда его банковский счет бросает вызов любым законам физики. Чимин говорит себе, что это единственная причина, по которой он продолжает это делать. Не для того, чтобы навредить себе. Не для того, чтобы наказать себя. А потому, что это приносит деньги. Деньги, деньги, деньги прямо у его мягкого члена. Он вдавливает ногти в кожу бедра. Сжимает челюсти. Под горячей водой больше невозможно стоять. Он включает теплую и смывает с себя чужие запахи. Моет язык с мылом. Чимин пьет воду с лимоном и ест теплую лапшу, которая отчего-то хуже жуется в одиночестве. Цветы совсем завяли: лепестки осыпались на стол. Ложась в постель, он накрывается с головой. Закусывает кусок одеяла, который нащупывает, и глухо кричит. Он ходит по искусственному льду и только это, вероятно, не дает ему провалиться. Наверное, быть влекомым опасностью — это часть человеческой природы. Скорость есть и в сексе, и в наркотиках. Переворачивать игровую площадку с ног на голову, чтобы вытрясти смысл в детстве. Перевернуться, чтобы сменить угол. Использовать другую ноздрю. Познание через ощущение неминуемости — чувство самонагоняемой жути. Словно никто не может убить тебя кроме тебя самого. Власть над собственной жизнью состоит из ритма, в который ты входишь, пока пересчитываешь деньги. Однажды он занимался сексом на кровати, усыпанной наличными. Хитрое дерьмо, которым ему нравится обмазываться. Однако больше никакой химии. Даже химии по отношению к жизни.