белый ритм

Он не может встать с кровати. Его тело налито тяжестью, усталостью, прижатое к матрасу давлением давнего бремени. Он просто не может. Боль в костях хоть и кажется физически ощущаемой, все же проистекает из иных истоков. Ему богомерзко. Ему устало. Ему холодно, больно, страшно и далее по списку всех чувств и эмоций, испытывать которые он всегда отказывается. Он не может поднять веки. Чимин встает с постели только для того, чтобы сходить в туалет, не более. Голод притуплен. Но резкой и острой кажется головная боль, когда в ванной включается свет. Он просыпается, а затем снова проваливается в сон. Время превращается в какой-то мифический образ. Ему нужно поесть. Он плачет на полу кухни, пока разогревает миску риса. Боль все еще не проходит. Чимин начинает уставать. Он засыпает под одеялом в гостиной, пока ведущая озвучивает новости с суфлера. Ему ничего не снится. Следующий день такой же болезненный. Его телефон разряжен. В коридоре на полу все еще валяется его рабочая «кожа». Вероятно, Чимин состоит из разных частей, но не как лоскутное одеяло, а как собранный из всякой всячины труп. Как Франкенштейн. Как венец человеческой аморальности и вместе с тем — свидетельство жизни в мертвых тканях. Он так тяготеет к упадку, что никак не может вернуться к прогрессу. Ему до ужаса гадко, но он пытается поесть. Оседая на пол перед ванной комнатой, он старается убедить себя в необходимости принять душ. В итоге под воду он забирается прямо в одежде. Она намокает и словно бы начинает тянуть его ко дну, к которому не так уж долго и далеко опускаться. Новый день ничем не отличается от предыдущих. Во рту кто-то сдох, кожа на лице сухая. Щетина. Он не знает, как собрать себя в кучу, даже не знает, с чего начать. Ему хочется обратно. Туда, где тетя кормила его с ложки или сушила волосы полотенцем. Один раз за день он все-таки ест. Он бреется. Спит в гостиной. Из-за закрытых окон воздух кажется затхлым. Жизнь ужасает. В этом дне ему все еще неинтересно, где умер его телефон. Вероятно, именно из-за него воздух и кажется таким кислым и в общем с душком. Спустя черт знает сколько этапов разложения в его дверь стучат. Наверное, именно с этого стука начинается отвержение подлинного и разумно сообразного. Ширма из мягких выражений, за которыми прячется сюрреализм. Он будто состоит из бредовых галлюцинаций. Ничего кроме интуитивных иллюзий. Воображение — элемент хаоса, врывающегося в реальность как имитация беспробудного сна, в котором всегда будет хорошо там, где есть ты. Появившиеся Хеку и Ушик кажутся просто образами, символизирующими остаток жизни — полнокровный и даже отчасти здоровый. Объект, который копошится в коробке в руках Хеку, производит на сознание впечатление причудливости: издаваемый шорох искажается. Эффект спонтанности заставляет Чимина заглянуть внутрь. Там котенок. Размером с дамскую сумочку-багет. Живое существо. Тварь божья. В руках Ушика все то, что может понадобиться тому живому существу. Как Чимин открыл дверь? Автоматизм? — Я не могу, — говорит он: руки висят по швам. — Тут нечего мочь, — Хеку все еще держит коробку. — Она приучена к лотку, ей чуть больше трех месяцев. Имени нет, выбрать можешь любое. Лоток, наполнитель, корм на первое время — все здесь, — Ушик приподнимает руку с пакетом и трясет из стороны в сторону. — Ничего сложного: цени, корми и обожай. Живое существо едва слышно мяукает: на секунду кажется, что ей не импонирует относительно замкнутое пространство. Она умрет у него и с ним. Он не может позаботиться о себе, как он должен позаботиться о ней? Пока он рассматривает комок шерсти, дверь закрывается. Они бросают ее с ним. Оставляют на волю случая. Она точно с ним долго не протянет. Видит бог, ему уже сейчас жаль. Жаль ее. Она, маленькая и беззащитная, совершенно не виновата в том, что угодила в такие бесплодные руки. Чимин вдруг думает о том, что чувствовала тетя, когда была вынуждена взять его на попечение. Он тоже был маленьким когда-то. Был беспомощным, беззащитным и голодным до родительской ласки. Ему хотелось молока и тепла чужих объятий. Хотелось плакать и есть. Он был напуган, но, наверное, она была напугана еще больше. Он стал обязанностью, которую она внезапно должна была принять. Чимин вдруг думает о том, что… Что она могла отказаться от него. Она могла оставить его в каком-нибудь детском доме. Оставить ребенка своего брата, пережить потерю близкого и пойти дальше. Создать свою семью. Дать продолжение собственной крови. Но она выбрала Чимина. На похоронах она села на пол, придвинулась к столу. Добавила рис в суп. Осушила рюмку. Ее волосы в беспорядке, белый похоронный бантик сбоку. Чимин сидел напротив. Глаза стеклянные и сухие. Такие же, как у нее. Была ли она готова тогда? Была ли она полностью согласна и отдавала ли себе отчет? — Сегодня соджу горький, — говорит она тихо, ее голос звучит как скрежет. — Когда ты вырастишь, мы попробуем сладкий. Она выбрала его. Из потери, лишения и пепла ее брата она вытащила Чимина, отряхнула его от горя, утраты и недоеданий. Привела в свой дом. Первое время они спали вместе, лицом к лицу. И иногда она шептала: — Видит бог, я борюсь и стараюсь. И всего, что ты забрал и дал, мне достаточно. Я останусь здесь, потому что таков мой путь. Путь… Таков ее путь. Она много плакала. Чимин думал, что это из-за него. Чувствовал себя виноватым, когда она не подпускала его, чтобы помочь ей успокоиться. Она плакала, когда не получалось вкусно готовить. Плакала, когда Чимин не переставал истерить. Плакала и плакала, а затем снова плакала. Она купила ему желтый дождевик, чтобы видеть в толпе, если он отпустит ее руку. Однажды Чимин снял его, чтобы укрыть какую-то кошку от дождя. Он вернулся мокрым после короткой прогулки возле дома. — Почему ты… Где твой дождевик? — спросила она немного встревожено. Она всегда разговаривала с ним, опускаясь на уровень его роста. — Там была кошечка, — Чимин вытер воду с лица рукавом кофты. — Кошечка? — она едва заметно улыбнулась. — Кошечки не любят воду, потому что мякнут как хлеб! — Кошечки не мякнут, малыш, — она сняла с его ног кроссовки на липучках, Чимин пока не очень справляется со шнурками, — дело в сенсорике, генах, защите от болезней, — она шмыгает носом, — в температурном режиме… Чимин ни слова не понимает, но она снова плачет. Когда она собирается с силами, он ведет ее к дивану в гостиной, где у них всегда лежит одеяло. Он неловко, совершенно нелепо накрывает ее с головой, карабкаясь по дивану и через тетю. Он накрывает ее, потому что, кажется, его тетя кошечка или хлеб, и она мякнет. Чимин пытается уберечь ее. Никому не нравится попадать под дождь, это холодно и одиноко. Она покупает ему новый дождевик и резиновые сапоги, чтобы он мог прыгать по лужам. Она начинает обнимать его чаще. Начинает садиться ближе за завтраками, обедами и ужинами. Делится с ним своим чаем. Рассказывает про музыку, звезды и цветы. Она выбрала его. Много лет назад, видит бог, она боролась и старалась. Таков был ее путь. Чимин вытаскивает котенка из коробки, та практически с комфортом умещается на его руке. Она пшеничного цвета. Как небольшой хлеб. У нее длинноватая шерстка. Местами она даже вьется. Чимин неаккуратно вертит котенком из стороны в сторону. Она недовольно мяукает, и Чимин опускает ее на пол. Она обнюхивает пол, и Чимин просто остается сидеть вот так. Он складывает плед и кладет его на пол гостиной вместо толковой лежанки. Неподалеку оставляет лоток, потому что боится, что кошка может не добежать. Он оставляет миску с кормом на кухне. Не проходит и нескольких часов, как она ссыт прямо в коридоре. Чимин почти поскальзывается на этом. Он молча все убирает. А затем расстилает пеленки в разных уголках дома. Первые сутки они мало как друг с другом взаимодействуют. Он везде оставляет свет включенным, потому что боится наступить на нее. А затем он обнаруживает ее на полу. Она лежит в какой-то странной позе. Не шевелится. Он не понимает, дышит она или нет. Он замирает на входе в гостиную и не двигается. Может, с ней что-то не так? Кошки страдают синдромом внезапной смерти? Может, она объелась? Может, она замерзла, потому что полы холодные? Он подходит медленно. Присаживается рядом. Она все еще не шевелится, даже головешкой не повела. Он осторожно тычет в нее пальцем. Затем снова. Накрывает ее тельце ладонью: малютка теплая. Когда Чимин отрывает ее от пола и подносит к лицу, она мяукает. По большей части этот день кошка проводит у Чимина на груди — за исключением приемов пищи и попыток помочь малютке привыкнуть к расположению лотка. Пока на фоне гудит телевизор, Чимин больше сосредоточен на том, как тихо она спит на нем. Такая… нетребовательная. Спокойная. Он гладит ее маленькое тельце кончиками пальцев. — Ты не будешь такой маленькой всегда, правда? Ты вырастишь здесь, — Чимин чувствует боль в переносице, это верный соратник его слез, — и я буду заботиться о тебе так же, как позабочусь, пока ты такая крошечная. Я буду внимательным. Буду осторожным, — слезы скатываются так позорно, — буду защищать тебя от воды и всяких болезней. Буду кормить хорошей едой, не забывать менять воду. И нам будет всего достаточно. Я обо всем позабочусь… Видит бог? А она его видит? Он плачет долго и много. Почему-то извиняется в воздух, словно он уже успел что-то испортить. Он гладит кошку — долго и много. Он дает ей имя. Крошка. Теперь у него есть Крошка. Теперь он должен обязательно возвращаться домой. Он плачет. Он не должен забывать о ней. Теперь он не один, и от него кто-то зависит. Он все еще плачет. Крошка, его маленькая Крошка. Он жутко устал. Ему не хочется стараться. Но остатки собственных сил он может отдать ей, Крошке. Когда он добирается до своего телефона, Тэхен через сообщения обещает сжечь его дотла, если Чимин не объявится. Недолго думая, Чимин открывает камеру и делает фото кошки. Просто момент, где она приземлилась и уснула на пледе. Крошка очень много спит, хотя интернет говорит, что в котятах прорва сил. Вроде неиссякаемого источника энергии. Но его кошка ест пять раз в день, а затем засыпает в том месте, до которого удается дотащить свое сытое пузо. Она быстро привыкает, что удивительно. Чимин думает о том, как скоро он сможет брать ее для сна с собой в постель. Он отправляет фото Намджуну. Переписка выходит короткой: Чимин представляет и себя, и живое существо. Когда приходит головная боль, четкость контуров всегда теряется. Силуэты — пожеванные ошметки образов. Укачивает от линейности и громких звуков. Глотание как автоматная очередь. Ты слышишь, как циркулирует кровь. Раны — засохший букет, а ты — дрянная ваза. Тебе нечем гордиться. Тебя может разбить даже сквозняк, бестолочь. Закрывай глаза. Тебе необязательно на все это смотреть. Жизнь — чертовски длинное путешествие. Возможность совершать ошибки, приобретать опыт, пробовать новое, бросать на половине пути, чтобы взяться за то, что ты не делал ранее. Это путешествие, и иногда ты садишься в машину с идеей просто добраться до конечной точки. Не приехать к финишу первым, но добраться, чтобы завершить процесс. В начале пути тебя посещает мысль, что на этой занесенной снегом дороге не стоит набирать скорость. Лучше плестись как черепаха, потому что в итоге она оказывается быстрее зайца. Так безопаснее, так спокойнее, так комфортнее. Тебя не занесет и не сбросит стихия, если ты движешься в соответствии с ее условиями. Пространственные рассуждения, анализ, работа над собой. В голове мелькает вопрос, мол, а на что я трачу свою жизнь? Вечно чего-то жду, постоянно стою в очереди за кем-то, стабильно цепенею при встрече с риском. На что я трачу свою жизнь? Разве я не живой? Разве не в движении смысл? Разве я не должен пытаться быть чем-то значимым как остальные? И на этой заснеженной дороге ты решаешь вдавить педаль газа в пол. Мчишься вперед, представляя, что там, дальше ветров и снега, есть нечто важное. Нечто, что необходимо тебе не для существования — скупого и безвкусного, а для самой жизни — полнокровной и свободной. Ты мчишься вперед. Это не трагедия фаталиста. Тебя заносит и выплевывает с дороги прямо в сугробы с очерствевшей коркой поверх. Машина переворачивается, и тебя перемалывает в ней. Ты выбираешься и, сбившись с пути, только уходишь глубже в белизну, которая непременно тебя проглотит. Но разве не в движении смысл? В конце концов, ты валишься с ног и замерзаешь насмерть. Жизнь — это чертовски длинное путешествие. И в действительности до самой смерти у тебя есть множество шансов все исправить. Но иногда одного желания недостаточно. Нехватка ресурсов, непобедимая робость, ситуационное рабство. Говорят, участь заложника обстоятельств — это посредственное оправдание для позиции слабого, но со стороны всегда сподручнее гундеть. Примерь мои ботинки и пройди мой путь. Примерь мои оковы. Примерь мою участь. Чтобы я больше не был таким одиноким в этом чертовски длинном путешествии. Когда Чимин решает появиться в кабинете Тэхена, на столе уже стоит букет свежих цветов. Эти розы прекрасно пахнут и выглядят на фоне сложившейся ситуации невинно. Повсюду грязь, пыль, ошметки чьих-то судеб, а розы чистые и нетронутые. Контраст очевиден для заблудшего и извалявшегося в помоях. Чимин так и разглядывает цветы, когда Тэхен спрашивает: — Как продвигается дело? — Медленно, но верно, — Чимин не заинтересован в этом пустом трепе, который только отнимает время. — Почему пропал с радара? — Считай это незапланированным отпуском. Разговор не клеится. Чимин полагал, что для успокоения Тэхена будет достаточно просто появиться у него перед глазами. Светский диалог не для него сегодня. Его ждут дома. — Ты приблизился хотя бы на шаг? — тихо спрашивает Тэхен. Чимин вздыхает и переводит на него взгляд: — Приближусь на десять, если не будешь меня отвлекать. — Чонгуку нужен результат, пойми меня правильно. Жесткое и напряженное молчание между ними прерывает стук в дверь — неуверенный и робкий. Затем дверь открывается и на пороге появляется затемненная скорбью фигура: высокая, но ссутулившаяся. Предположение о скорбности Чимин делает исключительно по расцветке наряда: без изысков и с удрученностью. Лицо спрятано под маской и козырьком кепки. Он узнает в фигуре Эспаду ровно в тот момент, когда Тэхен зовет пришедшего Хенджином. Такие люди, как Хенджин, могут искривлять позвоночник любой мечты, пусть и не сразу учатся этому. Хенджин высокий, конечности заостренные как ветки у молодого дерева. Чимин про себя называл его зубочисткой. Зубочисткой, напуганной своей участью. Хенджин работает не так уж давно, но его глаза до сих пор выглядят так, словно он постоянно смотрит на существо, которое его проглотит. Взгляд, объятый трепетом: сейчас Хенджина засунут в рот, протиснут в зубы и меж, возможно, переломят, возможно, просто выкинут после использования. Хенджин мог бы стать сиреной, но пока он — рыбка, которую изрыгнуло на берег. Он проходит в кабинет, садится на стул и, положив руки на стол, опускает голову. Тэхен просит его снять кепку и маску. Это рядовая процедура, когда ты избавляешься от осколков, чтобы понять, насколько повреждена плитка. Процедура оценки ущерба. Хенджиново лицо изрядно помято: все в синяках, ссадинах, кровоподтеках. Опухшее и истерзанное. — Черт, — Тэхен говорит сквозь зубы, пока садится на стол рядом, и Чимин зеркалит его позу, — открой рот, дорогой. Да. Это рано или поздно случается со всеми ними. Находится кто-то, кто залезает тебе в рот, чтобы пощекотать десны или почесать зубы. Хенджин начинает плакать. Это едва заметно и очень тихо. Испуг — неплохой глушитель. Два передних зуба, следующие несколько зубов левее. Какие-то сломаны, каких-то нет вообще. Хенджину сложно говорить, потому что не во что упереть язык, который так же поврежден. Видимо, прикусил. Ким Бенчоль любит просить мальчиков побороться с ним. Чтобы те отбивались, сражались и не сдавались в первые несколько минут. Он доплачивает за это. Для него отдельный прайс на оказываемые услуги. Тэхен позволяет ему это. Позволяет портить, ломать, разрушать, калечить. В конце концов, любую дыру можно залатать деньгами. Какой бы огромной эта дыра ни была. Хенджин дрожит. Портрет разнесенного до основания города, который был сдан врагу после короткого боя за неумением вести продолжительные сражения. Чимин называет его Эспадой, потому что он похож на рапиру. Хенджин мог бы стать сиреной, но пока он — рыбка, которую изрыгнуло на берег. Чимин гладит его по голове, чтобы привлечь внимание. — Смотри, — Чимин оттягивает щеку в сторону и проводит пальцем по верхним зубам, — все были надломлены, потому что я упал в душе клиента. Точнее он неудачно повалил меня. Но все восстановили. Тэхен вздыхает и скалится, показывая на ряд нижних зубов: — Были выбиты. Клиент ударил меня лицом об стол. Я боялся, что мой нос будет сломан, пока во рту не было ничего кроме крови и зубных осколков. — Мы все исправим, — тихо говорит Чимин, — это не смертельно. Правда. Пока Тэхен звонит Ушику, Чимин спрашивает, хочет ли Хенджин побыть один, и тот качает головой. Не сегодня. Это не первый раз, когда кто-то оказывается у него дома. Это непримечательное событие. Они заехали за вещами к Хенджину. Он взял немного: пижаму и щетку, сжав которую снова расплакался. Первый подобный опыт для всех как хождение по битому стеклу, где осколки — это то, что осталось от твоего достоинства. На входе их встречает Крошка: она голодно мяукает. — Можешь поиграть с ней, она очень ласковая. После душа Хенджин сидит на полу с малюткой. Не выпускает ее из рук, гладит, целует ее в головешку. Хихикает, когда она мяукает или вырывается из объятий. Он прижимает ее к своей груди и затихает. Две прилипшие друг к другу рисинки. Чимин нарезает мясо мелкими кусочками, которые толком не придется разжевывать. Он кормит Хенджина практически с ложки, и это трагично. Какой сломленной может быть еще не опробованная в действии красота. Хенджин роняет слезы на Крошку. Чимин вспоминает, что кошки мякнут как хлеб. — Тебе нравятся какие-нибудь животные? — спрашивает Чимин. Хенджин кивает. Чтобы произнести что-то относительно членораздельное, ему приходится упереть ладонь в то место, где были зубы: — Утки. — Правда? Хенджин говорит очень медленно: — Они ныряют под воду, а затем выныривают сухими. Как нас характеризует симпатия к подобным вещам? Симпатия к маленьким деталям? Какими нас это рисует? Есть ли в этом что-то, что может многое о нас сказать? Представляет ли это какую-то важность? Хенджин плачет до тех пор, пока его не начинает клонить в сон. Чимин готовит постель в комнате, которую редко кто посещает. Она немного пыльная и совершенно пустая, в ней слышно, как бьется сердце или как пыль приземляется на комод. Чимин обнимает Хенджина перед сном. — Отдохни сегодня, а завтра я кое с кем тебя познакомлю. Его зовут Хеку. Он научит тебя защищаться. Потому что повторение никто не исключает. Пока они варятся в этом супе, повторение — это ингредиент, пользующийся популярностью. Чимин говорит ему, что желание залечь на дно и спрятаться абсолютно нормально. Говорит, что у Хенджина есть время, чтобы залатать раны. Говорит, что Хенджин может нырнуть так глубоко, как ему нужно, чтобы вынырнуть сухим. Собирать себя по крупицам как нанизывать бусы на нитку. Течение времени холодное и мокрое. Ты открываешь рот и ловишь дождевые капли, пытаясь напиться яда. Смелая попытка закатанного в асфальт. Ты бестелесный путник. Без порток, шляпы и зонта. Ты сделал все, что якобы мог. Ты слышишь дрожь из самой земли. Плеть касается кожи спины, и ты сжимаешься в комок. Уменьшаешься до бусины, которую кто-то нанизывает на нитку. Ты превращаешься в каплю, теряющуюся в море. Ты становишься дождем, и кто-то ловит тебя ртом. Ты смешиваешься со слюной. Тебя сглатывают. Ты — часть беспринципного цикла. Системы, которая заведомо ложно заверяет тебя, что любовь не имеет ничего общего с запахом пота. Ты — испарина на лбу. Ты появляешься в актах и церемониях. Ты — надрыв, ты — звук, с которым рвутся связки. Ты не исчезаешь даже после пожеланий доброй ночи. Ты все для нас, а мы — для тебя. Он звонит Намджуну, когда открывает бутылку соджу. Спрашивает, не хочет ли тот присоединиться. — Захвачу еду по дороге, — говорит Намджун. — Хорошо, просто… — Чимин вздыхает, — просто приезжай. Не люблю выпивать в одиночестве. Он смотрит на свое отражение в потухшем экране. Он собирается использовать любой способ. Как только Намджун войдет в дом, начнется обратный отсчет. И как только Чимин со всем закончит, ему придется переехать. Снова. Собрать свои скромные пожитки и убраться. Ты строишь дом или въезжаешь в уже готовый, а затем сжигаешь его со временем. Вечный бездомный. Пресная участь, но кислый привкус дразнит корень языка. По-другому ли все будет в этот раз? Он закрывает глаза и слушает собственное дыхание. До тех пор, пока в дверь не стучат. Пока Намджун раскрывает пакеты с едой, Чимин прикладывается щекой к столу. Поверхность прохладная. Сухая и бездушная. Хоть что-то не имеет личного. Тишина — сон, который хочется забыть. Пыль на букете и его грязных волосах. Разгромленные Помпеи даже под опущенными веками. Намджун не задает вопросов, когда наполняет рюмки. — Я создан из старья, — невнятно бормочет Чимин, — меня зовут мебель, но ты можешь звать меня никак. Подняв голову, Чимин видит рассыпанные по намджуновой коже рук белые пятна разных размеров. Словно Намджун загорал, когда на него сбросили конфетти. Чимин видит это впервые, потому что Намджун впервые в футболке. — Горчит, — Чимин выпивает первую рюмку, и Намджун снова наливает. — Потому что что-то случилось? Чимин отвечает не сразу, но: — Тот, кто нас покупает, думает, что может делать все, что вздумается. Только потому, что они платят, они могут включать дерьмовую музыку и править дерьмовым балом. Деньги, по их мнению, лишают нас воли. А с безвольными куколками можно делать что угодно. Райское перепутье со множеством издевательских вариантов. — Можешь ли ты изменить ситуацию? — явный намек на «может, тебе стоит просто уйти, чтобы не мучаться». — Нашему мальчику выбили зубы. Клиенту нравится брать силой и поэтому он просит сопротивляться, — это заставляет Намджуна выпить. Намджун не знает, что, когда на твой телефон звонит дьявол, ты не можешь не ответить на звонок. Страхи оставляют шрамы и отдаляют тебя от дома. — Хочешь отомстить? — Намджун задает вопрос с какой-то осторожностью. — О, поверь мне, их боль приносит много удовольствия таким, как я. — Месть — это дело тех, у кого есть власть. В конце концов, они — это просто запеканка из слоя мяса, картофеля и сыра. — Тогда со временем придется раздобыть немного, — Чимин осушает рюмку. В конце концов, они — это просто запеканка из слоя мяса, картофеля и сыра. В конце концов, кто помнит боль, когда она проходит?