белый ритм

Он может показаться поверхностным. Возможно, инфантильным. Он не вдается в подробности, поэтому создается ощущение, словно все это время видна только верхушка айсберга. Словно ты только трешься у поверхности и не можешь погрузиться так глубоко, как хотел бы. На самом деле его подробности, его история и его мысли дешево стоят. Но это то, что тебе по карману. То, что отдастся тебе задарма. Можешь взять. Держи. Что я упустил, когда он вошел в мой дом? На пороге стояли лодочки тети. Намджун бросил на них взгляд, но не стал спрашивать. Видимо, подумал, что ночевать женщине здесь не ново. Видимо, подумал, что лодочки — это элемент обыденности, а не пугающая атрибутика отправления в последний путь. Для него эти стены не пахнут смертью, не пахнут скорбью, не пахнут разложением совести: сладковатый запах трупа, скрываемый ванильными отдушками. Здесь для него просто чей-то дом. Чье-то безопасное и спокойное место, где можно переждать холод и шторм. Со стороны все действительно куда проще. Ведь никто не вдается в подробности. Что он упустил, когда Намджун вошел в его дом? Чувство такое, будто это место преступления. Ты находишься на месте преступления, бродишь здесь, принюхиваешься, пытаешься понять, не серийник ли перед тобой. Паршивый рецидивист, который не может удержаться. Ты осматриваешься, поглощаемый ожиданием момента, когда нечто конкретное будет обнаружено. Улика или что-то, что будет указывать на подозреваемого. Но у тебя нет подозреваемого. И это — не место преступления. Сейчас ты просто находишься там, где еще ничего не произошло. Тебе нечего бояться. Тебе нечего бояться. Сколько слова ни перекручивай, а смысл все тот же, хоть в бараний рог их скрути. От Намджуна пахнет пивом и грейпфрутами. На нем серая футболка, скрывающая фигуру. На затылке островок выбеленных волос, на шее ниже белое пятно кожи. Чимин не может вспомнить, как это называется. От Намджуна пахнет пятницей и оконченной в шесть часов вечера работой. Пахнет ленивым походом в магазин за чем-то, что можно съесть на завтрак. От него пахнет перспективой провести вечер за просмотром посредственного фильма. От него пахнет прохладой, от которой мурашки по коже и соски торчком. Намджун ковыряется в пакетах, хмурится из-за целлофанового узелка. Брови сходятся к переносице. Когда он вздыхает, из его рта пахнет сигаретами. И луковыми чипсами. Такой простой, не заморочился, чтобы выглядеть перед кем-то определенным образом. Родинка на щеке. Во сколько лет она у него появилась? Это какой-то тайный знак вроде поцелуя от господина Мира? Все это его никак не характеризует, но подробности ведь необходимы, верно? Вроде тех, где Намджун держит палочки как-то нелепо. На некоторых его пальцах снова пластыри. Хорошо, что здесь нет музыки: это все бы испортило. Достаточно звука, как Чимин ковыряет ногти в пассивной попытке избавиться от ногтевой пластины. Все должно быть проще, когда знаешь, кто придет. Но в твоем доме с чьим-то приходом закрывается дверь, и ты чувствуешь тревогу. Словно тебя отделяют, наказывая за плохое поведение. Изолируют. Запирают, чтобы ты не приближался и не нарушал порядок своим присутствием. Можно притвориться, что здесь никого нет. Но твое тело пульсирует от страха. Ты взрослый, но все еще боишься кого-то в своем собственном доме. Намджун неминуемо очаровывается Крошкой. В его больших руках она кажется еще меньше и еще невиннее. Он сюсюкается с ней, играется. Он называет Крошку катапультой, перехватывает ее и делает вид, словно выстреливает чем-то прямо из ее мелкой задницы. Чимин смеется. Это так глупо. И человечно. Намджун из тех, кто купит робот-пылесос не для его прямого назначения, а для того, чтобы увидеть его взаимодействие с кошкой. Перед уходом Намджун говорит: — Если ничего не делать, то ничего не изменится. Утром Чимин кормит кошку и, обуваясь, не забывает взять зонт. Не то чтобы ему нужна эта прогулка или трата времени на улице как-то разгрузит его голову, но это лучше, чем сидеть у двери и ждать, когда Хенджин проснется. Чимин не идет за продуктами, он идет за цветами. Со временем ощущение красоты и жизненной силы притупляется. Ты работаешь, чтобы есть, или ешь, чтобы работать. Все сужается до точки после слова «система». Все упрощается. Возможно, ты упрощаешь многие вещи сознательно, чтобы существование не казалось таким отягощающим. Упрощаешь, чтобы не было рефлексии, которая жирно намекнет, как плохо ты живешь. Возможно, это твой способ самосохранения. Со временем ты глупеешь. Мышление лепит новое восприятие, концентрация понижается, внимание становится рассредоточенным. Ты не можешь потреблять большое количество информации. Литература вдруг кажется медленной. Фильмы идут слишком долго. Сущий кошмар. Словно все время находишься под наркотой. А потом трезвеешь и чувствуешь, нежели видишь, насколько отвратителен мир. Проблема в тебе и не в тебе одновременно. Возможно, цветы — это попытка удержать связь с чем-то естественным. С чем-то, что непременно умрет, но оттого при жизни и кажется поражающим воображение. Прекрасным. Драгоценным. Когда он ставит цветы в вазу, его дом кажется еще более мерклым. Еще более затхлым и безжизненным. Его дом — не кладбище. Но то самое место, которое посещают перед своей последней дорогой. Тихое и забытое живыми место. Возможно, Чимин — потомок духов, сопровождающих на ту сторону. Возможно, он самопровозглашенный страдалец, застрявший где-то между. Возможно, цветы, которые он покупает, тоже застряли где-то между. Они появляются из луковиц или иным образом, растут, питаясь и набираясь силой. А затем их срезают. И за то считанное время перед полным умерщвлением они подвисают в пространстве, как яркие точки, следуя по которым человек обретает короткий миг радости. Уже не живые, но еще не мертвые. Чимин находит их, приносит в свой дом и ухаживает до тех пор, пока те не сбросят последний лепесток. Никто не должен умирать в одиночестве. Вот, что он им дарит. Время, проведенное вместе. Время, где это прекрасное не чувствует себя покинутым и обреченным. Цветы не могут сожалеть. Цветы не могут печалиться. Цветы не могут горевать. Но они и не должны мочь. У них всегда будет Чимин, чтобы проводить их с тем, что осталось от нежности. Он может представить, как Хенджин себя чувствует. Словно усталость в ушибленных местах — это растянувшаяся жевательная резинка. Как будто это будет длиться очень и очень долго, потому что по нелепости можно скатать жвачку в комок и спрятать за ухом, взяв паузу на время приема пищи. Бесконечное жевание. Размельчение остатков собственного достоинства. Мастикация боли и надломленности. Такие, как они, могут и должны жевать разбитость и бессилие до невозможного долго, ведь, в конце концов, им платят за это. Остальное — грустное повествование, рассказанное себе же из жалости, стыда и отвращения. Ты поднимаешься с кровати вместе с ошалевшим чувством внутренней истощенности. Первое время не понимаешь, где находишься и что за пыль витает вокруг. Понемногу ощущаешь привкус во рту и голод в желудке. Вздыхаешь, уставившись в невидимую точку на постельном белье. Все вокруг потихоньку начинает давить, и ты под толщей воды, которая вот-вот превратит тебя в плоскость. Тебя подташнивает от недосыпа, даже если ты спал чертовски долго. Кожа — теплый и липкий костюм. Прямо сейчас ты не осознаешь, продлится это состояние всего день или целую вечность. Не мыслишь масштабно, не строишь далеко идущие планы, не оцениваешь перспективы. Нечто положило тебя в рот и пытается рассосать. Тебе хочется молока с медом и прижиматься к теплу до тех пор, пока мир не состарится и не исчезнет, превратившись в труху. Но ты перемалываешь собственные кости в муку и добавляешь ее строго по рецепту жизни в десерт, который позже кому-то подашь. Все циклично. Твое плохое настроение, ощущение потери, неудачи и лишения. Но тебе платят за этот цикл, разве игра не стоит свеч? Залей в уши раскаленный воск и довольствуйся тем, что сам для себя избрал. Здесь нет виноватых и безвинных не наблюдается. После пробуждения Хенджин выглядит как теплый клейкий рис. Он шаркает до стола, поглядывая под ноги, чтобы ненароком не наступить на Крошку. Усевшись, устаивает голову на руках и будто бы снова задремывает. Чимин тормошит его и просит привести себя в порядок, потому что им нужно ехать на встречу. Хенджин заспанно кивает, причмокивает и поднимается. Чимин договорился с Хеку с вечера: условились на короткой встрече в кофейне неподалеку. Чимин только обозначил, что нужно научить мальчика. И что поначалу он будет посещать тренировки вместе с Хенджином. В такси Хенджину звонит Ушик, и тот сбрасывает. Открывает сообщения, чтобы объясниться и перенести диалог в комфортный формат. Затем он показывает экран телефона Чимину: у него назначена встреча со стоматологом. Чимин молча кивает и ориентирует сколько времени может занять встреча. Хеку — это шкаф, под завязку набитый радушием и добротой. Он встречает их с улыбкой и спрашивает о заказе, чтобы пойти и все оплатить. Хенджин даже соглашается начать еще один дерьмовый день своей продажной жизни с какого-то мягкого пирожного. — Первая тренировка будет простенькой: мы приценимся друг к другу, посмотрим, что уже имеем и что нужно усилить, — Хеку отпивает свое горькое и черное, следом делает глоток воды. — Я не буду тебя перегружать, я просто научу тебя защищаться. Хенджин вздыхает и кивает. Что ему еще остается делать на этом закланье? — Дрался раньше? — Хенджин качает головой. — Танцевал? Когда-то Хенджин очень много танцевал. Но медали и кубки не могли согреть его желудок. — Нужно будет немного последить за своим питанием, есть будет хотеться очень сильно. Ты можешь поддерживать связь со мной так часто, как того сам захочешь. Ты не будешь один. Чимин мог бы назвать эти фразы дежурными, если бы те исходили не от Хеку. Он никого не оставляет, всегда стоит на любом смущающем тебя перекрестке с распростертыми объятиями, чтобы поддержать и утешить перед тяжелым выбором. Хеку не осуждает, не винит и крайне редко ругает. Из него бы вышел замечательный родитель. Когда они прощаются, Чимин наконец отвечает на звонок. Тэхен говорит о клиенте, спрашивает, как дела у Хенджина. Перед тем, как он желает хорошего дня, Чимин перебивает его, чтобы сказать: — Когда Бенчоль придет в следующий раз, предложи ему меня. — Ты что-то задумал? — Нет, просто посчитал, что ему могли наскучить ребятишки, которые не могут дать отпор. Ким Мисук можно было назвать его самой ценной клиенткой. Ближе к семидесяти годам она по-особенному расцвела — достаточно в том плане, чтобы оценить подлинность искусства и выпивать за бытие, а не за преодоление страха перед лицом забвения. У нее не было детей и больше не было мужа, но Ким Мисук смотрела на жизнь широко раскрытыми глазами. Когда как сам Чимин предпочитал смотреть на нее сквозь пальцы. Жаль, что при частом моргании кадр остается неизменным. Жаль, что под опущенными веками всегда крутится только фильм ужасов. Мисук любит вкусно поесть и приятно поговорить. Она любит, когда Чимин читает стихи на японском. Чимину приходится много узнавать о нюансах различных культур к их встрече, потому что Мисук считает, что полноценен только мультикультурный человек. Из-за спора о «Принцессе специй» она рассказала ему о семи стилях сольного индийского танца, а затем повезла в Бомбей. Она повезла его в Гандан на пятую годовщину смерти ее мужа, а у статуи Чингисхана расплакалась, потому что ее муж так и не успел вернуться на родину. В Шанхае, пока они выбирали чай на рынке «Тянь-Шань», Мисук сказала, что чайная чашка слишком мала, чтобы вместить в себя все прелести огромного мира. Мисук говорит, ни один кошелек в мире не будет достаточно большим, чтобы вместить в себя все ее деньги. После театра они ужинают на высоте, и она отвлекается на сияющий вид города. Чимин подливает вино в ее бокал, на который она обращает сожалеющий взгляд. Сегодня она до странного тиха и спокойна, словно море, лишенное ветра. Возможно, к старости именно это и случается — ты теряешь ветер, паруса повисают как печальное напоминание о былых днях. — Кто помнит боль, когда она проходит? — спрашивает Мисук, задавая вопрос в воздух, который Чимин должен «съесть». — Остается только блеклая тень. — И прошлое с привкусом горечи. — Есть что-то, о чем вы сожалеете? — Чимин тянет ладонь через стол, чтобы взять Мисук за руку. Она едва заметно пожимает плечами, натужно улыбаясь: — Смогу ли я ответить на это честно, когда буду умирать? — Представьте, что этот момент настал. Время правды перед самым концом. Скажите мне. Она задумывается, а затем обводит взглядом все вокруг, останавливаясь на лице Чимина. — Я была любима столь коротко. И уходить буду в абсолютном одиночестве. Это сложная часть, где Чимин не может давать никаких обещаний. У него нет права на гарантии и заверения, как бы ни трепетало его якобы раненое сердце. На подобные случаи нет подходящих инструкций, и изученный вдоль и поперек этикет не поможет избежать безнадежности ответа. Никто не подскажет ему, как следует выразить сочувствие перед объятием непоправимости. — Будьте со мной так долго, как сможете, а остальное — это всего лишь история, в детали которой нам не будет необходимости погружаться. Когда они приходят в дом Мисук, она включает кондиционер: не так, чтобы было зябко, но так, чтобы Чимин не вспотел. Он принимает душ, тщательно и слой за слоем снимая ороговевшие частички. Мисук медленно и с особым, почти медитативным спокойствием стирает влагу с его кожи. Некоторые участки промакивает бумажным полотенцем, если результат ее не удовлетворяет. Затем она обезжиривает его тело лосьоном на основе спирта. Раньше ей нравилось смотреть, как Чимин плачет, затем ей начала нравиться каллиграфия. Бумагу Мисук считает бездушной, когда как тело — сосуд, полный сострадания, чуткости, отзывчивости и сочувствия. От неодушевленного невозможно добиться отклика, говорит она. Она пишет на всем его теле. Иногда часами напролет. Мисук насыщается процессом, создавая историю кистью, и делает Чимина к ней абсолютно причастным. Когда-то это трагедия, когда-то это ода, когда-то это миф. Она пишет на его веках, на его лобке, даже на стопах. По завершении она выпивает бокал белого вина и закуривает, после — съедает дольку лимона. У нее свои ритуалы. — Что вы написали сегодня? — Чимин борется с сонливостью. — Историю о дереве, — она стряхивает пепел в вазу с тухнувшей водой, которую не так давно покинули цветы. — Когда в лесу падает дерево, которое никто не слышит, издает ли оно звук? Зависит ли дерево от того, воспринимаем мы его или нет? Становится ли оно более или менее настоящим? Если ты — это то самое дерево, упавшее в лесу, не хотел бы ты кричать, что ты здесь, ты существуешь и ты настоящий? Это отчаяние, ведь отчасти существование зависит от того, воспринимают тебя или нет. В конце концов, все сводится к страху, что ты — это то самое дерево, чье падение в лесу так никто и не услышал. Ощущение реальности оказалось крайне хрупкой вещью. Сегодня твое тело — твой друг, завтра ты не поймешь, кому эти руки принадлежат. Ты становишься комком, существующим только мысленно. Сегодня ты личность, завтра — нечто, что облегает извилины. Сегодня ты рок-звезда, завтра — мусор. Возможно, реальность — это больше, чем набор действий, доведенных до автоматизма. Больше, чем раздражение от чьих-то голосов. Больше, чем дискомфорт в горле. Больше, чем осточертевшая рутина. Возможно, реальность — это больше, чем пространственное рассуждение, но как воспринимать ее иначе, если ты сам являешься плодом пространственного рассуждения? Ты — продукт дилеммы схлестнувшейся когда-то пары тел. Ты жертва женского цикла и победитель никогда не завершающейся гонки. Ты — их дилемма. Ты похож на них. И на твоем лице, в твоем теле они всегда будут вместе. Пространственное рассуждение, затем — дискуссия, резолюция после. И в этой хрупкой реальности — после ряда стольких совпадений — появляешься ты. Комок, который существует не только мысленно. С годами больше, чем просто идея, но все еще меньше в рамках вселенского мироздания. Вот так и исчезает импульс. Вместе со вкусом еды. На смену аппетиту приходит апатия. Тошнота и недовольство подменяют любопытство. И вот, из живого человека ты превращаешься в ночной горшок. Руки не издают правильных звуков, кожа перестала быть впору. На самом деле это совершенно обычная жизнь. И никто о тебе ни черта не знает. На самом деле все заняты чем угодно, но не тобой. Груб ты или вежлив, уродлив или красив, зол или добр — это дерьмо актуально в моменте, но не перманентно. Времена меняются. Важными становятся все меньше и меньше вещей. Сегодня ты — золото, а завтра никто не отличит тебя от бижутерии. Это совершенно обычная жизнь. Ты ничего не чувствуешь, потому что ждешь, что сможешь почувствовать что-то необычное, что-то из ряда вон, экстраординарное настолько, чтобы превратить тебя самого в нечто необычное. Но даже в эпоху модерна никто не умирал как герой. Когда Чимин собирается уходить, он вдруг решается спросить: — Госпожа Ким, — она поднимает глаза со стрелок на его брюках, — когда-то мне сказали, что мужчины пришли в мир, чтобы поглощать. Зачем в мир пришли женщины? Она глубоко вздыхает и, запахнув полы шелкового халата, складывает руки на груди. Она говорит: — Чтобы быть жертвами или быть жертвенными. Она жертвует, чтобы получить что-то, даже если это «что-то» — признание в мужском мире, где не хотят ничего больше, чем сожрать ее. И она становится жертвой, когда ее по итогу все же съедают. Его тетя с таким вряд ли бы согласилась. Бывают дни, когда все, что он делает, приносит усталость и недовольство. Дыхание доставляет неудобство даже будучи естественным процессом. Глаза слезятся, телефон раздражает, голова болит. Чимин думает, у него не бывает удачных дней, но бывают те, про которые говорят «из двух зол»: либо ты обслужишь клиента, либо обслужишь себя. Говорят, служение — это способ выражения любви, но любовь к чему он выражает? Акт насилия, содрогающийся в мышцах на лице. Говорят, нервный тик — мимические сокращения на фоне стресса, но какой стресс он переживает? Однако стали случаться другие дни. Те, в которых его дом почему-то пахнет иначе — свежим хлебом и немного духами. Чем-то вроде табака и морковных кексов. Иногда — мочой его кошки. Эти дни не самые лучшие и не самые худшие, но от них веет человечностью больше, чем от живых людей как таковых. В такие дни приходит Намджун. Не то чтобы они видятся часто, но встречи обычно начинаются с усталых вздохов и того факта, что от Намджуна пахнет цитрусовым пивом. Он приносит еду, моет руки перед тем, как поласкаться с Крошкой. Его щеки розоватые, а губы растянуты в улыбку. Он морщит нос, когда кошка отвлекается на шуршание пакетов с едой, которые Чимин раскрывает. Рис, креветки, морская капуста, огурцы. Чимин рассматривает содержимое пластиковой тарелки, пока Намджун достает из холодильника пиво. Оказалось, в доме Чимина есть вещи, которые Намджун со временем стал делать по-хозяйски. В тарелке Намджуна рис и кисло-сладкая курица. — Не люблю морепродукты, — говорит он. — Между прочим, употребление рыбы снижает риск возникновения рака простаты. — А еще чистит сосуды и благостно влияет на кровеносную систему. — Благостно? Кто сейчас так выражается? — Не только у тебя могут быть клиенты с табличкой «старый сморчок». Зачастую это разговоры ни о чем: о попытках пересчитать пузырьки в шампанском, об обманчивости суккулентов, о воде и меде. Эти беседы ни к чему не обязывают, никак не раскрывают чувства и не заставляют проявлять себя как личность. Они жидкие и скорые. Как диарея или влюбленность. Если одно не является тем же самым. Они избегают непрактичных речевых фигур, не говорят о семьях. Переходя на японский, они рассуждают об одиночестве как о культурном явлении. На английском обсуждают театр. На корейском ругают стандарты. Помимо запаха сигарет появляется легкий шлейф дружеской ноты. Даже если один из композиторов глух на оба уха. К разговору о дне рождения они приходят по большей части случайно, когда между делом говорят о смерти в гордом одиночестве. Чимин говорит, что его день уже давно минул, и он встретил его примерно никак. Намджун спрашивает: — Но что бы ты хотел сделать в тот день? Это легкий вопрос. Собрать друзей, напиться, поиграть в настольные игры, раскрыть подарки, выпить сорбент и лечь спать. Это облегченный вариант теста на обман. Соври, если можно соврать. Никто не докажет обратного. Но скажи честно, и никто кроме вас двоих не уличит тебя в искренности. Всегда можно прикинуться дураком и сказать, что ничего не было. — Чем бы ты хотел заняться? — снова спрашивает Намджун. — Выпить немного. Бокал белого сухого вина со льдом. Покататься на машине ночью. Вкусно поужинать. Побыть центром вселенной. Посмотреть фильм. Посмеяться. Быть в удобной одежде, но не быть удобным. Почувствовать себя отдохнувшим. Ощутить сытость. Не быть одному. — А я бы устроил гастротур по пекарням, — Намджун улыбается, — но в свой день рождения я был на работе. — Какая же сука, эта ваша работа. — Поэтому мы не будем за нее пить. Они не напиваются в слюни, но Намджуна начинает клонить в сон. Он причмокивает, медленно моргает и просит стакан воды, который споласкивает после себя, и цокает, потому что намочил пластыри, которые наклеил ранее. Из вежливости Чимин предлагает ему ночевку здесь, у него дома, но Намджун отмахивается деловой отговоркой. Перед уходом Намджун отлавливает Крошку в коридоре, поднимает ее к своему лицу и целует в покрытый шерстью лоб. Крошка громко и недовольно мяукает. Намджун долго завязывает шнурки на своих кроссовках, то и дело косясь на женские туфли. — Какой у тебя размер ноги? — спрашивает он. — Моя нога — это двадцать шесть с половиной сантиметров. Подсчитай, когда будешь трезв. — Какие грязные намеки, — Намджун выпрямляется, и Чимин посмеивается из-за хруста его суставов. — Не такие грязные как твои фетиши. Но даже по завершении такого вечера Чимина все равно тошнит. Он чистит зубы и выплевывает кровь в раковину. Проверяет лоток и ложится в постель. Его жизнь — тоже лоток, а гадят в него обстоятельства, которые он сам и приютил. В четверг вечером — после короткого уточнения, не работает ли Чимин — Намджун появляется на пороге его дома. В черном пальто, уложенными волосами и бутылкой белого в руке. — Я прихватил денрожденный бокал, — говорит он и звонко ударяет стеклом на высокой ножке о винную бутылку. — У тебя есть лед?