белый ритм

Много ли он знает о хорошем отношении и много ли он знает о плохом. Следует ли ставить знак вопроса, если это и не вопрос вовсе? Ты поднимаешься с постели и чувствуешь головокружение, в ушах звенит. Ты проводишь рукой ото лба до подбородка, затем снова и снова, пока не станет понятно, что плохое самочувствие так просто с себя не стряхнуть. Твоя рука — не ластик, а лицо — не бумага. Ощущения не стираются, но образовывают дыры. Бреши, которые зияют. Через них проходит ветер. Сквозняк во всем теле. Веки налиты усталостью, руки дрожат, ноги мягкие как тофу. Пол — зыбучий песок. И единственный оазис, который тебе доступен, — это переизбыток желчи в твоем собственном организме. Ты не относишься хорошо к своему телу, и оно хорошо не относится к тебе. Хотя оно значит куда больше, потому что ты — это всего лишь какие-то связи, слипшиеся мысли. Как пузырьки на кипятке или пена в моче. Ты мало что из себя представляешь, но твое тело — другое дело: оно занимает место, оно ощутимо пространством и доступно времени. Ты ничто без него. Много ли я знаю о хорошем отношении и много ли я знаю о плохом? Следует сказать, Намджун прекрасно выглядит. Ладный и дорогой, совершенно произвольный как одна из самых приятных случайностей, которую пожелал кто-то с добрым сердцем. Чимин ощущает, как его кровь приливает к чему-то, что никогда не спит. — Ты можешь собраться, пока я открываю вино? — предлагает Намджун: ему явно неловко мяться на пороге. Наверное, поздно возвращаться домой. Маленькие пилигримы совершают паломничество, напевая грустные песни, потому что далекие дороги никогда не наполнены счастьем. Дым окутывает шествие, и его объятия как прикосновение мрачных облаков к зияющим ранам. Принадлежу ли я этому шествию или я дым? Может, я рана? Может, я грустная песня, которую кто-то напевает в дороге? Чимин пропускает его в дом молча. Слова попрятались где-то между его зубов. Все это понемногу становится личным, как тому и полагалось. Личным, близким и почти естественным. Чимин сжимает челюсти, пока отдает штопор в чужие руки. Тяжело контролировать лицо, когда под кожей так много нитей сомнительных чувств. Наверное, нужно было клясться на крови после Юнги. Наверное, не следовало влезать во все это снова. Наверное, уже поздно, перчатка давно брошена, и секундант прибыл на место. Чимин стоит возле распахнутых дверей маленькой гардеробной и не может унять чувство тошноты. В голове зудит, будто кто-то бегает и маленькими лапками щекочет извилины. Он глубоко вдыхает и задерживает дыхание. После выдоха он осматривает свой голый торс и видит, как содрогается сердце. Он спрячет его под тканью рубашки, прошьет ее на себе и больше никогда не снимет. Намджун упирается руками в стол и пристально смотрит в бокал с вином. Несколько кубиков льда постепенно тают. — Ты не выпьешь со мной? — спрашивает Чимин, прохладная ножка бокала приятно устраивается в пальцах. — Нет, — Намджун нервно улыбается, — я за рулем. — Как далеко ты меня увезешь? Намджун возводит глаза к потолку, словно считает, затем пожимает плечами: — Зависит от того, как скоро ты проголодаешься, — и тише добавляет: — Ужин, помнишь? Странно, он вслушивается во все, что говорит Чимин? Вероятно, следует быть осторожным и постараться меньше врать. Намджун может быть хорош не только в аналитике и цифрах. Чимин выпивает бокал вина почти залпом. Когда они садятся в машину, Чимин улавливает аромат апельсина и корицы. Кожа салона практически не пахнет. Он устраивается поудобнее, пристегивает ремень и улыбается. Ему немного нервно. По разным причинам. — Мы собираемся петь идиотские песни? — спрашивает он. — О, и на этот случай я подготовлен, — Намджун утыкается в свой телефон. Оргазм — это просто. В действительности это чертовски просто. Механический процесс, привычные действия, доведенные до автоматизма. Удовольствие — вот что сложно. Получить гребаное удовольствие. От еды, напитков и времени с кем-то. Получить удовольствие от жизни. Ощущать прилив радости от симпатичных мелочей, искренне улыбаться людям, быть открытым к очаровывающим новшествам. Это искусство, доступное для понимания отнюдь не многим. Но, кажется, Намджун умеет получать удовольствие. Он стучит пальцами по рулю, качает головой и подпевает тихо. До тех пор, пока Чимин не прибавляет громкости настолько, чтобы никого из них не было слышно. Намджун поет про неразбавленный виски, черный кофе и засыпание в три утра. На припевах он так наслаждается музыкой, что словно бы теряет дорогу из виду. Чимин отхлебывает вино прямо из бутылки. Намджун поет про неверующих, встающих на колени, правление миром и королеву. Чимин смеется, потому что Намджун такой забавный и такой страстный. Ему так нравится музыка, он получает от нее так много приятных эмоций, что моментами переходит на крик, и это заставляет Чимина смеяться еще громче. Песни Джона Ньюмана они кричат вместе, и у Чимина больше пространства для маневра, чтобы подрыгаться. К припеву он ощущает свое горло надорванным, но только так можно петь все эти чертовы песни — с надрывом и дыханием диафрагмой. Поразительно, каким красивым становится Намджун на всех бриджах. Словно преображается на низком старте, готовый ринуться вперед, чтобы покорить саму зарю. Он чуть ли не подпрыгивает на своем водительском, и Чимину легко его поддержать, потому что он знает все о гребаном обмане и о возвращении смущенным во вторник. Они оба кричат так, будто в этом есть что-то большее, чем особая любовь к какой-то песне. Они оба кричат так, будто знают о разбитых сердцах всех пострадавших в этом мире на деле, а не по слухам и предположениям. Они останавливаются возле озера, и Чимин просит сигарету. Настроение навевает мысли о легкости бабочек и дыме в ее крыльях. Дым от сигареты или от пожара — черт его разберет. Он тушит сигарету, когда начинает играть Чхве Бэкхо. Намджун порывается переключить песню, потому что это не вечер для печального джаза, но Чимин его останавливает. Он обнимает себя руками и покачивается из стороны в сторону. Намджун стоит, облокотившись на капот. — Ты когда-нибудь танцевал с мужчиной? — Чимин останавливается и протягивает Намджуну руку. Намджун заметно вздыхает и кивает: — Да. И такие танцы не приводят ни к чему хорошему. Он отталкивается, подходит ближе, чтобы взять Чимина за руку и приобнять за талию. Чимин придвигается так тесно, как может, обнимает Намджуна за плечо и вдыхает запах его парфюма. Пахнет ночью и чистотой. Он утыкается слегка подмерзшим носом в чужую челюсть. Намджун не пытается отстраниться, медленно покачивая их обоих. Чимин закрывает глаза, потому что так музыка становится теплее. Пространство между ними наполнено напряжением. — Он плохо танцевал? — тихо спрашивает он. — Нет, — Намджун вздыхает, — он выбирал для танцев только меня, потому что я был готов мчаться к нему с любого конца света. Это ослепило нас обоих. Чимин отстраняется, чтобы видеть чужое лицо: — Это причиняет тебе боль? — Не сейчас, — Намджун качает головой. — Я излечился, окреп и пошел дальше. Тела скапливаются на лодке и проплывают мимо, понимаешь? Чимин мог бы понять, если бы не был тем, кто заставляет лодку с телами плыть. — Я все еще на лодке, — шепчет он, — я все еще на чертовой лодке. — Ты сойдешь с нее в свое время, Чимин. Рано или поздно, но тебе придется сойти. Такова жизнь. Время не лечит, потому что это ты лечишь время. Оно замедляется, затягивается, раскисает и протухает. Ты собираешься с силами, моешь руки в холодной воде и очищаешь время собственными слезами. Соль попадает в раны, и кровь на них начинает шипеть. Когда масло горит, никто не тушит его водой. Содой или землей, но не водой. Ты все переживешь. Рано или поздно. Такова жизнь. Чимин обнимает Намджуна и чувствует, как руки обвиваются вокруг его талии. Я не хочу просить его помочь мне сойти. Я не хочу. Я не могу просить его о таком, потому что он — не мое пристанище и не мой дом. — Поехали, — Намджун отстраняется и коротко гладит Чимина по затылку, — нам не помешает вкусная еда. Войти в его дом — это важный шаг. Намджун вводит пароль аккуратно, и Чимин остается безучастным. Оказаться внутри, и Чимин первый, кто смог продвинуться так далеко. Оказаться внутри, проникнуть и все сжечь. Вот так и рушатся империи: когда в них вживается всякая дрянь. У него просторно, книги лежат везде и всюду, разными стопками, цветами и степенями твердости. Даже с искусственным освещением здесь светло. И уютно. Чимин останавливается в гостиной и осматривается. Он почти улыбается от того, как огорчение неминуемо забрызжет собой все стены. Откровенность состоит в том, что Чимин напитает Намджуна как солнце, а когда он максимально приблизится, Чимин истощит его, иссушит и развеет по ветру. Возможно, уже есть такая песня. А возможно, Чимину придется придумать ее самому. Намджун принимается за готовку, обновив Чимину бокал. И тот бродит, разглядывая все вокруг. Журнальный столик ручной работы с замерзшими в смоле цветами, бетонные свечи для декора, свежие и подпитанные растения. Чимин спрашивает, где находится уборная, и Намджун объясняет, как далеко идти по коридору. В его доме только одна закрытая дверь. И это не спальня. Еда вкусная, вино теплое. Чимин чувствует, как краснеет его лицо — медленно и верно. Намджун пьет воду со льдом. Чимин разглядывает его лицо. — Иногда у тебя не возникает ощущения, словно ты не знаешь, как выглядишь? Намджун укладывает локти на стол и сцепляет руки в замок: — Нет, я в точности знаю свое лицо. Чимин кивает и поджимает губы. — А ты знаешь, как выглядишь? — спрашивает Намджун. Чимин качает головой. Намджун говорит: — У тебя мягкое лицо, но ты выглядишь не совсем сытым. Милый нос, на который, я уверен, удобно нажимать. Красивый контур губ. Намджун говорит: — Но твои глаза выглядят мерклыми. Словно ты загнанное в угол животное, смирившееся с заточением. Намджун говорит: — Мир по большей части опасается людей с такими глазами, но ты не представляешь угрозы, потому что не свободен. Чимин усмехается. Он ощущает себя нанизанным на сухую ветку. В сухощавом лесу. В безлюдном сухощавом лесу под палящим солнцем, которое не может его согреть. Потому что, чтобы согреться, Чимину нужно развести огонь. — Ты не спрашивал меня, чьи туфли стоят на моем пороге, — тихо говорит Чимин. — Ты бы сам рассказал, возникни такая необходимость, — голос Намджуна напоминает Чимину о приглушенном щебетании птиц в далеком поле. — Моя тетя умерла, — Чимин делает глоток вина и облокачивается на спинку стула. — У нее и ее брата были особые глаза. Я помню, что она была женщиной, любившей играть с огнем, но с моим появлением многое в ее жизни поменялось. Она превратилось в море, на котором всегда штиль… И со временем это море высохло… Он сглатывает горечь и чувствует жжение в горле. Словно вокруг шеи раскаленная колючая проволока. Что-то горячее подступает к языку, щекам и глазам. Губы раскрываются, что-то должно быть произнесено. — Я соболезную твоей утрате, — Намджун говорит тихо, его слова едва различимы в стуке сердца, раздающегося в ушах. — Это давняя история, — хрипит Чимин. — Давняя история… — Это не дает тебе сойти с лодки? Чимин поднимается со стула так быстро, как может, когда рот заполняется рвотой. Он бежит в туалет и блюет в унитаз. Его выташнивает несколько раз, прежде чем он отползает к стене, вытирая рот рукавом рубашки. Намджун приносит стакан воды, мочит полотенце и садится напротив. — Отвези меня домой, — мямлит Чимин, — хватит на сегодня, хорошего понемногу. Намджун выходит из машины вместе с Чимином и останавливает его на полпути, чтобы обнять. Объятие крепкое, теплое, наполненное сожалением и состраданием. Чимин хватается за чужую спину как за протянутый во спасение прутик. Язык чешется от желания попросить его остаться сегодня. Уязвимость опьяняет и мешает мыслить здраво. Хватит на сегодня. Хорошего понемногу. — Позвони мне, если что-то понадобится, — говорит Намджун, а затем отстраняется так резко, что Чимина на короткую секунду ведет в сторону. Намджун уходит без оглядки, заводит машину и спешно уезжает. Чужая скорбь отталкивает. Все в порядке, думает Чимин, это человеческий фактор, никому не понравится тягать чей-то камень в гору, это бестолковое обязательство. Он отстраняется ото всего на несколько дней. Чимин открывает глаза так быстро, что на секунду слепнет от света ночника. Его лицо и шея липкие от пленки пота. Он просыпается из-за раската грома. Хватает ртом воздух, пока сердце стучит так громко, что от ритмичного гула начинает подташнивать. Тело ощущается скованным, зажатым как тугая пружина. Он слышит, как в окно лупит дождь: с такой силой, словно пытается осыпать комнату осколками разнесенного на части стекла. Рот сухой, но на теле так много влаги, что по капле получится целое море. Ему страшно поворачиваться к двери. Ему страшно шевелиться, потому что кто-то обязательно подкрадется к нему. С серым жухлым лицом, с кожей, испещренной рытвинами. Кто-то, от кого будет пахнуть затхлостью и гнилью. Кто-то охладевший. Кто-то мертвый. Кто-то схватит его и нападет, чтобы убить. Его сердце разрывается, обливаясь кровью в тщетной попытке склеиться и сохраниться. Чимин шевелит кончиками пальцев. Едва заметное движение. Если он пошевелится сильнее, его схватят. Ночник не спасет. Кто-то знает, что он здесь один. Трусливый, маленький комок — существо, не человек, способный прийти с ножом. Звуки сердца похожи на гудки. Нечто повесило трубку. Чимин облизывает губы шершавым языком. Так сухо, что его сейчас вырвет. Он не оставил свет включенным в коридоре. Он не сделал этого. Он хнычет так, словно ему снова семь. Он хочет позвать на помощь, когда воздуха становится так много, что вдохнуть кажется непосильной задачей. Капля пота скатывается по шее из-за уха. Тело мелко трясет. Зуб на зуб не попадает. Осень — это просто крылья бабочки, но ураган, он здесь, в этой комнате, воняющей потом и детским страхом. Время резиновое. И оно растягивается. Где-то есть Крошка. Нужно найти кошку. Нужно найти ее. Чимин плачет так тихо, что звук падения булавки показался бы оглушительным. Он сжимает пальцы в кулак. Отовсюду слышатся шорохи. Он умеет драться, он может защитить себя, он может… может… Ему семь, и он цепенеет. Смотрит в коридор и видит громоздкую тень. Он пытается пошевелиться и позвать тетю на помощь. Когда тень начинает бежать к нему, топоча с грохотом и раскатом, он зажмуривается. И кричит так громко, что срывает голос. Сейчас он может обгадиться от натуги, но никто на крик не ринется. Он натягивает одеяло до самой макушки и укладывается в позу эмбриона. Не получается вспомнить ни одну молитву. Черт бы вас всех побрал. Он трясется и потеет до тех пор, пока не прекращается дождь. Так сильно пахнет потом, что срабатывает рвотный рефлекс. Глаза болят, голова раскалывается, виски холодные, по телу бежит ледяная вода. Весь кипяток истрачен на панику. Тело ощущается как измятый лист бумаги. Словно кто-то сложил его в фигурку человека, а затем попытался вернуть изначальную форму. Затертые сгибы, хлипкие заломы, в некоторых местах виднеются маленькие дырочки. Как пробоины в корабле. Столько ненужных слов, чтобы попытаться описать всю усталость после пугающей ночи. Кости мягкие, мышцы — вязкая жижа. Чимин представляет себя чем-то бесформенным, неопределенным, лишенным четкости. Его подташнивает от недосыпа. Совершенно идиотская дрожь в теле. Он находит Крошку и берет ее на руки. Утыкается носом в шерсть и глубоко вздыхает, мысленно извиняясь за то, что не нашел в себе сил справиться о ее безопасности ночью. С ней бы ничего не случилось, какой-то частью он это понимает. Но другая — детская и обделенная доверием к миру — думает иначе. В конце концов, Крошка все еще мала, а Чимин несет за нее ответственность. Как взрослый. Какое-то время он будет нести ответственность и за Хенджина. Наверное, странно вспоминать о нем, пока смотришь, как ест твоя кошка, но между ними есть некоторое сходство: оба выглядят недовольными, пока жуют. Это вызывает короткую улыбку. Хенджин много хмурится, его лицо периодически берут в плен нервные тики, его челюсть часто сжимается от напряжения. Когда они ели после тренировки, Чимин посоветовал ему массаж лица. Несколько движений в определенных точках. Хенджин отложил вилку в сторону и начал повторять то, что показывал Чимин. Он немногословен и очень спокоен. Прямо признается, что не может есть палочками, потому что его пальцы быстро начинает сводить. Чимин находит для него вилку, чтобы Хенджин мог поесть мясо. С новыми зубами Хенджин крайне аккуратен. Беспокоится, что может сломать их снова даже о сраную вилку. Их волосы понемногу начинают покрываться жиром из-за жарки и общей духоты. Они пьют только пиво. Отчего-то Чимин испытывает к нему странные чувства. Словно каждое утро по пути на работу ты проходишь мимо одной и той же клумбы. Замечаешь, как туда запускают новое семя. Как оно всходит потихоньку. Изо дня в день ты проходишь и замечаешь маленькие изменения. Когда распускается первый цветок, ты останавливаешься. Будто он желает тебе хорошего дня. По вечерам цветок собирает лепесток к лепестку, и ты желаешь ему доброй ночи. Со временем ты непроизвольно даешь ему имя. Ты называешь его Эспадой. А затем видишь, как ему наносят вред. Это нечестное дерьмо. Цветок совершенно не виноват в том, какой сладостью является для мира, полного уродами с извращенной и деструктивной тягой к прекрасному. Возможно, Чимину не нужно задаваться вопросом о чувствах, если ему не хочется или не можется добыть ответ. Жизнь здесь — это отрезок, не всегда предусматривающий наличие завтрашнего дня. Есть сейчас. Есть мясо, пиво и Хенджин, который пытается поделиться тем, что думает о первой тренировке. Он был немного напуган, когда Хеку после разминки показал стойку. Был напуган, когда почти получил по лицу. Ему некомфортно от того, что он должен тренировать удар и его силу на человеке, который не трогал его и пальцем. Он извинялся, если его движения казались ему самому резкими или чрезмерными. На деле он местами неуклюжая тростинка, сотрясаемая порывами весеннего ветра. Но Хеку был внимательным и старался выбрать верный темп для первого раза. Хвалил по мелочам и говорил, что тело Хенджина очень хорошо сложено, и если он решит нарастить мышцы, по нему можно будет изучать анатомию. Хенджин держит спину прямо и ставит ноги в позицию, пока они ждут такси на улице. — Никто не рассказывал, как я тебя называл? — спрашивает Чимин. — Хенним упоминал, — Хенджин робко улыбается. — О зубочистке или о рапире? — Чимин поправляет лямку сумки на плече, немного неудобно от того, что приходится поднимать голову, чтобы смотреть Хенджину в глаза. — О зубочистке. Перед тем, как Хенджин садится в такси, Чимин перехватывает его за плечо и разворачивает к себе: — Ты смертельно опасен, когда обнажен. Я объясню, если со временем сам не поймешь. Хенджин вдруг быстро вдыхает и подается вперед. Чимин цепенеет, когда Хенджин заключает его в короткие, но крепкие объятия. Случайное тепло заканчивается слишком быстро, Чимин не успевает сориентироваться. Дверь машины хлопает, и никто не машет никому на прощание. В тот день Чимин снимает несколько миллионов вон и покупает невзрачную подарочную коробку. Вода с лимоном убивает эмаль, а частое лицезрение солнца — зрение. Изжога, чихательный рефлекс. Сладости перебивают аппетит. Длинными ногтями удобно доставать козявки из носа. Режим «полета», ритм и блюз, запах гари, но вкус кофе. Чернота в волосах, туман в глазах. Карамель на коже, капли на порах. Белизна не романтична, а от приторности коричневого сводит зубы. Перечисление кажется бесполезным и странным, пока не начинаешь играть с ними в ассоциации. Иногда что-то убивает твою эмаль и разъедает десны. Не греши на порошок, возможно, дело в том, кого ты целуешь и как кого-то любишь. Продезинфицируй рот, прополощи его тщательно рюмкой водки, после — долька лимона. Глубоко выдохни. Глоток пива. Сглатывать необязательно. Сплюнь в лицо тому, кто тебя обидел. В итоге ты всегда плох для них, тебя недостаточно, ты делаешь плохой кофе или плохо наливаешь виски, ты глупый или слишком умный, низкий или слишком высокий, ты родился мальчиком или родилась девочкой. Ты остаешься один с правдой, втоптанной в землю. Пока не поднимешь ботинок, ничего не прорастет, вжатое в землю страхом проявить себя. Почему-то ему нравится смотреть Кандэ прямо в глаза. Его словно бы преследует нечто знакомое, но давно утерянное. Как приятная песня или запах чая и хлеба, возвращающие в детство. Только сейчас он взрослый, может выпить и поддержать разговор дальше темы о червяках и бабочках. Солнце прохладным утром, кретеки с гвоздикой, пар над чайной чашкой, заспанные глаза, звук, который издает пинцет, когда смыкается на волоске брови. Его тетя никогда не пользовалась маленькой бритовкой, только пинцетом. Чимин мог чистить зубы и наблюдать за тем, как она занимается своими делами. Она включала музыку и тихо напевала, Чимин так засматривался, что неосознанно начинал покачиваться из стороны в сторону. Его футболки частенько были заляпаны зубной пастой, но тетя никогда его не ругала. Она просто позволяла ему любоваться. Она рисовала карандашом тоненькую стрелку, подкрашивала ресницы. Помады выбирала нежных, едва отличимых от цвета тела оттенков. Словно бы и не было никакого макияжа на ее лице. Затем она варила чай, и Чимин наблюдал, как медленно могут распускаться цветы за стеклом. Запертые, замкнутые, сваренные посмертно. Тетя срезала немного кожуры с апельсина или лимона, мельчила и добавляла в чашки. Она пробовала для него разные конфеты и отдавала только те, что были самыми вкусными. Она всегда спрашивала, что ему нравится больше, но просила отойти немного, чтобы его волосы не пропахли сигаретным дымом. У Кандэ волосы вьются ближе к кончикам. Они густые, насыщенно черные. Она нечасто их поправляет, но убирает, когда подают еду. Она не убирает локти со стола. Ест нарочито медленно: видно, как перебарывает желание съесть что-то вкусное быстро. На коже ее рук много мелких шрамиков и родинок. Если в прошлой жизни ее много целовали, то в этой много ранили. Или ранилась она сама. Такими историями не поделишься так же легко, как сигаретой. Сегодня она в черном. Кандэ кажется уставшей, сухой в разговоре. Она просто ест еду, за которую платит, с человеком, за общество которого она платит. Чимин пытается завести беседу в светской форме, но та никак не клеится: Кандэ выдает односложные ответы. По большей части она просто смотрит на него. Когда он жует, когда он говорит или когда курит. Разглядывает его, словно пытается впитать образ каждой клеточки кожи. Чимин чувствует себя как под микроскопом. Это утомительно и сбивало бы с толку, не знай он таких клиентов раньше. Но людям до странного нравится наблюдать разные вещи — от слез до мастурбации. Главное, чтобы это делал кто-то другой. Важно не участие, важно наблюдение за созиданием. Это увлекательно, будто смотришь, как пытается развиться маленькое муравьиное сообщество. Ты можешь вмешаться в организацию, все перекроить, перестроить или разрушить. Словно ты бог. С божьим правом на бездействие. Когда они спускаются в бар, Кандэ плюхается на диван за столиком в углу. Она трет лицо так, словно хочет спать. — Ты хорошо спишь? — спрашивает Чимин. — Небольшие проблемы с засыпанием, — она упирает подбородок в сложенные замком руки. — Тебя что-то беспокоит? — Только моя работа, — вздыхает она, бросая шарящий взгляд по сторонам. — Слава богу, это только моя работа. Когда Хосок подходит к столику, чтобы принять заказ, Чимин замечает, какими короткими стали его волосы. Он неплохо выглядит. Немного геля и все было бы еще лучше. Кандэ рассматривает его. Так тщательно, что даже наклоняет голову в бок, будто бы прицениваясь. Хосок обращается в ее сторону, чтобы узнать, что она будет, и натыкается на ее пристальный взгляд. Дежурная долгая улыбка. Наверное, это утомительно и сбивало бы с толку, не знай он таких клиентов раньше. В итоге Кандэ просто берет то же, что и Чимин. — Хороший знак, — говорит она, — сегодня меня окружают только красивые люди. На самом деле в тот вечер она уделяла Хосоку много внимания, но молча и ненавязчиво. После первого бокала и под тихую музыку Ареты Франклин Кандэ расслабляется. Говорит, что ее нынешнее беспокойство не сравнится с тем, какое она переживала раньше. Когда еда по скидке, а работа даже в праздники. Она всегда боялась и не делала. Рано начала седеть, а ей нет и сорока. Со временем она начала думать, что никогда никому не понравится, потому что люди всегда найдут причину для того, чтобы ее не любить. Чтобы ее ругать, не поддерживать и ограничивать. И когда никого не осталось на ее стороне, когда берег стал слишком одиноким, а песок — холодным, ей нечего было терять. Поэтому она отдала все, что имела из собственного опыта и собственной личности, тексту. Вложила остатки жизненных сил без надежды, что это окупится. Оказалось, что в мире много одиноких тихих берегов с холодным песком. Эти берега начали сближаться друг с другом, образовывая новую землю, остров, затем — континент. Оказалось, люди могут ее любить, просто она искала любви не у тех. Теперь она не волнуется о том, где жить и во что одеться. Не беспокоится о том, как дорого стоит то, что она ест. Ее постель холодная, но ее голова всегда горяча. — Порой идей становится так много, а места в моей голове так мало. Это огорчает, — она вздыхает над бокалом, а затем забирается в него с носом и хмурится от запаха пива. — Ты ведешь заметки? — Бумажные заметки лишают идею свежести. Бумага вообще сильно заземляет. — Ты слишком доверяешь технологиям. Хосок подходит к их столику, чтобы убрать использованные салфетки и уточнить, нужно ли обновить их напитки. Кандэ не упускает возможности на него посмотреть. — Мне так нравится писать о людях, но сами люди мне неприятны, — ее взгляд уже немного притуплен и мягок. — Однако нахождение среди них — это единственное, что заставляет меня рефлексировать. — И что ты думаешь? — Думаю о линчевании и самосуде. — А что ты думаешь о женщинах? Если представить, что мужчины только и делают, что поглощают все вокруг, то что тогда насчет женщин? Кандэ поднимает глаза к потолку, а затем говорит: — Женщина — это проблема. Она амбициозна? Она — проблема, от которой нужно избавиться. Она эмоциональна? Она — проблема, которая требует решения. Женщина была проблемой даже в Раю. Она должна слушать, соответствовать, исполнять, постигать, потворствовать, соглашаться, а потом она говорит «нет», и все это становится проблематичным. В конце концов, женщина — не какая-то мораль, она просто человек. На какую-то секунду — совсем короткую, но внезапную — Чимину кажется, словно с ним говорит его тетя. Спокойная, рассудительная и понимающая всю соль, которую ей сыплют на раны. Он промаргивается и заказывает воду. Когда они ложатся в постель вместе, Кандэ утыкается носом ему в шею. — Он тебе понравился? — тихо спрашивает Чимин. — Кто? — ее голос звучит так, словно она вот-вот провалится в сон. — Официант. — Да, — она прижимается ближе, — он похож на раннюю весну. — На кого похож я? — На позднюю осень. Наверное, она права. Наверное, он похож на сезон дождей по всей стране. Или на грязь. Когда дождь настигает его ночью, Чимин подготовлен только отчасти. Он хотя бы оставил свет в коридоре. Лампочка в ночнике наверняка раскалена до предела. Прямо как и его голова. Он чувствует жар, разливающийся по телу, чувствует скованность, чувствует, как сильно потеет. Дыхание сбивчивое. Чимина потряхивает. Его тетя думала, что он достаточно взрослый мальчик, чтобы спать одному в незнакомом доме. Он слышал шум листвы через открытое окно, слышал скрип половиц, когда тетя уходила, уложив его в постель. Летний дождь самый удушливый и самый громкий. Полуночный человек не пытался схватить его за ноги или сесть на грудь. Он стоял, подсвечиваемый чем-то сомнительным в глазах маленького ребенка. Он бежал чертовски громко. Чимин метался глазами из стороны в сторону. Он прокручивает это в своей голове бесчисленное количество раз. Он ненавидит дождь. Она прибежала на крик так быстро, как смогла. Застала его трясущимся и почти обмочившим штаны с желтыми уточками. Ему нравился желтый. Нравились подсолнухи. Она прижала его к себе и начала мягко укачивать. От нее пахло мылом и немного потом. Ее тоже трясло. Она гладила его по волосам и тихо что-то нашептывала. Поначалу она молилась при любой ситуации, и со временем Чимин стал находить неимоверное успокоение в ее тихом, едва разборчивом бормотании. Она никогда не говорила ему, почему он так сильно боялся дождя. Не говорила, что шел дождь, когда не стало ее брата. Чимин не задавал вопросов. Мир для него был буквальным, ощутимым только в проживаемых в настоящем моментах. Чимин вытаскивает руку из-под одеяла и нащупывает телефон. Он может позвонить Хеку. Может побыть с ним на связи столько, сколько придется. Хеку ни за что не положит трубку. Но он звонит Намджуну. Тот поднимает трубку не сразу. — Чимин? — мямлит он. — Прости… Прости, я… — он делает глубокий вдох. — Ты можешь?.. Он должен собрать мозги в кучу, но сосредотачивается на том, как пот стекает по его вискам. — Что случилось? — чужой голос кажется куда бодрее, чем за секунду до. — Чертов дождь, — Чимин прижимает телефон к уху еще сильнее. — Что случилось? Где ты? Чимин пытается перебороть чувство тошноты. Голова понемногу начинает кружиться. Ему жутко душно под одеялом. — Где ты находишься? — снова спрашивает Намджун. — Я дома, — выдавливает Чимин, — и мне плохо. — Как я могу тебе помочь? Воспользуйся случаем. Возьми его. Прими так глубоко, как только сможешь. Почувствуй его в своем теле. Ощути, как это приносит тебе боль. И как много удовольствия ты получаешь от удачливости. — Ты можешь приехать, Чимин. Ты можешь приехать. — Моя кошка… — Оставь корм и приезжай. Все будет в порядке. Она переживет. Собирайся. Чем громче гром, тем сильнее дрожь пробивает тело. Молнии словно хлещут по коже в попытках ее рассечь. Беспокойство заставляет потеть пуще прежнего. Чимин заваливается в такси мокрый и продрогший. Волосы липнут ко лбу. Он обнимает себя руками и похлопывает свои плечи. В машине с кем-то куда безопаснее. Все станет лучше. Завтра не будет дождя. Завтра все будет хорошо. Он вздрагивает, когда удар грома сотрясает небо. Будто машину тоже трясет. Он слышит шум падающих капель даже в лифте. Словно он принес с собой тучу, напитанную влагой всего чертового мира. Капает с его волос, с его одежды. В другой жизни он мог бы засыпать, успокоенный и умиротворенный дождем. Он мог бы воспринимать дождь как колыбельную, которую природа пытается напеть ему шероховатым и неровным голосом. В чужом доме тепло. Он залетает внутрь и приникает к свету как голодный до ожогов мотылек. Здесь тише, чем где-либо еще. Для этого места дождь — это фоновый шум, отстраненный и почти неощутимый. Звук, включенный далеко-далеко. Чимин глубоко вдыхает и понимает, что вцепился в Намджуна мертвой хваткой. Ему просушивают волосы полотенцем. Мнут ладони и разминают плечи. Его укладывают в постель. Он просит не оставлять его одного. Намджун ложится рядом и укутывает Чимина одеялом практически по самые уши. Тепло как в прогретой мокрой земле. Намджун кладет руку на ухо Чимина, не прижатое к подушке. Он пытается заглушить дождь, будто понимает, что тот идет в чужой голове, а не на улице за окном. А начинался ли дождь этой ночью?.. — Смотри на меня, — говорит Намджун, — а я пока послежу за тем, что находится за твоей спиной. Все хорошо. Я прикрою тебя. Все хорошо. Его лицо мягкое. Кожа слегка поблескивает в мерклом свете. Волоски бровей, короткие ресницы. Совсем крошечный нос. Родинки на щеке и под губой. Ни следа щетины. От него пахнет кремом. Вблизи Намджун кажется крепким и вместе с тем отвесным как скала. Тяжело взобраться, но легко спрыгнуть. Легко оступиться и упасть. — Утром будет завтрак. Что-нибудь сытное, кофе и никакого дождя, — тихо говорит Намджун, его голос как шелест переворачиваемых книжных страниц, ветер гуляет между слов. Чимин смаргивает слезы и едва заметно кивает. Намджун явно борется со сном, но не закрывает глаза. Когда шум в ушах становится тише, Чимину удается заснуть. Он просыпается утром от того, что хочется в туалет. Голова болит, потому что он мало поспал, но в остальном все терпимо. Чувствуется легкий запах пота. И запах чужого постельного белья. Чимин выползает из комнаты, и аромат кофе тащит его в противоположную от туалета сторону. Намджун сидит за столом над планшетом, рядом чашка кофе и тарелка с крошками. — Голоден? — спрашивает он, в тишине его голос мягкий и заманчивый. Прямо как теплые постель и подушка. Чимин кивает. Пустой мочевой пузырь дает больше пространства для мысли, но все они смываются вместе с мочой. С пустой головой Чимин умывается и полощет рот. На столе его ждет тарелка с сырными булочками и ветчиной и кофе, пар вьется змейками, и Чимин слепо следует на запах. Намджун молча занимается своими делами, Чимин молча ест, не отрывая глаз от тарелки. Молча, молча, молча. — Ты не спросишь? — Незачем, — Намджун пожимает плечами и, откинувшись на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Не хочешь, чтобы и я потом не задавал вопросов? Намджун вздыхает и облокачивается на стол: — Я думаю, ты сам не понимаешь, что происходит в твоей голове. Но всему свое время. — Там поют птички и растут дикие цветы. — Возможно, так оно действительно когда-то и было, — Намджун кивает. Интересно, что видит Намджун, когда так смотрит на Чимина? Нечто, что нуждается в жалости и приюте? Животное, которое бродит по узкой комнатке метр на метр? Когда Чимин обувается, Намджун предупреждает, что улетит на какое-то время, но даст знать по возвращении. Чимин кивает. И смято благодарит за ночлег. Намджун поджимает губы и качает головой. Говорит, что сам выказал готовность чем-то подсобить. За закрытыми дверями лифта ощущение истощения усиливается. Чимин медленно промаргивается. Прикасается к своему горлу и сжимает пальцы. Вот так его берет усталость. Силы иссякают, и он не знает, чем восполнить столь ощутимый недостаток. Дома он садится на пол и гладит Крошку. Он самый бестолковый хозяин. Он берет ее в свою постель, по пути выключая весь свет, о котором напрочь забыл при побеге. Крошка обнюхивается, укладывается в рогалик. — Весна в провинции, — шепчет Чимин. — Лодки, тележки, полевые цветы и ячмень.