белый ритм

Сойдя с поезда на станции маленькой деревушки, тетя крепко держала его за руку. Так крепко, словно пыталась донести до него нечто, что невозможно выразить словами. Ее рука была мягкой и казалась такой большой и теплой. Будто именно таким рукам полагается разгонять тучи и непогоду. На станции пахло каменноугольным маслом и сыростью станционного домика. У них был небольшой чемодан и урна. У них был только один вечер, чтобы со всем попрощаться. В такой дали от асфальта и гула машин все окружающее пахнет иначе и издает иные звуки. Особенно, когда ты мал и беззаботен. Особенно, когда убежден, что взрослый, который привел тебя сюда, знает, как и что необходимо сделать. Пока ты не совсем понимаешь, что такое доверие к миру, но понимаешь, что на этого взрослого можно положиться. Ведь у нее такие мягкие и добрые глаза, даже когда она не понимает, почему ты плачешь и чем именно ты расстроен. Они оставляют вещи в крохотном доме, где какая-то добрая бабушка говорит, что у Чимина сытое лицо. Наверное, это какой-то комплимент, но пока Чимин не знает такого слова. Она треплет его за щеки, но не предлагает сладости. Как-то Чимин потерял молочный зуб из-за карамели. Вероятно, эта бабушка в курсе, потому и не предлагает. Вероятно, взрослые всегда все знают наперед. В этом поле много бабочек, и Чимину разрешается за ними побегать. Наверное, для его тети это долгий путь, особенно с ношей в виде урны и только отчасти родного ребенка. Но она просит Чимина не убегать слишком далеко и по возможности смотреть под ноги. Конечно же, он падает. И только для того, чтобы подняться и продолжить охотиться на бабочек. Железную дорогу они переходят слишком аккуратно, потому что Чимин норовит прижаться к рельсам носом, чтобы познакомиться с новым запахом. Все здесь пахнет иначе. Ново, незнакомо, свежо и тепло. После железной дороги нет ничего, кроме поля, цветов и бабочек. Она снимает обувь, и Чимин повторяет за ней. Ступая босиком по траве, она время от времени кривится и хмурится. Здесь так ветрено. Она раскрывает урну. Прах развеивался так неравномерно, что какие-то частицы попали на ее платье. Словно бы даже сейчас ее брат не собирался уходить окончательно. Он все еще пытался побыть с ней хотя бы в последние секунды. Оставить еще какой-то след помимо ребенка, переданного в ее руки. Сейчас Чимин понимает чуточку больше. Никогда она не была такой юной, как в тот момент. Босые ноги в прогретой солнцем траве. Она прощалась со многими вещами тогда. С жизнью ровной и спокойной, где не нужно было волноваться о ребенке и о том, чем его следует кормить. Где она могла быть черной кошкой, бродящей где пожелается. Босые ноги в прогретой солнцем траве. Шелест в знак утешения, потому что только природа знает, что такое быть матерью. Ветер, касающийся тела так, словно это объятие в знак солидарности, потому что только ветру знакома ярость, с которой женщина защищает свою семью. Она прощалась со многими вещами. Она прощалась с собой. Чтобы поприветствовать перемены. Поприветствовать себя как чью-то дочь, чью-то сестру и чью-то мать. Ее звали как саму жизнь. У нее была фамилия Пак. Она была старшей дочерью. Она любила слушать птиц и весну. Ей нравилось нюхать книги, потому что для нее они всегда пахли как ветер в поле. Ей нравился запах свежей выпечки и ванилина. У нее была легкая аллергия на шоколад. Ее глаза… Чимин хватается за рубашку на груди и стискивает ткань. Никчемная попытка глотнуть больше воздуха приводит к кашлю. Тело охватывает дрожь, на глазах пелена из слез. Он не может вспоминать о ней так детально. Он не может. Иначе он развеется по ветру, но рядом не будет ее платья, чтобы хоть как-то задержаться. Ее не будет рядом. Когда в дверь звонят, он уже знает, кто пришел. Он сам его пригласил. Хосок входит с бумажным пакетом в руках, из которого сладко несет булочками. Приглашение было измятым, если честно. Чимин просто закинул удочку, использовав в качестве наживки фото своей кошки, и Хосок спросил, может ли он погладить малютку на удачу. Порой поражает, как кто-то может быть проницательным самым ненавязчивым образом. Чимин не особо помнит, как нужно вести себя с предполагаемыми друзьями. Чем вы должны заниматься? Обязательно ли вам пить? Что вам следует обсудить? Чимин разглядывает бумажный пакет. Вот бы и Чимину можно было просто издавать какие-то звуки, чтобы никто не ждал от него чего-то вроде слов. Дело только в том, что Хосок ничего и не ждет. Он ставит чайник и говорит, что купил костюм-тройку серого цвета. Рассказывает, как ребенок чуть не потерял игрушку в автобусе. Он прерывается, когда Чимин честно признает, что не знает, как себя вести. Тихо и стыдливо, присаживаясь на стул. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хосок. — Устало. — Ты хочешь говорить? — Я не знаю о чем. — На такие случаи всегда есть закуски и фильмы. — Разве фильмы не для соблазнения? — Чимин улыбается. — Соблазни меня улечься на диван, и я обещаю постараться не уснуть. Они смотрят фильм, который нравится Хосоку. Булочки действительно вкусные, и сахар тает на руках. Прямо как момент, разделенный между ним и Хосоком. Позже Хосок говорит, что странно видеться не в баре. Когда Чимин в домашнем и не пытается напиться. Приходи ко мне снова. Приходи, когда я тебя не зову. Приходи, когда тебе хорошо или когда тебе плохо. Приходи, когда ты сыт или когда голоден. Приходи, когда на улице слишком холодно или когда жара высасывает последнюю каплю влаги. Приходи, чтобы поделиться или чтобы забрать. Приходи ко мне снова. Я не знаю, как сказать тебе об этом, но твое присутствие меня успокаивает. Словно ты — это все, что я могу видеть из нормальной жизни. Из той, где нет чувства вины. Где я не должен носить определенное лицо. Где мы можем обняться, и я могу поплакать на твоем плече. Где ты не осудишь меня за усталость и нежелание говорить. Просто приходи ко мне снова. Наверное, Чимину следовало сказать все это вслух. Сказать последнему оплоту обычной жизни всю правду. Хосок единственный, кто никак не связан с балаганом, который Чимин вынужден обслуживать. Хосок обыкновенный человек. И этот человек купил серый костюм-тройку. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Чимин, просматривая фото, и Хосок довольно улыбается. — Приятно получать комплимент от такого человека, как ты. — А что во мне особенного? — Ничего кроме прекрасного вкуса. — Ты говоришь о моем вкусе, потому что мне нравится кто-то вроде тебя? Вдруг у меня просто агевзия? — Используешь умные словечки, когда тебе неловко, — Хосок кивает, улыбаясь, — законспектирую это себе на будущее. На будущее. Словно завтра может настать. Из его уст это звучит правдоподобно. Хотя эти же уста начинают нести полный нежности бред, когда Хосок добирается до Крошки. Когда Чимин задумался о том, какую брошь хочет получить, он не предполагал, что найти мастера будет таким сложным делом. Украшение должно получиться большим и острым. Оно должно просто сниматься и быть подобием шила у закройщика. Это украшение должно выигрывать время. Рапира выходит достойной своего будущего владельца. Тонкий клинок, изящный и грациозный. Чимин недаром тратил время на эскиз. Бархатная коробочка, куча денег. Чимин кладет подарок к деньгам, которые снял заранее. Возможно, это не излечит душу и не облегчит терзания, но подсластит пилюлю. Чимин надеется, что подсластит. Когда он тренируется, жизнь кажется простой. Небо над головой и боль в мышцах — все, что у него есть. Тело передает одно-единственное сообщение, наполненное прижившейся яростью, и Чимин чувствует это в костях: он жив. Он живой человек, крепкий и на что-то способный. Нет ни воспоминаний, ни тревог, ни огорчений, никаких сожалений и совершенно никакой тоски. Только отработанные удары, позабытая техника и правильное дыхание. Он не рождался жестоким и склонным к насилию, он — теплокровное животное. Ребенок, вскормленный теплым молоком, измытый душистым мылом и любовью. Он должен был получить всю чертову любовь, которая ему причиталась. Злости так много, так чертовски много. Когда он входит в раш, становится почти физически ощутимым чувство неминуемого завершения. Ему придется остановиться, чтобы перевести дыхание и стереть пот с лица, выпить воды и расслабиться. В одну из тренировок и после того, как Хенджин уходит, Хеку предлагает спарринг. Сегодня не самый лучший день, Чимин чувствует себя раздраженным. — Хенджин много о тебе говорит, — начинает Хеку. — Я бы сказал, он восхищен. — Жаль, что с этого восхищения мне не причитается процент. — Не все можно запихнуть в счетчик для банкнот, Чимин. — Если бы все можно было запихнуть хотя бы в детектор купюр, жизнь была бы намного проще. Это больше похоже на танец нахохлившихся птиц, нежели на спарринг. Хеку пытается смягчить ситуацию, но Чимин делает все, чтобы нарваться на кулак. И когда Хеку не отвечает тем же, кровь начинает понемногу закипать. — Он отличается от нас, — Хеку замахивается, и Чимин отклоняется, едва не запутавшись в собственных ногах, — он играет на деньги, лишь бы не остаться ни с чем. Чимин останавливается и опускает руки. Он чувствует дрожь где-то в пальцах, когда говорит: — Деньги — это наш способ вести счет с жизнью, ты, черт возьми, знаешь это. И это единственное, что мы можем сделать со своим гребанным существованием. Просто продолжать вести счет, подставляться и в действительности быть абсолютно бедными, потому что наше счастье в деньгах. — Ты можешь помочь ему выйти из этого. — Почему я должен? — от раздражения грудина начинает ходить ходуном. — Почему я должен брать на себя это? Почему никто не попытался помочь мне выйти из этого? — Ты мог выйти, — Хеку подходит ближе, — ты мог, когда встретил… Чимин бьет его по лицу так резко, что удивляется сам себе. Хеку отбрасывает в сторону по инерции. В напряженной тишине между ними повисает много вопросов. Почему, зачем и за что. Почему нужно вспоминать о ком-то запретном? Зачем припоминать это как упущенную возможность? За что Чимин ударил Хеку, если тот прав? Их первое свидание было по большей части очаровательным. Кажется, он до сих пор помнит, как пах Юнги. Как он улыбался, как флиртовал и как разбалтывался от нескольких бокалов виски. В ресторане они сидели за столиком у окна, и периодически Юнги переводил взгляд на проходящих мимо людей. Он словно бы говорил одно и думал другое одновременно. Его глаза сужались, он мог опустить взгляд. Он опирался локтями на стол, перебирал пальцы, касался кольца на указательном. Юнги задавал вопросы только для того, чтобы услышать голос Чимина. Он покупался на интонации и акценты. Он смотрел на Чимина так, будто тот складывает для него мир по маленьким кусочкам. Или восстанавливает картину, которую сам Юнги в силу некоторых обстоятельств был не в силах собрать воедино. От Юнги пахло вишневым деревом и сигаретным дымом, пахло кожей перчаток. И совершенно не пахло наркотиками. Его глаза блестели спьяну, переливались всей той красотой, о которой не расскажешь за один вечер. Едва расскажешь за всю жизнь. Его улыбка была такой безбожно мягкой, что Чимин ненароком начинал верить в высшие силы. Ведь что-то же должно было создать Юнги таким красивым. После ресторана они забегали в разные бары и только для того, чтобы выпить по рюмке и пойти дальше. Юнги не запахивал пальто, ветер раздувал полы в стороны. В такие моменты Юнги невзначай касался руки Чимина. Как будто это совершенная случайность, не сценарный ход, а совпадение, коих может случиться миллион. Они умудрились прицепиться к случайным подросткам, играющим в баскетбол на выцветшей площадке. Юнги был великолепен, неподражаем, красив, нежен, прекрасен, азартен. Юнги был влюблен. Поцелуй, может, и не был первым между ними, но ощущался самым сладким. Такие поцелуи на вкус как глоток свежего воздуха, они замораживают мгновение и заставляют верить в лучшее. Юнги гладил чиминову щеку на прощание. Нежно и аккуратно. В то время Чимин был сделан из пуха и спичек, и Юнги понимал это, принимал и обожал всей душой. Тогда Чимин думал, что сможет уберечь Юнги от шторма. А потом сам толкнул в самый его центр. Когда Намджун уезжает, Чимин перестает считать дни. Он чувствует усталость, но не может разобраться в причинах ее возникновения. Ритм жизни все тот же, рутина по-прежнему превращает его в бесформенную массу. Солоновато-горькую. В ту массу, которую лучше не сглатывать, а успеть донести до раковины. Прополоскать рот, почистить зубы, попробовать оттереть язык от стыда и позорного унижения. Его жизнь предельно проста и предельно понятна: он умирает. Все это ощущается как умирание. Как разложение. Как бесконечное, зацикленное переживание смерти и возрождения в мертвом теле. Наверное, его душевная организация слишком тонка и чрезвычайно чувствительна. Наверное, не все чувствуют себя подобным образом или задаются сложными вопросами. Кто-то беспокоится о еде, кто-то — о ночлеге. Кто-то — о своей семье. Кто-то — о своих деньгах. Не все должны проживать свою жизнь сложно. Ему следовало бы избавиться от бредовых грез о нормальном существовании. Где он делает то же, что и другие люди. Где он переживает кризисы, тревожится о невыполненных задачах, беспокоится о невозможности распределить свое время так, чтобы встретиться с друзьями. Где он выращивает цветы и питается в удовольствие. Где мастурбация влечет оргазм. Где знакомства естественны и беспричинны. Но эти грезы… Это единственный способ утешить и потерзать себя одновременно. Понадеяться, что все можно исправить, а потом ощутить разочарование от того, насколько нерентабельна эта надежда. В конце концов, он — бесформенная масса. Солоновато-горькая. Та, которую лучше не сглатывать. На самом деле, когда Чимин был в машине Намджуна, они не только пели песни. Они говорили о еде, людях и птицах. Намджун сказал, однолюбами являются не только лебеди, но и воробьи. Они говорили о символике и о Хенджине. — Он восстановится. Ему просто нужно немного времени, — Чимин едва заметно улыбнулся. — Знаешь, ему нравятся утки. — Это хороший символ, — кивнул Намджун, включая поворотник. — И что он означает? — Выживание, — Намджун коротко поджал губы и вздохнул. — И адаптация. — Действительно хороший символ. Чимин вспоминает и о другой птице в их окружении. О юном черном лебеде. В узких кругах нового поколения Ян Чонин успел проложить себе дорогу к большим деньгам. По выражению его лица никогда не разберешь ни мыслей, ни чувств. Говорит он мало и только по делу. Но он нравится клиентам, особенно — женщинам в возрасте. Чимин слышал, однажды его купила женщина, пожелавшая кормить грудью. Такие скабрезные истории всегда всплывают, потому что реки не умеют хранить тайны. Чонин этим не чурается. В конце концов, он чертовски много тогда поимел. Чонин принадлежит только одному человеку. Одной-единственной женщине, своей хозяйке. У Ли Джиын нюх на деньги. Или на сирот. — А что символизирует черный лебедь? — спросил Чимин. — Дай подумать, — Намджун втянул щеки. — Подозреваю, это всегда что-то негативное и злонамеренное. Как Одиллия, например. Это также что-то непредсказуемое, если рассматривать концепцию Талеба. — Что еще за концепция, умник? Намджун улыбнулся: — Я просто запоминаю примечательные вещи, это не делает меня ни умнее, ни глупее. Но что касается концепции, суть в том, что есть какое-то редкое событие, несущее огромные последствия, и оно имеет определенные черты. Наука, история, искусство — все, что происходило в этих сферах, можно считать событиями, относящимися к этой концепции. — Оппенгеймер был «черным лебедем». — Любой может им стать. Достаточно сделать нечто, чего никто от тебя не ожидает. Растерянность, потеря моральной опоры, разочарование. Моральная неоднозначность, секс и насилие. Пессимизм, фатальность, мрак. Этот нуарный маскарад попахивает пеплом и золой. Чимину просто нужен поцелуй насмерть. Даже если это всего-навсего фильм. Когда Бенчоль объявляется, Чимин думает, что готов. Они не видятся лично, но Тэхен сообщает, что Чимин куплен. Это хорошая новость. Чимин гладит кошку. Это должно считаться хорошей новостью и поджилки не должны трястись. Потому что он готов. Он думает, что готов. Вероятно, он был слишком мал, чтобы замечать, сколько внимания приходилось на долю его тети. Чтобы видеть, сколькие оборачивались ей вслед. И сколькие останавливались, чтобы поглазеть на статную даму с ребенком. Чимин только знал, что она красива. И что ее волосы пахнут полынью. Иногда она была расстроена. Бывали вечера, когда Чимин оставался с кем-нибудь, а потом она возвращалась с потухшей улыбкой и мозолями на пальцах ног. Не то чтобы она нуждалась в ком-то еще. Возможно, ей просто хотелось поговорить с кем-то о вещах, о которых Чимин на тот момент совсем ничего не знал. Вроде бумажек из конвертов и цифр из записной книжки. Когда она возвращалась, Чимин всегда старался много и долго ее обнимать. Казалось, это единственный доступный способ показать ей, что она для него значит. Он прижимался щекой к ее щеке, прижимался кончиками пальцев к ее шее, прижимался бочком к ее талии, обтянутой платьем. — Быть маленьким здорово, правда? — спросила она. — Почему? — он почувствовал, как ее щека приподнялась из-за улыбки. — Потому что ты настолько крошечный, что я могу спрятать тебя в кармане пальто, чтобы носить куда пожелаю, — она перехватила его и потянула к себе на колени, чтобы с щекоткой напасть и изнежить. Сейчас Чимин думает, а есть ли карманы в гробу. Но тогда она посмотрела прямо ему в глаза, затем потерлась своим кончиком носа о его. Чимин помнит, как блестели ее зубы при улыбке. Словно камушки, оглаженные морем. Она была такой чудесной в тусклом вечернем свете. Как будто из какой-то сказки, потому что Чимину не доводилось видеть кого-то красивее. — Я бы хотела, чтобы ты всегда оставался таким крошечным, — она крепко целует его в щеку, — и сладким как сейчас. Но рано или поздно ты вырастишь и попадешь в большой мир. — А в большом мире кошки тоже большие? — И не только кошки, капелька. Ее вздох, ее голос, все это было наполнено жалостью. Ей было жаль, что его детское блаженство умрет. Что она не сможет скрыть его, спрятать от разочарования или трудностей. Ей было жаль, что ребенок, рожденный от любви и для любви, будет вынужден скитаться в ее поисках. — В большом мире будут большие люди — большие женщины и большие мужчины. Большие женщины нуждаются в поддержке, а не в жалости, — она прервалась, чтобы погладить Чимина по щеке. — Но большие мужчины нуждаются в том, чтобы поглотить все живое… — Они плохие? — Чимин нахмурился. — Нет плохих и нет хороших. Есть просто люди, понимаешь? — Тогда мне нужно стать еще больше, — Чимин прижимается к ее груди: пахнет корицей и свежим хлебом, — чтобы никто меня не съел. Чимин никогда не думал, что быть мужчиной — это плохо. Скорее «быть мужчиной» несет определенный смысл. Не то чтобы существует какой-то список должностных обязанностей, с которыми мужчины рождаются. Этот список создан социумом. И если ты не идешь по пунктам сверху вниз, то рано или поздно тебя начнут оттеснять. Дело только в том, что проблема одного мужчины — это не то, о чем нужно тревожиться, когда есть целая система, созданная другими мужчинами. Готовыми поглощать. Поглощать, присваивать и стирать из истории. Если ничего не сделать, то ничего и не изменится. Родиться редкой птицей или стать явлением, которое нелегко предсказать. Он приезжает на такси, одетый в костюм, который планирует выбросить. Бенчоль встречает его масленым взглядом и вкрадчивым тоном. Он думает, что этим можно расслабить. Словно слава не бежит впереди него. Словно его рыло не в пуху. Я не смогу рассказать об этом зрелищно, потому что я не наблюдал за этим со стороны. Я в этом участвовал. Я могу рассказать только о том, как больно мне было. Видеть перед собой человека, который собирается напасть, до странного жутко, если брать в расчет добровольное согласие. Бенчоль сухой, жилистый, его мышцы прорисованы издевательски четко. Если приглядеться, видно, как быстро бьется вена на его шее: она мучается от крови, полной жажды навредить. Чимин представляет себя маленьким. В пустом доме. Он стоит посреди едва достроенного коридора, а напротив него высокий человек. Смотреть вверх неприятно, от напряжения затекает шея, но смотреть вниз еще страшнее: на носках ботинок чужака блестят металлические вставки. Это специальные ботинки. Человек пришел крушить и разорять, пришел втаптывать в грязь и сравнивать с землей. Он пришел ради крови, плоти, трофеев и убийства. Он — животное, управляемое инстинктами, собирающееся убить ребенка из другого выводка. Ты можешь бежать, а можешь бить. Еще можешь замереть, но здесь тебя не оставят в покое, даже если ты будешь мертв. Пропустив первый удар, Чимин слышит только звон, и он оглушает своей громогласностью. В ушах сердцебиение и дребезжание. Чимин отходит назад, чтобы поглубже вдохнуть, и понимает, что по переносице ползет щекотка. Боль никогда не ощущается в ту же секунду, но усталость и страх накатывают мгновенно. Либо ты, либо тебя. Другого не дано. Позволишь кому-то растоптать себя, и они выстроятся в очередь. Предвосхити это. А если нет сил, сделай все, что можешь: кусайся, царапайся, кричи, пинайся. Не позволяй им уходить целыми и невредимыми. Потому что тогда за тобой придет кто-то другой. Обслуживание тоже требует кровавой жертвы. Странно понимать это только сейчас. Он думает только о том, как ему страшно. Затем — о том, как он зол. Он отлаживает ритм, когда начинает правильно дышать. Бенчоль бьет так, чтобы последствия драки задержались на лице противника как можно дольше. Он дерется, чтобы продемонстрировать свою силу, самоутвердиться и оставить след. Мол, вот он я, герой. Мальчик из-под маминой теплой юбки, где меня кормили кровью, молоком и все тем, что я вообще когда-либо желал. Я избалован, я получаю желаемое по праву рождения, а не по заслугам. Чимин ненавидит таких больше всех. Когда эти доморощенные ублюдки берут на себя слишком много, потому что каждый торопится им угодить. Раны открыты, и соль, которой они посыпаны, заключается в том, что Чимину нечего терять и драться в принципе тоже не за что. Погоня за призраками утешения. Для кого он это делает, если не для себя? Почему ты думаешь, что никогда не найдется рыбы покрупнее? Кто внушил тебе эту мысль? Если ты не боишься, значит, тебя еще пока не пугали. Все, что делает Бенчоль, — это пытается оглушить и лишить равновесия, поставить на колени и добить. Его конечности длиннее, сам он выше. Все преимущество Чимина состоит только в том, что он меньше и способен подобраться ближе. Чимин хватает его за торс и начинает толкать вперед прежде, чем Бенчоль поднимет колено, чтобы ударить в нос или по груди. Они валятся на пол, и Чимин ползет по чужому телу, чтобы ударить в лицо. Скольких женщин ты съел? А скольких еще хочешь проглотить? Скольких мужчин уже успел переварить? И когда ты насытишься? Бенчоль перекатывает их, чтобы поменять местами. Чимин только успевает поднять руки к лицу, чтобы защититься. Те, кто покупает насилие, предпочитают тех, кто торгует любовью. — Ну же, куколка, — чужое дыхание сбито, голос звучит сипло, — открой личико, дай тобой полюбоваться. Чимин опускает руки. Нужно иметь власть, чтобы мстить. Глупо делать месть главной целью. Дядя потрепал бы его по макушке и сказал, что нужно взять минуту-другую, остыть и все взвесить. Но у Чимина нет минуты-другой. У него вообще ничего нет. У них ничего нет. У всех, кто работает на Тэхена, на Джиын и прочих. У них ничего нет. Ни будущего, ни прошлого, только убогое настоящее. И в этом настоящем Бенчоль избивает его до тех пор, пока по глупости не поскальзывается на чиминовой крови. Чимин, кажется, никогда еще не пытался двигаться быстрее. Он встает для того, чтобы, сделав замах, ударить Бенчоля ногой в лицо, по ребрам. Он ставит ногу на чужую грудь и бьет несколько раз. Он чувствует себя раздавленным, одиноким и уставшим. Он никому не нужен. Его могут купить, чтобы убить. Он ни черта не значит. В отчаянии нет ничего сексуального, но у Бенчоля эрекция, по которой Чимин не упускает возможности ударить. — Меня зовут Пак Чимин, — ему больно дышать, — не куколка. Слышишь? Я не… куколка. Прежде чем одеться, Чимин проверяет чужой пульс. Победа — чистый фарс, и послевкусию только предстоит раскрыться. Меня зовут Пак Чимин? Я не куколка?.. Как ярко блестит умытый кровью триумф? Чем он пахнет, если не железом и торжеством на сорванном вздохе? Что он из себя представляет, если добыт насилием? Кто называет одержанную победу триумфом и на чей суд ее выносить? Зрителей ведь не было. Не было болельщиков, благодарной публики, но был хлеб, которым можно было накормить толпу. Для кого ты дерешься, если не для себя самого? Он бы побежал домой, если б мог. Но он спешит так сильно, как может, пока то позволяет адреналин. Когда полководец въезжал в Древний Рим, его приветствовали цветами и криками, но кто поприветствует Чимина? Он избит, изранен и утомлен. Его ребра болят, лицо пульсирует, в костяшках ноющий дискомфорт. Он как отбивная, но кого он собой накормит? Кому он принесет радость? Когда он открывает дверь, дрожь внутри становится слишком сильной. Чимин предвкушает. Он уповает и чает. Он ставит ее лодочки и падает ниц, упираясь лбом в сложенные на полу руки. — Кажется, я его съел, — его шепот трясется как бокал на столе при землетрясении. — Кажется, я… Я его поглотил… Пожалуйста, скажи, что ты это видела, мам? Я разбил его, втоптал и съел. Я стал большим, мам. Я стал больше, чем он, слышишь? Я съел мужчину. Он поедал мальчиков, раскалывал их как орешки. А потом пришел я и, кажется, съел его. Потому что я могу это сделать?.. Он думал, что меня тоже можно поглотить, но я оказался больше. Я съел мужчину. Он поднимается и смотрит на ее обувь. Затем целует чуть заостренные носы ее лодочек. Его триумф встречен тишиной, холодным потом из-за боли во всем теле и трясущимися руками. Он принимает долгий душ, обрабатывает синяки и заказывает кисло-сладкую курицу. Открывает холодное пиво, и первый глоток ощущается как божественный дар за все его подвиги. Он кормит Крошку и гладит ее до тех пор, пока она не начинает уворачиваться от ласки. Чимин заметил, что иногда Крошка бежит к миске только для того, чтобы ее не беспокоили. Выпив пару таблеток обезболивающего, он садится на диван и включает телевизор. Глупое шоу, еда и пиво. Сегодняшний вечер не ощущается пустой тратой времени. Возможно, завтра начнутся проблемы. Возможно, завтра ему дадут пинка. Возможно, возможно, возможно. Это проблемы завтрашнего Чимина. Сегодняшний может просто расслабиться, перевести дыхание и отдохнуть. Он связывается с Хенджином так скоро, как то позволяет боль при движении. Пока Хенджин в пути, Чимин медленно, но верно двигается к столу с коробкой. Ты никогда не сможешь забрать чью-то боль или скорбь. Облегчить тоже не всегда выходит. Порой боль — это займ, который ты даешь жизни, и который сама жизнь никогда не выплачивает. Ты остаешься сидеть на холодной земле, пока с неба сыплются осколки стекла. Это ранит, полосует и уничтожает. А потом находится кто-то, пытающийся укрыть тебя от этого дождя. Он ранится вместе с тобой, разделяет тяготы и перенимает бремя. Твоя боль становится чьей-то. Этот кто-то греет землю рядом с тобой. Порой боль — это займ, который ты даешь жизни, и который кто-то выплачивает вместо нее. Хенджин ужасается, когда видит лицо Чимина. Он удивляется и ужасается, потому что, думает Чимин, ему казалось сложным сдвинуть такую бывалую фигуру. — Открой, — тихо говорит Чимин. Хенджин тянется к коробке, настороженный и чрезмерно аккуратный. Чимин смотрит на его руки. Ему вдруг кажется, что никогда еще ему не приходилось видеть ничего чище этих рук. Мягкая кожа, теплая и нежная. Терпеливые руки. Любящие руки. Такие руки избегают мести, избегают сдачи, избегают жадности. Они отдают больше, чем могут потребовать взамен. Возможно, Чимин в кои-то веки сделал правильный выбор. Выбор в чью-то пользу. — Что это? — голос Хенджина похож на шепот первых зеленых листьев по весне, и Чимину кажется, что впервые за долгое время он глубоко выдыхает. — Это возмещение ущерба, — Чимин усаживается удобнее и опирается руками на стол, — еще маленький подарок от меня. Нежное напоминание. — Кто его возместил? — Хенджин поднимает глаза, и те налиты блеском умытой обиды. — И какой ценой? — Не важен процесс, Эспада. Важен результат. Правда. Нет причин для волнений. — Здесь… много денег, — Хенджин открывает коробочку с брошью, — боже… это выглядит слишком дорогим. — Да, — Чимин хмурится, когда становится больно из-за попытки улыбнуться, — поэтому не теряй ее. Когда Хенджин открывает рот, Чимин перебивает: — Все это не терпит возражений и не требует оправданий. Ты должен принять это как оно есть, ни больше ни меньше. Послушай, — Чимин придвигается ближе, — это последний раз, когда ты позволяешь кому-то влиять на тебя. Они приходят к тебе за тем, что не могут получить. Это они нуждаются в тебе, а не ты в них. — Как же не нуждаюсь? Я зарабатываю на них, — Хенджин удрученно хмыкает. — Ты можешь заработать где угодно, но они не могут взять тебя где угодно. Им приходится обратиться к Тэхену, заплатить, натянуть чертов презерватив. Они приходят за твоей красотой, твоим вниманием, твоим телом. Они приходят за тобой в твое королевство и думают, что могут разорить тебя. К черту мужчин и к черту женщин, высасывай из них так много, как сможешь. Открывай рот шире, кричи громче, делай как просят, потому что эти униженные и пристыженные только и могут просить тебя. Не ты платишь им, не ты пришел к ним, это они приползли. Ты понял? Они нуждаются в тебе. Только они. Сделай им гребанное одолжение, пусть подавятся. — Хен, — Хенджин поднимается, обходит стол и садится на пол напротив Чимина, — хен. — Я не могу обещать, что всегда буду присматривать за тобой, прости за это, — Чимин тянется, чтобы погладить Хенджина по волосам, — но я открыт для тебя так долго как смогу. Хенджин шмыгает носом и тихо добавляет: — Еще не настал тот день, когда нам пора уходить. — Не настал, — Хенджин кивает и укладывается головой Чимину на бедро, — еще не настал. Возможно, Чимин не в том состоянии, чтобы прочувствовать что-то хотя бы наполовину. Но он знает, что время от времени боль превращается в стыд. И нет ничего лучше, чем побыть с тем, кто этим стыдом дышит как воздухом. К тому времени, когда раны понемногу сходят, Намджун возвращается. Он приглашает Чимина поесть какой-нибудь дряни и выпить по рюмке вечером, и Чимин соглашается, не раздумывая ни минуты. Предвкушение клокочет в животе, или желчь разъедает желудок от голода — Чимин не разберет. Но он торопится на встречу, а когда замечает Намджуна, помешивающего лапшу, срывается на бег. И прежде, чем они обнимаются, Намджун успевает спросить, что случилось с его лицом. — Расскажу в следующий раз, — Чимин вдыхает запах улицы и мыла от Намджуна. Чимин удерживает Намджуна в объятиях. Крепко и с выражением нужды. Они усаживаются за стол, и Чимин видит тарелку чачжанмена. — Клянусь, — Чимин улыбается, хватая палочки, — это лучшее, что я мог съесть сегодня. — Что такого приключилось, раз ты рад обычной лапше? — Намджун разливает соджу по рюмкам. — Я немного обеднел и немного стал богаче. Вкус этой лапши отличается от той, которую он ел в детстве, но. Пак Хисун напоминал свежий весенний ветер, прохладный и с запахом молодой зелени. Он много знал о равновесии и балансе, об умиротворении и о том, что за все себя нужно вознаграждать. Чимин помнит, как они ели чачжанмен на заднем дворе. Только приготовленный, горячий и сладкий из-за черных бобов с карамелью. Хисун постоянно хмурился, пока втягивал лапшу и перемешивал ее, чтобы та быстрее остывала. Чимин болтал ногами и пританцовывал от того, как вкусно ему было. Хисун всегда готовил это блюдо с нуля, потому что только так можно прочувствовать вкус, которого сильно желал. Он занимался кендо много лет, как того хотела бабушка. И каждую его победу они отмечали вкусной едой. Он обожал гедза и пибимпап, сукияки и чапчхэ. После крайней победы она поставила на стол собу с яйцом. И умерла через несколько месяцев. На ее похоронах ему нельзя было пить, но он наполнял рюмки своими слезами, и это горчило как алкоголь. Хисун кормил Чимина фруктовым салатом, когда тот приходил уставшим после школы. Он выбирал в пекарнях свежие булочки, а затем делил на несколько частей, чтобы Чимин не переедал вечером. Они пили шоколадное молоко, когда Чимину разбили нос на волейболе. Огорчения определенно случались, но Хисун знал как сгладить углы. Сейчас ему много лет. Создал ли он семью снова? Нашел ли в себе силы продолжать? Или угодил в центрифугу и превратился в фарш? От него все так же пахнет домашней едой и кофе? Тренируется ли он с синаем? Хисун говорил: «Ложные цели ведут в никуда». Он говорил, что нужно обрести уверенность в себе и не за счет других. Он говорил, что человеку не всегда нужен бог. Человеку всегда нужна цель.