белый ритм

Могут ли рутина и муторная жизнь привести к чему-то вроде успеха? Ты совершаешь обычные действия, ешь обычную еду, встречаешься с обычными людьми, ходишь в душный офис, где обязательно находится какой-нибудь мерзляк, избегающий кондиционера и трусящий даже сквозняка, затем приходишь домой, включаешь телевизор за ужином на диване и смотришь обычное шоу. Может ли это привести к чему-то, что все посчитают успехом? Что делает твою жизнь нормальной? Увлечения, здоровая психика и крепкое тело? Коллекционирование, чтение, новые знакомства? Проблемы? Что заставляет тебя думать, что твоя жизнь нормальна? Отсутствие эксцессов, нелюбовь к драмам, неприятие лжи — это нормальная жизнь? Тяжело не думать об этом, когда он смотрит на Намджуна, на его аппетит и блеск в глазах, когда он говорит о простецких мелочах вроде хорошей погоды или удачной книжной находке. Он обычный человек. Человек с головной болью, сухостью в глазах, аллергиями и раздражением. Он просто существует в этом пространстве и времени, плавает в теплых водах жизни как в безопасной утробе. Он уверен в завтрашнем дне, открыт к новому. Они дышат одним и тем же воздухом, делает ли это их похожим друг на друга? Вряд ли. Как и всегда. — Следующего раза может и не быть, — Намджун выпивает рюмку, — расскажи сейчас. — Лучше ты. Как прошла поездка? Намджун улыбается, кивает и: — Я гостил у сестры и ее семьи, у моей племянницы был день рождения. — Если скажешь, что не наделал кучу праздничных фотографий, я воткну тебе вилку в ногу. — Вау, — Намджун копается в кармане в поисках телефона, — это жестоко. Акико два года, у нее круглое лицо и ямочки, как у мамы и самого Намджуна. Она обожает зеленый и лягушек, поэтому комната празднования была украшена исключительно зелеными лентами и лягушками разных форм и размеров. У нее пухлые пальцы и ее крохотная детская ручка очаровательно выглядит вложенной в руку Намджуна. На фотографиях он пойман на любящих взглядах, направленных на семью. На некоторых он целует Акико в щеку так крепко, словно боится, что она никогда не вспомнит о нем после его отъезда. Она улыбается так довольно, что глаза превращаются в тоненькие полумесяцы. Его сестра почти такая же высокая, как и сам Намджун. Она тоненькая, худенькая и улыбчивая. Ее нижняя челюсть один в один как у Намджуна. Ее муж круглолицый и ростом чуть ниже супруги. Они все выглядят счастливыми на фото. Такие непринужденные, мягкие и уютные. — Они потрясающие, — тихо признает Чимин. — На самом деле они очень шумные, очень громкие. Живя один, я отвык от такого большого количества приободренных людей. Нуна под конец разошлась настолько, что потребовала караоке. А она убьет только за две вещи в мире: за Акико и за хип-хоп. — Ты заснял? — Чимин посмеивается. — Почему ты спрашиваешь? Она такая… энергичная и страстная, такая неутомимая и действительно громкая. Она скачет с песни на песню, и ее силы не заканчиваются. Она просто вдыхает поглубже, чтобы разорвать микрофон на части. Она великолепна. Но очередь говорить все же возвращается к Чимину, когда Намджун отказывается показывать Акико в лягушачьей пижамке, пока Чимин хоть что-то не объяснит. Чимин осушает рюмку и просит сигарету. Неловко закуривая и потирая руки друг о друга, он пытается подобрать слова. — Я думал, что смогу подраться за кого-то, но мне давно не двадцать и прыть уже не та. Так что это было больно и унизительно, но удача улыбается тем, кто знает, где ее пощекотать. Ублюдок поскользнулся, представляешь? Я сплевал так много крови, что его босые ноги не справились. Бывает же такое, — усмехается он. — Это… связано с тем мальчиком? — Намджун открывает еще одну бутылку соджу. — Почему это стало таким важным для тебя? — Потому что на самом деле мы никому не важны. Мы — все, что угодно, но не люди. Черные листья, грязь под ногтями, называй как хочешь. Мы ничего не значим, и это… утомляет, понимаешь? Иногда нужно сделать что-нибудь, чтобы тебя не считали пустым местом. — Ты не сможешь драться с каждым, кто вас обижает, ты же знаешь это? — Ты прав, — Чимин пожимает плечами, — это я осознаю. У нас нет чего-то вроде проститутского профсоюза. А жаль. — Может, тебе стоит его основать? Будешь как Джесси Иден на поприще интима. — Как ты представляешь себе забастовку проститутов и проституток? — Слабо, — Намджун кривится, — но никто не делал подобного ранее, поэтому и не могу вообразить. Они оба посмеиваются, обстановка не кажется напряженной. Это просто встреча двух друзей. И эта встреча настолько хороша, что ее не может омрачить даже рассказ о дерьмовом вкалывании. — Ты никогда не говоришь о своей работе, — как бы вскользь замечает Чимин. Намджун пожимает плечами: — Потому что нечего рассказывать. Мне отлично платят за то, чтобы я в частном порядке приводил чьи-то дела в порядок. Я как финансовая горничная. Углубляюсь в цифры, достаю из них самую важную информацию и вручаю тому, кому она нужна. Исключительно в частном порядке. Навожу порядок там, где кто-то крупно наследил, чтобы руководство могло принять какое-то решение. — И ты делаешь все это в одиночку? — Боже, — Намджун усмехается, — я бы умер, если бы возился с этим только с помощью одной головы. Есть еще пара человек, которых я могу привлечь. Они проверены временем. К тому же мой ассистент избавляет меня от многих проблем: от продуктов до поддержания связи с кем-либо. Он — золото, честно говоря. Чимин изображает смущенное удивление. — Черт, так ты гребанный богач? У тебя есть ассистент? — Чимин бросает палочки на стол. — Тогда почему мы едим здесь, а не в каком-нибудь солидном ресторане, черт бы тебя подрал? — Ты много ругаешься, знаешь это? — Дорогуша, поверь мне, мой рот чист. Антисептик, — Чимин поднимает большой палец, — ну, знаешь, профессиональные штучки. Намджун щурится и улыбается: — Ты стал как-то веселее. — Ерунда, — он наклоняется вперед, — так ты покажешь мне ее пижамку или нет? Иногда тебя попускает, и все перестает казаться критичным. Ты становишься чуть более отзывчивым, немного более приветливым и внимательным к чему-то. Позволяешь миру приобретать пусть и мерклые, но все же краски. Даже твоя кошка перестает вызывать у тебя слезы. Ты уделяешь ей внимание без жалости и грусти, но с удовольствием и весельем. Ты не борешься с желанием напиться и отключиться, потому что это желание утрачивает необходимость. Вызвать рвоту тоже не хочется. Руки сухие и тело как будто находится в состоянии покоя. Ты не мучаешься и не пытаешься разложить себя на атомы с моральной точки зрения. Ты внимаешь всему, что тебя окружает. И это ощущается как перемирие с хаосом. Пусть даже временное. Он встречается с Хенджином для того, чтобы просто пообедать, и это первый раз, когда Чимин думает о том, какому клиенту он мог бы передать Хенджина. Не продать. Передать. Хенджин тонок и статен, пока не начинает говорить или смеяться. Он очень аккуратен и манерен, когда ест. У него красивая кожа, черты лица хоть и крупноваты, но все же выглядят мягкими и местами нежными. Ему повезло с лицом, его родители хорошо постарались. Он не торопится, когда говорит, и внимательно слушает, когда кто-то отзывается в ответ. У него пристальный взгляд. Он тактичен, деликатен и учтив. Он галантен и почтителен. Чимин знает одного человека, способного передать красоту Хенджина самым восхитительным образом. Со Чанбин, вероятно, будет до смерти очарован. Было бы здорово заняться этим самому, без вмешательства Тэхена. Ветру присуще менять направление. Когда случается катастрофа, ты не всегда додумываешься облизать палец, чтобы понять, в какую сторону движется буря. Жизнь очень безжалостна. Она дает тебе радость, а затем забирает ее без зазрения совести. Она окружает тебя прекрасным, а потом укладывает на гвозди. Все превращается в мучительный цикл, где удовольствие обязательно знаменует приход боли. Говорят, ничто не вечно под луной и счастливы только дураки. Со временем твое сердце превращается в угли. Они только тлеют и тлеют. Чтобы после ты стал ничего не значащим пеплом. Ты не можешь вернуться домой, потому что дома нет. Не можешь испить любовь, потому что бокал пуст. Не можешь насытиться, потому что желудок отторгает пищу. Ничто не возникает из ничего. И у всякого действия есть последствие. Этому полагается научиться еще в детстве, но существует так много уроков, которые нам нравится пропускать. Ясное небо предсказуемо. Наверху ни облачка, только яркая голубизна, и ты думаешь, что все хорошо, ведь ничего не предвещает дождя. Еще один спокойно прожитый день. Мирное небо, которое ничем тебе не угрожает. Линия громового баса соблюдает мертвую тишину, и ты обольщаешься этим, начиная полагать, что все наконец-то в порядке. Можно выглянуть из укрытия, чтобы увидеть — все штормы пережиты. Когда Хеку звонит, Чимин по тону понимает, что встреча будет невкусной. Но аппетит приходит во время еды. Он надевает перчатки инстинктивно. Когда небо затянуто тучами, ты всегда ходишь по грани. Носишь с собой зонт, словно это твой щит, который способен уберечь тебя от любой напасти. Он выиграет тебе немного времени, когда ты будешь бежать прочь от града. Ты ничего не можешь предсказать. Можешь предполагать, готовиться и ждать. Ожидание превращается в зуд, утомительный зуд, который держит в нервном напряжении. Кроны деревьев колышутся, сгибаются под ветром, под его жесткой сухой ладонью. Он как отец, и он мучает своих детей, потому что такова их участь — страдать и терпеть. Видит бог, мы все стараемся. Мы, деревья, терпим боль и терпим удовольствие. Мы даем плоды. Мы даем укрытие, даем дом, даем тепло. Видит бог, мы крепки и стойки. Мы были людьми, а может, люди были нами. Они встречаются в дверях больницы. Хеку хмурится и глубоко вдыхает, и Чимин не может не перенять его реакции, даже если чувства остаются неясными. Ли Миджу всегда и всех заставляет смеяться. Она иногда поражала тем, как буквально всем вокруг нее становится тепло и комфортно. Уместно. Сложно оставаться человеком в гонке за куском мяса, но она решала эту задачу в три счета. Они редко пересекались, но он знает, как Миджу относилась к новичкам. Она помогала ощутить себя чуть более имеющим значение. Ли Миджу — чистейшая случайность. Падение редкой кометы, выигрыш в лотерею, второе дыхание. Она легка на подъем. Видимо, в этот раз она забралась слишком высоко. — У нее сломана челюсть, крупные ушибы, голова нехило отбита, — Хеку присаживается на стул, — ребра покоцаны, пару пальцев выбиты. Чимин смотрит на кислородную маску. Она запотевает, когда Миджу выдыхает. — Почему я здесь? — Потому что ты знаешь, кто таким балуется. Хеку говорит, Бенчоль заплатил в четыре раза больше, чтобы сделать это с Миджу, и она получила много денег. Тэхен обо всем знает. Он всегда обо всем знает. На что ты надеешься, когда выходишь на улицу без зонта? Некого винить, когда вымокаешь до нитки. — Как нам известно, он взял ее, когда она была в отключке, — Хеку шмыгает. — Вырубилась от боли, но все прошло мягко, никаких разрывов. — Мягко? — Чимина перекашивает в усмешке. — Мягко, говоришь? На ней живого места нет. — А ты думал, что попадешь к клиенту, почудишь и просто уйдешь? Он не выйдет из себя? Не захочет получить свое? — Хеку так зло смеется, что Чимин морщится: это режет даже по сомкнутым челюстям. — Вина не твоя. — Но именно к этому ты и ведешь, — Чимин снимает перчатку, чтобы прикоснуться к Миджу самыми кончиками пальцев, словно иное прикосновение окажется для нее смертельным. Хеку подходит ближе. — О чем ты только думал? — это удивительно, как его тон, избегая любого упрека, остается таким мягким и немного жалобным, сожалеющим. — Зачем вообще столько на себя брать? У него нет ответа на этот вопрос. И ему негде его взять. Все так, как есть, и нужно жонглировать теми обстоятельствами, в которых ты уже оказался. Он представляет себя сидящим на террасе осенним вечером. Дождь бросается на крышу неровно, нестройно. Вода стекает с шифера. Но ни капельки не попадает на террасу. Ветер прохладный, но с каждым часом здесь становится холоднее. Пальцы понемногу начинают белеть. Сюда редко что заметает ветром, но рядом с собой он видит маленький желтый листок. Он просто появился здесь, и Чимин не спрашивает, как и каким образом. Обычный желтый листок, доживающий последние деньки перед тем, как полностью истлеть. Наверное, так оно в действительности всегда и происходит: что-то просто появляется, и ты должен решить, как с этим разобраться. Позволить листку лежать здесь и дальше или смахнуть его в ближайший мусор. Как много ты на себя берешь, даже если дело касается какого-то обычного листка? Чимин гладит Миджу по волосам и чувствует скомканное нечто в районе груди. Он не собирается плакать, стенать или негодовать. Он старается глубоко дышать, промаргиваться и быть тише. Ей нужно отдохнуть, набраться сил и вернуться в строй. В воздухе больничной палаты не пахнет лекарствами, как в тех дешевых клиниках, в которых раньше приходилось бывать. — Почему он никогда не отказывает таким клиентам? — тихо спрашивает он. — Наверное, поймешь, если станешь таким, как он, — Хеку кладет руку на чиминово плечо. — Пока ему недостаточно, мы будем иметь дело с такими людьми. — Нет ничего хуже ублюдков, которые портят товар. — Человека, а не товар, Чимин. — Ты ошибаешься, — Чимин натягивает перчатку и сжимает зубы, — мы в чертовом магазине, стоим за гребанными витринами. У нас даже срок годности есть. — Так почему ты не уходишь? Боль — это всегда следствие из категории простейших. Вроде тех, о которых принято говорить: «Не делай добра — не получишь зла». Не лезь в пекло, не заходи в реку. Только неудачники ходят в школу, чтобы чему-то научиться. Как зовут тех, кто учится на собственных ошибках? И как называют тех, у которых обучение считается вне компетенции? Сердце ко многому бывает неготовым. Вчера ты справлялся худо-бедно, но сам, а сегодня удавка на твоей шее так туго затянута, что хочется попросить кого-нибудь ослабить узел. Это реакция естества. И она тоже из категории простейших. В школу, может, и ходят только неудачники, но тесты приходится сдавать всем и каждому. На пригодность к жизни, на устойчивость к стрессу, на крепость духа и ясность разума. Забраться высоко — это всегда задача со звездочкой. Вроде тех, которые ты решаешь для дополнительного балла. Это совсем необязательно, но удержаться перед соблазном потягаться за первое место редко бывает возможным. Ты превращаешь это в вопрос выживания. И ничего в тебе не хочет большего, чем спастись. И тебе никто для этого не нужен. Наступи на горло. Пройдись по головам. Скажи им. Я сжигаю дом, а затем отстраиваю его заново. Я сжигаю дом только потому, что это весело. Я скажу тебе. Чувств так много, и я не знаю, что с ними делать. Их так много, что они начинают походить на ложь. Когда я заберусь на самый верх, я, вероятно, замерзну насмерть. И никого не будет рядом. Мне не нужен никто и вместе с тем я нуждаюсь во всех. Когда Чимин приходит домой, его преследует гнилостный запах. Он ощущается повсюду. На вершине мира пахнет не так, хотя откуда ему знать? Чимин распахивает окна, стягивает с себя пальто, пока торопится в ванную. Холодная вода бьет из лейки почти оглушительно в тишине, затертой между плитками. Он подставляет голову, и на минуту дыхание спирает. Ощущение, будто кожа горит, а от волос исходит дым. Он пытается замедлить мыслительный поезд, мчащийся в мозгу по замкнутому кругу. Вода пробирается в уши и нос, затекает в глаза. Чимин распахивает рот, и оттуда выбирается содрогающийся звук. Что-то похожее на мычание трясущегося теленка, ведомого на убой. Он забирается в ванну в одежде. Она намокает и становится похожей на старые половые тряпки. Они воняют, на них противно смотреть, не то что уж касаться. Чимин наклоняется, чтобы заткнуть слив, и садится под струи воды. Он не знает, как отмыться. Отмыться от заносчивости и глупости, от самообмана и посредственности. Переживание, высосанное из пальца. Он проворачивал вещи и похуже. Через минуту его отпустит. Ему полегчает. Он хватается за голову. Он слишком много на себя берет. И это не тот кусок, который он может прожевать и проглотить. Напряжение внизу живота походит на судорогу. Мелкая дрожь в его теле звучит как град, бьющий и истязающий землю. Продавай себя так, словно тебе никто не нужен, но ты нужен всем. Продавай себя. Не останавливайся, не оглядывайся, не пугайся и не робей. Будь покладист, бунтуй по требованию. Будь умен, глупей по желанию. Не считайся, но рассчитывайся. Жертвуй, не охоться. Добывай, разоряйся. Я оголюсь для тебя. А ты выжми соки и напои меня. Насыть меня. Накорми меня. Наполни страстью и яростью. Преврати меня в себя. Чтобы я стал больше, чем пустым местом. Он раздевается, скидывая с себя одежду как испортившуюся шелуху. Делает воду немного теплее, потому что кожа на руках побелела. Он моется, пока озноб разбивает внутренности в крошку. Если превратить его в муку, будет ли выпечка хорошей? Он — маленькое фамильное кладбище, полное истлевших останков. На нем нет живого места. В таком никакое семя прорасти не сможет. Когда звонит Тэхен, Чимин прячется под одеялом вместе с Крошкой. — В четверг будь готов к семи часам вечера. Ушик заедет за тобой, — Тэхен устало вздыхает. — Ничего броского, веди себя скромно. Это конгрессмен Ли Сонмин. — Я нужен на ночь, так? — Чимин закрывает глаза и сжимает челюсти. — Я не мог отказать. — Я понимаю. — Думаю, когда ты окажешься с ним, тебе придется стать еще более понимающим. — Что ты имеешь в виду? — Ты похож на его сына, — повисает тишина, и она настолько проста и настолько знакома, будто является ответом на абсолютно любой вопрос. Тишина прорабатывает любое возражение. Какой день недели сегодня? Числа обрывочны, фрагменты действительности как подранные лоскуты. Все хорошо. Его жизнь не состоит из забот и тревог. Все хорошо. Это просто он. Это просто его работа. Ничего личного здесь нет. Только деньги и разрушительное непринятие. Ему нужно переждать бурю в бутылке. Его тело ощутимо слабеет, потому что он ничего не ест. Аппетита нет. Он только пьет и мочится. Едва выходит не забывать наполнять кошачью миску кормом. Его переживания ничего не стоят, они отнимают время, которое можно провести с толком. У него не так много задач, которые нужно решить. Не так много вещей, с которыми ему нужно разобраться. Он думает о том, чтобы позвонить Хосоку и спросить, как у него дела. Но это желание умирает где-то у небного язычка и сглатывается вместе со слюной и привкусом голода. В среду ему звонит Намджун. Он не берет трубку. Три пропущенных, пять пропущенных. Чимин зарывается в одеяло. Ему нужно поесть. Он вынужден ответить на звонок. — Все в порядке? — спрашивает Намджун. Чимин слышит хлопок автомобильной двери. — Я голоден, но не могу пошевелиться, — ему не только голодно, но и холодно. — Хочешь, я привезу? — Если тебе не сложно, — его коробит от промелькнувшей в голосе нужды. Когда ты истощен, по большей части тебе просто хочется спать. Желудок присасывается к позвоночнику, и внутренности начинают гореть. Ты не кормишь себя сознательно. Пытаешься довести себя до той степени бессилия, когда все может тебе навредить. И ты не защитишь себя. Физически не сможешь. В этом есть смысл. Ты не хочешь умирать, однако хочешь наказывать себя до тех пор, пока урок не будет усвоен. Но его растила гордая женщина. Может ли он опустить голову так низко? Ссутулиться и раствориться, смешаться с окружающей возней и исчезнуть? Он находит в себе силы встать и одеться. Находит в себе силы открыть дверь. Намджун тепло одет, не выглядит уставшим или запыхавшимся. Он выглядит живым. Словно на улице идет дождь, и все вывески смываются в стоки. Город стекает так, как ты никогда не стекал в туфли. Все вокруг едва дышит, едва пульсирует, парализованное из-за воды и потока затуманенных голов. И ты встречаешь его. Живого, теплого, источающего пар, прогретого благами достойного существования. Ты — пыльный мотылек, и твои крылья намокли, отяжелели. Ты не знаешь, куда приткнуться и где укрыться. А он такой простой и немного палящий. Ты летишь к нему, потому что такова жизнь. Неприхотливая, практически обескровленная, скромная жизнь. Чимин и сам не замечает, как прилипает к груди Намджуна, неловко обвивая его талию руками. Он обнимает его, сливаясь, проникая под пальто. Словно за закрытой дверью и за спиной Намджуна сокрыто все, что может затащить его в сток. Он — выдернутый клок волос, детское недоумение, молодой голод. Чимин не разнимает рук даже тогда, когда Намджун пытается поставить пакет с едой на пол. Он не дает ему разуться, пройти дальше и задать вопрос. Освободив руки, Намджун обнимает его, и Чимин чувствует чужие пальцы на своем грязном затылке. Чимин выдыхает впервые за эти чертовы часы самоуничижения. Он не знает, сколько они так стоят, но Намджун начинает раскачивать их из стороны в сторону, будто пытается убаюкать беспокойство. Укачать несчастье, усыпить бдительность. Чимин не имеет понятия, как выразить свое бессилие, когда Намджун спрашивает о его самочувствии. Не знает, как рассказать о чувстве неполноценности, которое превратилось в ненависть. Он не может рассказать ему многого, и это образовывает между ними высокую стену, через которую никак не перелезть. Совершенство мира течет между ними, как река, а они стоят на разных берегах. Как он может просить Намджуна остаться, когда различия так ощутимы? Жизнь — это место беспричинного осуждения. Чимин винит себя за ложь и самонадеянность. Обычно люди гордятся своими недостатками, и это искусство. Чимин заполняет себя страхом, невыплаканным горем и злостью. Он испил много сладости и много горести, но этого недостаточно, чтобы земля, в которую он сам себя укладывает, стала теплой. Они едят за столом, но Чимин едва ворочает языком, едва разжевывает перед тем, как сглотнуть. Рано или поздно, но его желудок отогреется. И это облегчит многое. Нужно просто поесть и перевести дыхание. Есть где жить. Есть чем питаться. Все не так плохо, как кажется. Все не так критично. Это всего лишь усталость, перенапряжение, изнурение. — Моя тетя никогда не уступала дорогу, — говорит Чимин, разглядывая еду в тарелке Намджуна. — Люди либо расходились, либо были вынуждены подвинуться. Она перла и перла вперед. Потому что она всегда была на правильной стороне дороги. И словно не существовало ничего, что могло убедить ее в обратном. Я бы смутился и отошел, но она никогда этого не делала. Настоящий бульдозер в человеческом обличии. Она всегда была уверена, всегда знала, что нужно делать. — А ты не знаешь? — спрашивает Намджун. — Я абсолютно ничего не знаю. Плетусь по дороге, абсолютно пустой и без единого указателя. — Ты никогда не имеешь представления, в каком направлении двигаться. Нужно просто продолжать идти вперед. Когда увидишь что-то встречное — разведаешь ориентир. Главное — продолжать идти и не сожалеть о том, сколько уже пришлось прошагать. Ты не проиграешь, если сделаешь все возможное. Любой путь — правильный путь, потому что со временем это к чему-то приведет. — Я бы просто… хотел вернуться домой. — Дом здесь, как и вся твоя жизнь. Здесь ты сам. И все можно исправить, пока ты жив. Все это, наверное, просто дерьмовый спектакль. Раздутый пустяк, переодевшийся в беду. Людям за такое бывает стыдно, и это чувство разбивает их о кафель самым неказистым образом. Неловкий взмах, и все превращается в шум. Чимин ни в чем не уверен, но они с Намджуном сидят на диване, и тот гладит Крошку. Она, свернувшись, размеренно дышит, пока Намджун расчесывает ее шерсть пальцами. Не хватает музыки Кирби на фоне, чтобы сцена стала киношной. Кадры нарезаются каждый раз, когда Чимин моргает. Ему бы тоже вот так свернуться и бед не знать. И раздутых пустяков не знать. Радоваться бы солнцу и гитарному переливу. Спать ночью и вкусно есть. Наслаждаться свежестью в воздухе. Быть спокойным. — Может, останешься? — спрашивает Чимин. — Ты просто не хочешь тревожить ее сон, да? — Намджун улыбается, когда Крошка поводит ушами. — Молодость, дай мне еще один шанс познать тебя, — Чимин вздыхает, — оставайся. — В следующий раз. — А если его не будет? — Наши дороги обязательно пересекутся снова, — Намджун пожимает плечами, — если уж однажды пересеклись, и мы оказались здесь. — Обожаю, как ты говоришь со мной. И когда Намджун все-таки смотрит на него, Чимин чувствует себя как под микроскопом. Его расчленяют, расщепляют, сжимают до крошечной частицы, пригодной к изучению и познанию. Его упрощают, чтобы понять. Ему пришивают мотив, как нагрудный карман. Рубашка белая, а карман красный. Аляповатый и безвкусный. Словно это пришитое «побуждение» давно вышло из моды. Намджун советует ему позвонить Хосоку. Говорит, нарисовавшийся повод обязан быть с кем-то разделен. Желательно — не единожды. И зачем ты делаешь вид, будто знаешь, что стряслось? Или это я делаю вид, что знаю, о чем говорю? В четверг он размышляет над тем, как описать чувство. Ты выходишь из машины в сереющий ритм дождя, стекающего по кожаной сумке в твоих руках. Там пижама из мягкой ткани. Тебе нужно переодеться и ждать на постели. Пахнуть нежно, почти по-детски. Совершенно ничего на твоем лице. Чистая кожа, распаренные поры. Вымытые руки, выбритое тело. Ты сухой и вместе с тем почему-то скользкий. Ты стекаешь по кожаной сумке в собственных руках. Ты глупый. Ты маленький и зависимый. Ты смотришь на него с обожанием и благоговением. Он для тебя выше бога, важнее жизни и волшебнее сказок. Чимин сглатывает таблетку вместе со скромным глотком воды. Что-то застряло в его горле. Он облизывает губы и сглатывает. Во рту сухо. Руки холодные и немного влажные. Он разминает шею, когда слышит, как открывается дверь. Ушик предупредил его: он должен уйти тихо, заправив постель и захватив вещи. После него ничего не должно остаться. Ни единого волоска, ни единой капли. Словно чей-то отец не разыгрывал здесь, как берет сына. По большей части Ли Сонмин хороший человек, думает Чимин. — Как долго ты ждешь? — Сонмин оставляет зонт в коридоре. — Успел замерзнуть, — Чимин тянет колени к груди и сжимает челюсти. От Сонмина не пахнет алкоголем, но пахнет химией. Той, которой «щекочут» ноздри. За слабеющим ароматом парфюма скрывается запах тела, поглощаемого возрастом. Ли Сонмин стареет. Он умирает. Озябшая неминуемость побуждает его пробовать все и понемногу. Он спрашивает, как дела в университете, и Чимин сочиняет на ходу. Говорит о том, как ненавидит бизнес и как хочет на самом деле всю свою жизнь посвятить рисованию. Сонмин кладет руку на его бедро и ритмично сжимает. Чимин укладывается на локти, а затем ложится. Он откликается, когда Сонмин называет его Юну. Сегодня он Ким Юну. Его день рождения двадцать восьмого декабря, и он самый нетипичный козерог. Он носит фамилию матери, потому что не хочет, чтобы в университете шептались. У него нет девушки, но есть друзья. Шесть человек. И единственная любовь, которой он грезит в свои двадцать два года, — это любовь отца. Руки Сонмина шершавы, но прикосновения мягки. Он гладит живот Чимина после того, как просит расстегнуть рубашку. Он смотрит на тело с нежностью и относится к нему с деликатностью. Он не пытается использовать чужое тело, потому что уважает открытость и радушие, с которым Чимин принимает его внутрь. За запахом пота Чимин чувствует все, что источает тело Сонмина. Оросившийся лоб, слюна, онемевший язык, смазка. Чимин вдавливает кончики пальцев в чужую спину. Таблетка делает его член твердым, иначе бы ничего не вышло. Сонмин трогает его и даже не подозревает, что импотенция грозит отнюдь не ему самому. Он впитывает в себя молодость, страсть и прыть, чтобы было, что унести с собой в ад. Прямиком к котлу, в котором вариться до скончания веков. Все черное и все белое. Не серое. Пока ты не надеваешь серый костюм и ботинки, чтобы избить мораль. Она сжимается в комок, истекает кровью, похожая на истерзанный кусок мяса. Так у мира появляются краски: когда ты жертвуешь чем-то, что признано и любимо обществом. Когда Сонмин уходит в душ, Чимин заправляет постель. Он надевает пижаму, убирает вещи в сумку. Останавливает запись на телефоне. Забирает даже использованный презерватив. Обувается и надевает пальто по пути к лифту. Солнечно, пока солнце делает тебе одолжение. Но когда оно отказывается прокладывать тебе путь, приходится включать свет. Или разводить костер. В конце концов, даже Ли Сонмин не единственный, о ком Чимин знает много грязи. Он торопится домой, чтобы принять душ. Сегодня ему не придется платить, чтобы выбраться на свет. Потому Хосок придет к нему просто так. Странно иметь кого-то вроде Хосока в своем обществе. Он как теплые воды, в которых ты не плещешься, но медленно плаваешь. И в этой теплоте все вокруг относится к тебе с добротой и пониманием. Ты сам не перегреваешься, плавишься, растекаясь теплыми оттенками. Ты превращаешься в желтый. Ты превращаешься в персиковый. Ты мягок и терпим ко многим вещам. Ты нежен и осторожен. Ты внимателен и аккуратен. Ты деликатен. Ты хороший человек, если смог привлечь на свою сторону кого-то вроде Хосока. Они обнимаются с самого порога. Никто не говорит ни слова, побаиваясь, что теплота момента утечет сквозь пальцы. Хосок гладит его по затылку и размеренно дышит. Он не торопился в стремлении налететь с кучей вопросов. Он просто пришел, потому что его кто-то позвал. Это незатейливый контакт, без обязательств, притеснений и требований. Бесхитростная и уютная связь, зародившаяся по чистой случайности. Она ничем не обусловлена, ни к чему не приурочена. Появившаяся из ничего и на ровном месте. Чимин сжимает Хосока крепче. Есть вопросы, которые никогда не требуют ответов. Риторические вопросы. Ты озвучиваешь очевидные вещи и не ждешь ответ. Связь с Хосоком — это риторический вопрос. Это просто нужно принять. Хосок переодевается и заваривает чай. Говорит, мол, жаль, что нет кускового сахара. Говорит, мол, сейчас бы облизать медовую ложку. Говорит, мол, маточное молочко в действительно потрясающе укрепляет иммунитет. Чимин сидит на диване, подтянув к себе колени, и вдыхает запах свежего белья. Хотелось помыться не столько из-за работы, сколько из-за Хосока. Было отвратительно прикасаться к нему будучи настолько грязным. Всю непристойность с себя ему никогда не смыть, но это чувство собственной мусорности притупляется, когда Хосок ставит кружки на стол и садится рядом, поворачиваясь для объятий. Чимин прижимается, притирается и вдавливается. Возможно, это их способ общения. Способ сказать, что сегодняшний день не так плох, ведь есть тарелка супа и пачка сигарет, а остальное приложится. Хосок похлопывает его по плечу, словно знает, что нужно сделать. Он пытается убаюкать, думает Чимин. Хосок тихо начинает напевать, и это красивый звук. Стройный и мягкий. Прямо как любое его прикосновение. — Джазовая импровизация, — говорит Чимин. — Так? — Хосок переводит дыхание. — То, что у нас, — это джазовая импровизация. — Не соглашусь, — Хосок отклоняется в сторону, чтобы посмотреть Чимину в глаза. — Джазовая импровизация — это по большей части хаотичное звучание. А в нас много порядка. — Может ли быть порядок в хаосе? Хосок вздыхает, поджимает губы на секунду и кивает: — Когда полные различий объекты оказываются в одной лодке. — Это рождает порядок, — Чимин чувствует, как улыбка расползается по его лицу, словно распускаемый стежок. Стежок за стежком. В целом они ни о чем не говорят. Чимин мельком упоминает, что чувствует себя загнанным в угол, отчаянным до изнеможения и уставшим до ужаса. Хосок только кивает и сотрясает пространство дыханием. Не голосом. Он слушает и впитывает все, чем Чимин вскользь с ним делится. Как будто ты забираешься в постель, а она уже теплая. И одеяло не давит тяжестью. И матрас не впивается пружинами. Чимин признает, что бессилие целует ему руки в знак благодарности за все ошибки. И это осточертело. Осточертело соглашаться и примиряться. Но кто он такой, чтобы покушаться на целый пирог вместо одного куска? — Возможно, ты не знаешь, но чувствовать слабость и страх — это нормально. На пороге принятия важных решений, в момент, когда ты готовишься к крупному шагу вперед, несправедливость ощущается особенно остро, — говорит Хосок. — Да, все хотят в рай, но не все хотят умирать. — Именно, — Хосок гладит Чимина по волосам. — Но не надо страшиться мрачных чувств. Бояться нужно только того, что ты навсегда застрянешь в месте, где ты недоволен своей жизнью, где ты не нравишься себе, где все окружающее не приносит удовольствия. Когда они вместе ложатся в постель, Хосок снова предлагает обняться. Из-за него Чимин вдруг думает, что случайности в перспективе преобразовываются во вполне понятные и логичные фигуры. В хаосе можно проследить закономерности. И чтобы их увидеть, нужно просто дольше в него всматриваться. Он просыпается рано утром. Встает с постели и мочится. Впервые он чувствует настоящее желание покурить. Чимин выпивает стакан воды и открывает окно в гостиной. Подкуривает. Первая затяжка приятно саднит, вторая — кружит голову. Он чувствует грусть. Ее не так много в этом часе, но достаточно для того, чтобы он обратил внимание на посеревшие мелочи. На улицу и выцветший поток машин. В движении есть порядок, а в грусти — искренность. Когда приходишь к какой-никакой моментной честности, вещи приобретают смысл. Светофоры, скопления, дома. И ты среди них. Грустная мелодия, тон, пробуждающий детские воспоминания. Ты состоишь из куда большего, чем огорчение и печаль. Чем скорбь и разочарование. Твое сердце перекачивает кровь, тело теплое и мягкое. Ты способен на большее, покуда жив. И покуда ты жив, ты волен на что-то влиять. Когда Хосок после скромного завтрака и чашки чая собирается уходить, Чимин дает ему книгу и просит ее кое-кому передать. — Я за все заплачу, просто отдай ее Кандэ. Номер и адрес пришлю, — Хосок оглядывает потертый переплет. — Это важная книга. — И что в ней важного? — Хосок немного хмурится. — Как-нибудь расскажу. Извини за просьбу, сам не успею вернуть ее к сроку. Хосок кивает и дарит крепкое объятие напоследок. Самой Кандэ он пишет: «Для весны рановато, но на днях пошлю к тебе весеннюю птичку. Не пропусти». Он волен влиять, давать шансы и разрешать ситуации. Иногда в хаос действительно нужно всмотреться. А когда порядок начнет четко вырисовываться, брать бразды в свои руки. Заканчивать с делами, платить по долгам и соглашаться с ответственностью. Он думает, что по окончании ему нужны не только деньги, но и Хенджин. Он думает, что ему нужно закругляться и приходить к чему-то своему. Иначе с обстоятельствами не совладать. Он выпотрошит себя, оставит Намджуну все, что только можно, а затем уйдет. Опустится ко дну, залатает раны и встанет на ноги. Возьмет Хенджина и постарается что-то сотворить. Возможно, он, настрадавшись вдоволь, наконец свяжется с Хисуном. И оплачет тетю. Назовет ее матерью, пусть и с опозданием, только у могильной плиты. Ему не исправить всего. И всего не наверстать. Но нужно исходить из того, что он уже имеет.