белый ритм

По большей части Чимин пытается угадать погоду за окном, сидя к нему спиной. Будто затылок должен подсказать, снег на улице или дождь. Все основывается только на предположениях и додумках, но никак не на фактах. Он не выходит, чтобы убедиться. Он просто строит догадки. Словно он настолько самоуверен, что может осилить нечто подобное. Метафорически выражаясь. И все это не о погоде вовсе. Мир изменчив, как и сезоны. Трансформации происходят ежесекундно, и ты никогда не будешь больше моложе, чем сейчас. Не проживешь что-то так, как проживаешь в эту минуту. Кризис можно прощупать в тишине, когда гул в голове начинает сотрясать даже вестибулярный аппарат. Тебя тревожит, что ты можешь отстроить что-то, что обязательно — неминуемо — будет разрушено. Будто на самом деле знаешь, что пытаешься создать нечто неустойчивое, ненадежное и хлипкое. Молодость отбирает уверенность, и это съедает время. Часы тикают в твоем пульсе, отсчитывают, сколько еще изменений ты переживешь. Сможешь ли пережить наступившую зиму? Идет ли снег в Японии? Он спрашивает об этом Намджуна, но тот не отвечает на сообщения. Он не отвечает на звонки, понемногу вытесняется из жизни, и Чимин ощущает, как что-то происходит. Он не испытывает особого волнения, беспокойство не омывает берег. Однако ему тяжело оставаться безучастным, когда возникает чувство, словно он пропускает поезд. Наверное, когда ты замечаешь дым в воздухе, тебе следует спросить, откуда он взялся. Наверное, где-то что-то тлеет, и скоро начнется пожар. Наверное, тебе следует быть внимательнее. Не заглядываться на золотые улицы Америки, а попытаться вглядеться в серебро дороги, ведущей к чужому дому. У тебя аллергия на золото, и нутром ты это чувствуешь. Ты придаешь значение только тому, что считается значимым общественностью. Ты роняешь пару слов, и они разлетаются, проникают в кого-то, и это имеет для них смысл. Твои слова имеют значение для них, но не для меня. Твои слова грубы к тебе, невежливы к тебе, полны ненависти к тебе. И эти слова — ничто для меня. Потому что я знаю, что это не так. Ты — не то, что они говорят тебе. Первые несколько попыток встретиться с Намджуном не венчаются успехом. Он все еще не отвечает, даже когда Чимин сообщает, что торчит прямо под дверью. Чимин стучит, трезвонит и донимает. Когда срывается первый снег, Чимин останавливается посреди улицы. Воздух холодный, а руки в карманах пальто горячие. И на них нет крови. Он пытается глубоко выдохнуть, но напряженный комок в животе мешает попытке расслабиться. Если ты не можешь контролировать нечто крупное, попробуй проконтролировать мелочи, находящиеся под рукой: сделай уборку, приведи себя в порядок — даже если противно смотреть на себя в зеркало. Так говорила тетя. И это больше, чем просто хороший совет для себя после двадцати. Очисти пространство, чтобы потом запачкать его переживаниями. Всегда лучше выходить из себя, когда вокруг порядок. Он рыскает по всему городу в поисках полыни, пока не находит захудалый магазинчик вроде тех, где продают набитые травами или детской присыпкой подушки для улучшения сна. Сухие веточки пахнут теплом и деревом. Пахнут горячей водой и аккуратностью чужих рук. Когда она мыла его волосы полынной водой, он чувствовал себя любимым. Обожаемым. Согретым. Она делала это с нежностью. Словно не столько для здоровья, сколько для демонстрации любви через посредственный, но особый ритуал. У Хенджина красивые длинные волосы, о которых нужно по-особенному заботиться. Он не прекращает попыток выловить Намджуна. Ему не открывают дверь, но — пусть будут прокляты видеодомофоны — с ним хотя бы говорят. — У меня много работы, поэтому, пожалуйста, просто уходи, — голос Намджуна звучит хрипло, устало и подавленно. — Я свяжусь с тобой, как только появится время. — Открой чертову дверь, — Чимин ощущает, как маленькая змейка сворачивается прямо у него на языке и шипит, стоит только открыть рот. — Впусти меня, чтобы я убедился, что ты в порядке. — Все нормально, правда. Уходи. Пожалуйста. — Хочешь, я вышибу ее? — Сомневаюсь, что выйдет. — Тогда испорчу так, что придется поменять. И когда будут устанавливать новую дверь, я, черт тебя дери, войду в твой гребаный дом и, клянусь тебе, выбью из тебя все дерьмо, — Чимин бьет кулаком в дверь. — Открой ее и впусти меня, это обойдется дешевле. Когда Намджун открывает — после паузы почти в минуту, — Чимин чувствует, как опускаются его плечи. На чужом лице щетина, синяки под глазами, кожа бледновата. Глаза красные, уставшие. Ссутулившись, Намджун выглядит так, словно пытается вжаться в себя самого. Может, он и хорошо ест, но вряд ли хорошо спит. Глядя на него, Чимин вдруг начинает дышать так, будто пришел сюда после пробежки. — Я в порядке, — говорит Намджун. — Сейчас действительно не лучшее время. — Позволь мне остаться, — начинает Чимин. — Нет, тебе нужно идти. — Позволь мне остаться! — Чимин делает шаг, и движение кажется почти нападенческим. — Позволь мне узнать, что происходит. Позволь помочь. Позволь переодеться и остаться. Намджун смотрит на него так, будто слова причиняют ему физическое неудобство. Как морепродукты, о которых он не подозревал. В супе, который на самом деле хотел съесть. Чимин знает, как выглядеть умоляющим. Как выглядеть нуждающимся в положительном ответе. Ему нужно расслабить лицо и позволить челюсти отвиснуть. Если свести и приподнять брови, на лбу обязательно образуются морщинки, но это позволит его глазам стать круглыми и просящими. Он называет это «состроить сиротку». — Если бы ты начал ломиться, я бы вызвал полицию, — тихо говорит Намджун. — Плевать, — Чимин переводит дыхание. — Я вызвоню кое-кого, и все очень быстро разрешится. — Это тоже что-то из «профессиональных штучек»? — Именно, они самые. Намджун просит подождать его в гостиной, и Чимин понимает, что они не наедине, когда слышит еще один голос. Он не знает, что они обсуждают, потому что Намджун плотно закрыл за собой дверь кабинета. Чимин оставляет пальто в прихожей, бросает шарф на пол и снимает ботинки. Здесь холодно, помещение все еще проветривается. Отдаленно пахнет моющим средством. У растений влажная земля. Кто-то пришел и за всем проследил. Вероятно, это действительно не Намджун: сейчас он едва ли похож на человека, способного на такое. Становится слишком свежо, Чимин начинает мерзнуть. — Жду вашего звонка, как будете готовы, — такой молодой голос, думает Чимин. Все звуки открытые, вероятно, у обладателя голоса большой рот. Чимин не выходит познакомиться. Намджун просто угукает, а затем дверь закрывается, раздается пиликанье замочного механизма. Приблуды современности. У Чимина из подобного модерна разве что брелок в виде штопора на ключах. Намджун садится рядом и вздыхает. Опускает голову и перебирает пальцы. Они оба выглядят так, словно два неловких подростка смотрят телевизор, который был всего лишь сраным поводом увидеться, чтобы подрочить друг другу. Но нынешний повод пахнет печалью, а эмоции и без того отдрочены скорбью. Лишние прикосновения ни к чему. Между ними есть дистанция, и она позволяет им спокойно дышать. — Ты не выходил на связь, — тихо говорит Чимин. — Извини, — Намджун складывает руки на груди и немного съезжает вниз по дивану, чтобы устроить голову на спинке. — Не нужно говорить то, что ты не имеешь в виду, — не то чтобы Чимин возмущен. Оба замолкают. Это странно: обычно им всегда есть, о чем поговорить. Но сегодняшний день особенный. Пустоты так много, что любое слово режет слух. Ничем не занятое пространство всегда ощущается чуждо. Будто оно холодное и мертвое. Когда таким пространством становится человек, это может оттолкнуть. Нам не нравится чужое горе, не нравится чужая опустошенность, не нравится чужая скорбь. Подобное отторжение превращает переживающего в одиночку. И это одиночество отворачивает других еще сильнее. Потому что редко кому нравится испытывать жалость. А чужое одиночество именно ее и вызывает. Мы не относимся к этому с уважением. Мы смотрим на это с сожалением. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Чимин. — Так, словно пытаюсь застегнуть рубашку правильно. А она никак не застегивается. — Откуда ты знаешь, как правильно? — Потому что обычно у меня нет с этим проблем. Все это ощущается неловко, и Чимин не знает, как подступиться. Он не знает контекста этого глубокого переживания, не знает, чем оно вызвано, и потому понятия не имеет, как это исправить. Нужно ли ему исправлять это? — Почему ты здесь? — спрашивает Намджун. — Ты не отвечал, — Чимин поворачивается к Намджуну. — Обычно тебе нравятся фото моей кошки, но ты куда-то пропал. — И поэтому ты пришел? — взгляд, с которым Намджун смотрит на Чимина, будто бы говорит: «Это действительно та самая причина? Ты говоришь мне правду? Ты хочешь сказать, что это и есть правда?» Ему следует сказать, что он волновался. Что он беспокоился. Ему следует сказать, что он был напуган. Но Чимин не уверен, что испытывал именно это. Он так погряз в собственной печали, что за этим мрачным туманом перестал быть способным разбирать иные свои чувства. Только и всего. — Могу я… обнять тебя? — Чимину кажется, что его собственный шепот похож на шершавый язык, и соприкосновение с ним вызывает дискомфорт. Намджун пристально смотрит. А затем придвигается ближе. Настолько близко, что укладывается головой Чимину на грудь и позволяет чужим рукам обернуть себя самым неудобным образом. Одной рукой Чимин обнимает его за плечи, другой — гладит по голове. Намджун немного шевелится и почти утыкается носом в чужое запястье. — Ты хорошо пахнешь, — тихо говорит он. — Спасибо, — так же тихо отвечает Чимин. Они сидят так какое-то время, пока Намджун не усаживается боком, чтобы прижаться теснее и по возможности обнять Чимина. Холод с открытого окна больше не беспокоит. Чимин чувствует себя тепло и спокойно. И глубокий выдох наконец развязывает узел напряжения внизу его живота. Ему придется уйти. К этому все и придет. Но ему не хочется уходить. Ему хочется остаться здесь и позволить неловким конечностям Намджуна окружить себя и сломить. Проблема в пуговицах или проблема в рубашке, но Намджуну не становится лучше. Чимин уходит, потому что дома есть Крошка, и за ней все еще нужно присматривать. Ему нельзя оставлять ее без еды. Перед уходом Намджун сказал, что завтра ему станет лучше. Но когда настанет это «завтра», никто уточнять не стал. Это могло прозвучать как требование. А в уязвимом состоянии любое требование ощущается как вторжение, как нападение, как никчемный акт агрессии. Спустя почти неделю Чимину звонят, и этот номер ему незнаком. Когда он поднимает трубку, он слышит открытые звуки из большого рта. — Господин Пак? — Да. — Меня зовут Ким Сынмин, я ассистент господина Кима. — Какого из? — Господина Ким Намджуна. — Я слушаю. Чимин слышит звуки автомобильного гудения и шума улицы. Затем — звук колокольчика над открывающейся дверью. Он хмурится. — Я бы хотел обратиться к вам с просьбой личного характера, — снова повисает пауза, Чимин начинает раздражаться. — Не могли бы вы… присмотреть за ним? Просто побыть с ним какое-то время. Чтобы он не оставался в одиночестве. Я слышал вас в прошлый раз, поэтому я надеялся, что мое предложение покажется уместным. — Что с ним стряслось? — Такое случается, когда холодает: каждый год и практически в одно и то же время. Но в этот раз все как-то иначе. Обычно он хотя бы остается функционирующим, сейчас же он абсолютно подавлен. Я думаю… Я понимаю, это человеческий фактор. Возможно, господин Ким нуждается в некоторой поддержке, а не в технической помощи, которую я могу ему дать. Чимин достает рюкзак и укладывает в него пару домашних штанов и футболок, несколько пар носков и несколько пар нижнего белья. Сынмин говорит, что Чимин может позвонить ему, если что-то понадобится. Чимин собирает щетку и бритву, дезодорант и зарядку для телефона. Сынмин говорит, код от квартиры 52841. Чимин замирает. Глубоко вдыхает и выдыхает, наблюдая, как Крошка пожевывает сухой корм. 52841. 52841. Вот насколько он приблизился. У него есть код. — Откуда у вас мой номер? — спрашивает Чимин. — Я его помощник, по большей части я в курсе всего, — говорит Сынмин. — Тогда что случилось, если это подкосило его так сильно? — Этого я, к сожалению, знать не могу. Я работаю на него, но я не нахожусь в его голове. Он не бежит. Но его спешка заставляет низко опустить голову и смотреть под ноги, пока лифт опускает его к первому этажу. Он оставил ключи под идиотским ковриком и попросил Хосока проследить за его кошкой. Он практически считает пролеты, преодолеваемые лифтом. Двери раскрываются, и он прошагивает вперед так резко, что путается в собственных ногах. Он поцеловал одно невинное создание перед выходом. Но перед входом к другому он замирает. 52841. Комбинация, которая возлагает ответственность. Ему остается только войти. Перешагнуть порог и со всем разобраться. Пересечь границу, раскрыть ребра. Прощупать сердце. Он это уже проходил. Чимин чувствует холод на собственных руках, чувствует встревоженную потливость. Ему нельзя переступать порог. Ему нельзя. — Прости меня, боже, — он вводит код. — Я умоляю, прости меня. Пожалуйста. Прости меня. Дверь открывается, и он дергает ее на себя. В доме пахнет затхлостью и потом. Теплые полы под ногами ощущаются раскаленным песком. Чимин чувствует кислый запах от посуды, забытой в раковине. Повсюду так тихо и душно, словно он оказался на кладбище под палящим солнцем. Он видит кусочки разбитой керамики, капли крови. Никто не постарался убрать беспорядок. На листках растений крупицы пыли. Дверь в кабинет нараспашку, как и дверь спальни. Чимин ощущает, как что-то хватает его за горло и начинает сжимать. Чимин стискивает челюсти от дискомфорта рези в глазах. Появляется боль в переносице. Он облизывает губы и сбито выдыхает. Кровь отливает к ногам, живот напрягается. Чимин пытается сглотнуть ком в горле. Намджун — всего лишь горка из одеяла. Словно неудачно закопанный мусор. Здесь дурно пахнет. Прямо как на какой-то заброшенной помойке. Чимин стягивает одеяло у ног: голова вжата в плечи, тело свернуто в горошину. Он лежит, прижав руки к груди. Его глаза медленно открываются. Чимин обходит постель и присаживается на пол. Кладет руку на чужую колючую щеку. Намджун так много плакал, что лицо до ужаса отекло, глаза налиты краснотой. Он медленно промаргивается. Глаза мокрые и пустые, как будто их обладателя избили и выбросили в холодную и голодную зиму. — Ты поранился? — шепчет Чимин. Ты поранился? Тебе больно? Могу я что-то сделать? Могу я показать тебе звезды, пока ты смотришь на мое лицо? Могу ли я помочь тебе поднять свою гордость? Посмотри мне в глаза и отправляйся в них, потому что это может стать твоим убежищем. Самым теплым и самым надежным. Позволь мне отвести тебя туда. Из этого чертового места бесконечных стенаний. Я разведу костер и отогрею тебя. Я поохочусь и накормлю тебя. Я построю для тебя дом. И ни в чем ты не будешь нуждаться. Я ото всего… Я… — Хочешь спать? — Чимин гладит его по волосам, пока Намджун снова начинает плакать. — Отдохни, хорошо? А я обо всем здесь позабочусь. Ни о чем не волнуйся, просто отдохни как следует. Но покажи, где ты поранился, ладно? Я только посмотрю на секунду и отстану. Намджун раскрывает ладонь, и Чимин видит относительно неглубокую рану. Она покрыта сукровицей по розовеющим краям. Чимин просит не прятать ладонь, обрабатывает рану, мажет мазью и клеит пластырь. У Намджуна хорошо утрамбованная «первая помощь». Кровавые эксцессы — судя по всему, не новость. Чимин начинает с малого — моет посуду. Пока оттирает ошметки с тарелки, ощущает, как срываются слезы. Он видел человека, который слег как Намджун. Его звали Пак Хисун, и он похоронил любовь всей своей жизни. В три часа дня выходит солнце. Он замечает его, пока сметает осколки. Пока стирает капли крови. Пока открывает окна, чтобы выпустить затхлость. Пока стирает пыль с растений. Пока выкидывает из холодильника испорченную еду. Он стирает вещи, моет полы и готовит рисовую кашу на молоке. Накладывает в миску несколько ложек и идет в спальню. Намджун едва ли сменил позу. Чимин снова присаживается на пол и гладит Намджуна по лицу. — Тебе нужно поесть, — Намджун растерянно смотрит в чашку и морщится. — Я обещаю, здесь буквально пара ложек, не больше. Просто немного еды, хорошо? Спать на голодный желудок паршиво, да? Всего две-три ложки, Намджун. Я обещаю. Он приподнимается, и Чимин становится на колени, чтобы передать тарелку в руки. Намджун смотрит на кашу, шмыгает носом. Его руки немного трясутся. Но он съедает все до последней рисинки. Его желудок урчит. Чимин едва удерживает себя от того, чтобы поблагодарить Намджуна за съеденное. Он набирает ванну и опускает руку в воду, чтобы проверить температуру: достаточно горячо, чтобы расслабить мышцы и снять напряжение. «Переплыть океан скорби». Ванну едва ли можно считать большими водами, а его самого — фанатом Артура Голдена, но некоторые вещи обретают сходство сами по себе. Он думает, если Намджун осилит это путешествие, вкус маленькой победы должен сгладить столь острый угол. Уговорить взрослого человека, отчего-то впавшего в отчаяние, принять ванну — процесс своеобразный. Он не подходил к Хисуну, потому что не был уверен, что сможет оказать помощь. Наверное, стоило научиться протягивать руку и тащить на себя еще тогда. Намджун не то чтобы активно сопротивляется, но его тело — слабое и тяжелое — кажется почти неподъемным. Чимин говорит, что пока Намджун будет мыться, он сменит простыни. На свежем белье всегда лучше горюется. Намджун пыхтит и поднимается. Чимин помогает ему дойти, потому что из-за головокружения Намджуна начинает водить из стороны в сторону. Он пахнет потом и кислотой, пахнет голодом и неудачей. Но Чимин прижимается к нему так, словно собирается впитать в себя все это. И ему хватит сил отмыться немногим позже. Намджун стягивает футболку и, покачиваясь, снимает штаны вместе с нижним бельем. Чимин даже не приценивается к его наготе, потому что невозможно оценивать телесность, находящуюся на грани умерщвления. Он поддерживает Намджуна, пока тот опускается в воду, и обещает вернуться через мгновение. Намджун тянет колени ближе к груди и кивает. Чимин собирает вещи с пола и думает о том, насколько маленьким становится пространство вокруг Намджуна, которому колени упираются практически в самые уши. Он перестилает постель так быстро, будто Намджуну грозит утопление. Свежее белье пахнет консервированными персиками, и Чимин утыкается носом в пододеяльник. Запах теплый, мягкий и успокаивающий. Вероятно, все вещи Намджуна в шкафу именно так и пахнут. Он несет затхлые тряпки до бельевой корзины и возвращается в ванную. Намджун елозит намыленной мочалкой по коленке. — Хочешь, я помогу? — тихо спрашивает Чимин. — Нужно помыть голову, — Намджун мямлит, как будто язык во рту — та же намыленная мочалка, которой просто елозят по зубам. — И спинку потереть, — шутка выходит неловкой. Медленно, но верно они оба справляются. Вытащить Намджуна из ванны легче, чем затащить в нее. Чимин подает ему полотенце и торопится принести чистые вещи. Когда Намджун укладывается в постель и готовится снова провалиться в сон, Чимин заказывает пиццу и рыщет по ящикам до тех пор, пока не находит бутылку соджу. Он наливает рюмку, когда еда уже на столе, и выпивает ее залпом. Язык обдает горечью и секундным жаром, ползущим с глотки в желудок. На голодный пьют только дети, вспоминает он. Хисун всегда говорил, что выпивать нужно сытым и только по радостным событиям. Потому что заливать горечь горечью как тушить пожар бензином. Он пишет Сынмину, что его шеф жив, а тот в ответ просит прислать список всех необходимых вещей, чтобы их доставить. Чимину становится интересно, как много потребностей закрывает этот парень и не готов ли он подтирать зад Намджуна за деньги. Словно он сам не делает того же для каждого из своих клиентов. Хосок присылает фото жующей корм Крошки и сообщает, что ее лоток поменян, а шерстка заботливо поглажена. Чимин улыбается и спрашивает, во сколько им с Крошкой обойдется его внимание. Хосок отвечает, что им за всю жизнь не расплатиться. Чимин думает, что это самая реалистичная вещь из того, что ему доводилось слышать за последнее время. Он убирает остатки еды и думает, что мог бы лечь спать где угодно, но он хочет спать с Намджуном. Ему вряд ли понадобится что-то посреди ночи, но Чимин вспоминает, как он закрывал ему уши во время дождя. И как пристально наблюдал за всем, что было позади Чимина, чтобы ничто не могло напасть на него. Это детская благодарность, корыстная бравада, желание щегольнуть возможностью побыть полезным. Он быстро моется и осматривает свое лицо в отражении. Безвкусно, пресно и тухло. И это все, что он видит. Видит вещь, утратившую цвет из-за огромного количества стирок. Возможно, он всегда был некачественным и поэтому так быстро выцвел. Он вздыхает и, цепляя телефон со стола, идет в комнату. Но, остановившись перед ней, разворачивается, чтобы заглянуть в кабинет. Он не включает там свет и довольствуется тем, какой попадает из коридора внутрь. Он видит книжный стеллаж — длинный и битком набитый книгами. Те, что не поместились, стопками лежат на полу. Он заходит в кабинет и осматривается. Результат осмотра скудный: цветы в горшках, кресло для чтения, рабочий стол, компьютер. Чимин берет первую попавшуюся книгу. Переплет мягкий, страницы топорщатся от частого чтения. Намджун громко сопит и иногда подергивается. Чимин ложится под одеяло так тихо, будто он — слон в посудной лавке и может разнести все вокруг. Он пишет Тэхену, что застрял с Намджуном на какое-то время и пока не сможет работать. В ответном сообщении чувствуется радостный вздох. Конечно, Тэхен рад. Он рад всему, что связано с чужим разрушением, приближающим его собственный успех. Это можно понять. Он больше не работает в полях. Уснуть сразу не получается. Он не особо ворочается, но другие запахи заставляют его чувствовать себя кем-то, кто проник в чужой дом, а теперь нюхает чье-то белье. Намджун перекладывается на другой бок и упирается лбом Чимину в плечо. Через футболку чужое тепло не особо ощутимо, но Чимин додумывает. Представляет, как ощущается чья-то кожа на его собственной. Но это представление кажется таким мертвым. Рыбу выбросило на берег, и она бьется в предсмертной агонии. Напоследок вспоминает, как было хорошо в воде, и как она согласна оказаться даже в грязном плевке, лишь бы еще на секунду ощутить влагу на чешуе. Метафорически выражаясь. И все это не о рыбе вовсе. Чимин переворачивается на бок и двигается до тех пор, пока лоб Намджуна не упирается в его грудь. Он обнимает кого-то. Это не Хосок, но это все еще бесплатно. Он гладит пальцами чужую спину и утыкается носом в спутанные волосы. Влажные и пахнущие кожей даже через запах шампуня. Он вздыхает, когда вспоминает, что засыпал с тетей в такой же позе. Она целовала его в макушку, и ему вдруг казалось, что она — героиня, которой под силу спасти целый мир. Она взрослая, смелая, она совершает подвиги. Она целовала его в макушку, и это заставляло исчезнуть жуткий кошмар. Он целует Намджуна в волосы, пока гладит его затылок. После этого подвига ему удается заснуть. На следующий день Сынмин привозит еду и убеждается, что Намджун все еще не готов приступить к работе. Чимин готовит самгетан и разделяет цыпленка на части, чтобы порция не казалась Намджуну большой. Тетя говорила, что это хороший способ поправиться. Глупо отрицать тот факт, что он надеется на достаточность этого для выздоровления. Намджун ест неохотно и долго, пока Чимин ест рядом. Они все еще в постели, на фоне болтают ведущие какого-то шоу про богатеев, живущих в одиночестве. Чимин относит тарелки в раковину, когда Намджун говорит, что наелся. Они снова укладываются после того, как Намджун осиливает поход в туалет. Чимин берется за книгу, когда Намджун ложится в ту же позу, что и ночью. Между его лбом и плечом Чимина меньше десяти сантиметров. — Ты все еще здесь, — тихо говорит Намджун. — Конечно, — Чимин закладывает палец между страниц, — я и должен быть здесь, пока ты не будешь готов встать с кровати. — У меня не простуда, со мной не нужно возиться, — Намджун зарывается лицом в одеяло. — Я не спрашивал, что ты думаешь на этот счет. Я просто помогаю с вещами, о которых нужно позаботиться. Как только ты сможешь делать это в прежнем ритме, я перестану мозолить тебе глаза. Чтобы уговорить Намджуна показать нос из-под одеяла, Чимин говорит, что если тот переляжет иначе, он сможет почесать ему голову, ведь так легче засыпается. Намджун укладывается ему на грудь, и эта тяжесть ощущается так хорошо, что Чимин хмурится. Он начинает лениво прочесывать волосы и думает о том, что ощущение веса чужого тела, приникшего так близко, похоже на необходимый груз, и теперь его самого не сбивает с ног сильный ветер. Он может держаться, его тело больше не легкое и слабое, оно способно сопротивляться, потому что тоже начинает иметь вес. Было время, когда он мог позволить себе только пачку рамена, сигареты и бутылку воды. Он устраивался в маленькие ресторанчики и работал по большей части за еду, но у него хотя бы был хороший и крепкий сон. Он уставал, прованивался мясом, но был достаточно добр, чтобы потратить оставшиеся гроши на пачку леденцов, когда у мужчины на улице упал сахар. Он был голодным человеком. Чертовски голодным. И со временем постоянная пустота в желудке поглотила даже человеческое. Когда ты голоден, у тебя нет времени, сил и желания уделять внимание чему-то еще. Ты зол, тебя тошнит, ты смотришь на кусок хлеба как на последний оплот надежды выжить. Тебя раздражают люди, тебя обременяет физическая оболочка. Жизнь превращается в груз камней, которыми набиты твои карманы, и именно поэтому ты идешь ко дну. Потому что ты жив. Единственный дефицит, который тебя еще не настиг, — это нехватка жизненных сил. Его организм оказался живучим. Намджун просит его почитать, и Чимин читает «К реке». Намджун тихо и долго слушает, а потом тихо и долго рассказывает об Оливии Лэнг, о Вирджинии Вулф и о том, как она утопилась в реке Уз. — В конце концов, мы знаем о смерти больше, чем о жизни, — и это заставляет Чимина обнять Намджуна так крепко, будто это у него камень в кармане пальто. Они смотрят шоу, смотрят сериал, Чимин читает по первому требованию и старается накормить даже тогда, когда Намджун воротит нос. Они практически не разговаривают, но находятся так близко, что любая беседа на таком расстоянии была бы интимной. Намджун начинает меньше спать и больше уделять внимание тому, что происходит дальше горизонта, прочерченного кромкой одеяла. И больше не плачет. Он не распространяется о том, как себя чувствует. Не рассказывает, что именно его так растревожило и расстроило. Он ничем не делится. Да и Чимин не особо расспрашивает: он только готовит, обнимает и периодически захаживает в кабинет, чтобы в чем-то разобраться. Ночью он встает в туалет, но оказывается за чужим компьютером, пароль к которому ему неизвестен. Никаких успехов. Намджун перестает искать объятия, но неминуемо оказывается в них ночью. Он не может там не оказаться. Они притягиваются друг к другу с такой силой, что удобно и уютно становится только в момент, когда они соприкасаются. Чимин ловит себя на том, что шумно выдыхает с облегчением, когда чужие конечности обвивают его собственные. Намджун всегда пытается улечься так, чтобы быть укутанным в чье-то тело. Чимин целует его в макушку только когда убежден, что Намджун спит, но однажды делает это машинально. Намджун поднимает голову и смотрит так, словно ему преподнесли нечто удивительное. Чимин укладывает его обратно и делает вид, что ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Так проходит чуть больше недели. И заканчивается жареным рисом с овощами и бутылкой соджу, разлитой только в одну рюмку. Чимин выпивает один, час поздний, и Намджун сам изъявил желание пойти в душ. Из телефона тихо раздается музыка, и Чимин напевает, пока пережевывает. Сегодня алкоголь ощущается как отдушина, а еда — как воздаяние. Ему хотелось чего-то простого, чего-то неизысканного и быстрого. Он погружает ложку в рис и вспоминает о Хенджине, который не ест палочками. Интересно, если бы он ел детскими, его пальцам все еще было бы плохо? Когда Намджун садится напротив, Чимина омывает мягким запахом фруктового мыла. Он успел к этому привыкнуть, но новая — немного старая и подзабытая — дистанция не причиняет дискомфорт. Пока Чимин выпивает рюмку, Намджун зачерпывает рис его ложкой и отправляет ее в рот. — Там много осталось, — Чимин наливает еще, — можешь поесть. — Немного позже, — говорит Намджун. Он просто сидит и смотрит, как Чимин ест. Бросает взгляд на телефон, затем — на рюмку. — Ты устал? — спрашивает он, и Чимин отрывает глаза от тарелки. — Нет, а должен был? — Чимин хмурится, когда Намджун не отвечает. Вопрос изначально возник не на ровном месте. Он не бесплотен, не расцвел на мертвой почве. Он — следствие опыта; отягощенного чувством одиночества опыта. Чимин должен был устать от чьего-то бессилия, от запаха трусости перед лицом продолжительного стресса. Он должен был устать. Но он переоделся, остался и сделал все, что мог. — Кто бы тогда с тобой ни оказался, — говорит Чимин, — я — не тот человек. Поэтому не говори за меня. Ничего не было в тягость. Намджун позволяет улыбке прокрасться на свое лицо, но прогоняет ее так же быстро, как прогоняют нашкодившую кошку. Когда начинает играть «Before the Sunset», Чимин демонстративно хватается за сердце от нахлынувшего восторга. Он торопится прожевать, чтобы начать петь, и практически не замечает, как Намджун на него смотрит. Он открывает глаза, потому что Намджун постукивает по столу. Прямо перед его лицом протянутая рука. — Песня скоро кончится, — Чимин старается не улыбаться. — Это решаемо, — Намджун передает ему телефон, — поставь на повтор и вставай. Это грустная песня, думает Чимин. Об обещаниях, которые только и остаются, когда кто-то уходит из твоей жизни. И ты находишься с ними наедине как с тем, что позволяет твоему сердцу продолжать быть живым. Намджун обнимает его за талию и неловко берет за руку. Чимин пожимает его плечо и смеется, когда сам же наступает на чужую ногу. Улыбка сползает в тот момент, когда Намджун наклоняется, чтобы прикоснуться своим лбом ко лбу Чимина. Чимин закрывает глаза и думает, что именно такие вещи и заставляют нас ждать. Ждать до самого захода солнца. Наверное, от него дерьмово пахнет. Наверное, он неподходяще выглядит. Наверное, это неподходящий момент. — Не делай этого из благодарности, — его голос звучит неуверенно, и это странно. Он открывает глаза, когда Намджун отдаляется. Они раскачиваются из стороны в сторону. Он помнит, что танцы приводят к плохому не только потому, что Намджун так сказал. — Я не хотел, чтобы тебе так показалось, — мягко отвечает Намджун. — Я благодарен, но не стал бы делать то, что может превратить наше приветствие в прощание. — Ты просто цитируешь чертову песню, — улыбается Чимин. — Да, она проиграла достаточное количество раз, чтобы я что-то запомнил, — улыбнувшись в ответ, Намджун тянет Чимина к себе, чтобы тесно обнять. Чимин обвивает его шею своими руками и представляет себя плющом, плетущимся по постройке, чтобы ее разрушить. Он тот, кого не стоит пригревать на собственной груди. Но его обнимают так крепко, так тепло и так сильно, что на какую-то минуту хочется перестать сожалеть. Хочется перестать чувствовать вину и совершать дрянные поступки. Ему придают значение и наделают смыслом. Отмечают его важность. Он отстраняется, чтобы взять лицо Намджуна в руки и приблизить его губы к своему лбу. Намджун прижимается, и Чимин слышит, как глубоко он вздыхает. Узел напряжения в животе завязывается туже. — Ты останешься сегодня? — спрашивает Намджун. — Думаю, Хосок в состоянии приглядеть за моей кошкой еще одну ночь. — Тогда иди в душ и встречаемся на том же месте, — Намджун идет в сторону стола, чтобы навести порядок. — Прямо здесь? — Чимин выключает музыку. — Нет, — Намджун отворачивается от раковины и кладет руки на спинку стула, — в постели, которую успели обжить. Но Чимин не может уйти сразу. Он разглядывает лицо Намджуна: морщинки, ползущие из-за улыбки, родинку на мягкой округлой щеке, прикрытые, но озаренные радостью глаза. Так ли ему нужно уничтожать все это? Так ли ему нужно превращать приветствие в прощание?