белый ритм

На самом деле тебе нечего сказать, когда все хорошо. Ты купаешься в достатке и сытости, в безмятежности и в ощущении, что это «хорошо» служит надежной и крепкой стеной между тобой и воинствующим миром снаружи. Хотя нет. Ты и не думаешь, что за окном, прямо там, за чертой горизонта, может идти война. В этом мыльном, переливающимся всеми цветами радуги пузыре тебе легко и спокойно. Ты думаешь, что завтра обязательно настанет. Хотя нет. Ты и не думаешь про завтра, потому что «хорошо» растягивает дни как резинку, сливая их в одно прекрасное и сладкое. Тебе действительно нечего сказать. Потому что все хорошо. И это сжимает твой кругозор до игольного ушка. Ты перестаешь реагировать на внешние раздражители, потому что счастье их нивелирует. Ты игнорируешь мерзостность дождя, потому что наделяешь его другим смыслом — более теплым, ностальгическим: череда воспоминаний о нелепых танцах вдвоем или о трепетном поцелуе. Ты придаешь значение только тому, что укрепляет твое «хорошо». Ты обращаешь внимание только на то, что заставляет тебя верить в твое «хорошо». Возможно, это делает тебя умнее всех на свете, потому что замечать хорошие вещи сложнее, чем замечать плохие, но ты с этим прекрасно справляешься. Ты выработал эту привычку и теперь слепнешь всякий раз, когда перед лицом сбивают собаку. Красного света не существует. Только зеленый. Море зеленого. Расчищенный путь. Все хорошо. Ты просыпаешь ровно в тот момент, когда тебя гладят по волосам — не с целью разбудить, а с целью приласкать. Ты все еще держишь глаза закрытыми, потому что хочешь растянуть этот момент еще на несколько минут. Ласка — элемент, ограниченный во времени, так что ты пытаешься выжать максимум. Постельное белье приятно пахнет — чем-то вроде жасмина и ванили. Это напоминает лимонад из далекого детства, и в носу ощущаются пузырьки. Немного слезливо, и ты глубоко вздыхаешь, потому что все, что остается от беззаботности — это примерно ничего. Ничего. Ничего из этого тебе не принадлежит. Ни эта постель, ни мужчина, который закрывает за собой дверь, чтобы не беспокоить тебя производимым шумом. Ни его забота, ни его ласка, ни приготовленный им завтрак тебе не принадлежат. Ты садишься на край кровати и думаешь о том, как испить благо, пока тебя не схватили за хвост. Как подавить тревогу и раздражение от чувства вины и просто поесть с удовольствием. Как не ругать себя. Как не корить себя. Ни одного вопросительного знака, только глухонемые утверждения — бестелесные и бесплотные. Одно и то же, из пустого в порожнее, сколько можно. Мысли мечутся с такой скоростью, что начинает болеть голова. И это то, что тебе принадлежит: головная боль, недомогание, тошнота, физическая слабость, плохое настроение, выпадающие клочками волосы, седина в бровях, смерть. Ты делаешь глубокий вдох, задерживаешь дыхание и выдыхаешь. Думать о смерти эгоистично, это херит момент. Думать о смерти эгоистично. Хватит думать о смерти, хватит. Стоит признать, ему нравятся лестницы. Это красивый символ, если перестать смотреть на это глазами человека, лишенного воображения. Ты переходишь от одного бытия к другому, восходишь как человек, чтобы мог снизойти бог. Изменчивость здесь превращает мотив возрождения в нечто желанное и ожидаемое. Подняться по лестнице, чтобы стать кем-то другим, преодолев этот путь в черт знает сколько ступеней. У его тети было длинное пальто. И когда ей приходилось подниматься, она неспешно убирала его по сторонам и ступала на первую ступеньку. Она знала, сколько места нужно ее маленькой стопе, потому старалась как можно реже опускать голову. Все и всегда она делала зрелищно и впечатляюще. Она любовалась дождем, любовалась тем, как ветер срывает лепестки еще незавязавшихся плодов. В тишине она дышала полной грудью. Она позволяла себе переживать и волноваться, а потом за считанные минуты, собирая план по крупицам, действовать согласно продуманному. Она была верна многим вещам, но себе — сильнее всего. Чимин думает, это то, что он должен был унаследовать от нее. Но он просыпается в чужой постели с пиратской меткой на руке, собираясь расхищать и грабить. Разве это похоже на верность себе? Он выползает из комнаты и подбирается к кухне, чтобы просто понаблюдать, как Намджун, пританцовывая под тихую музыку, следит за сковородкой. На нем наверняка мягкая футболка. Наверняка чистая. Наверняка приятно пахнет, и Чимин вдруг думает, каково это, подойти и уткнуться носом в эту глупую ткань. Вещи не могут быть глупыми. Вещи хорошие. Особенно когда в них хорошие люди. Здесь нет моральной дилеммы, ситуация просто убога. Он знает, что делать, но не знает, как поступить. Оказывается, это разные вещи. Вещи сложные, вещи непосредственные. Когда Намджун его замечает, он улыбается. Словно ему радостно видеть Чимина утром. Словно он хочет видеть его сейчас. Словно все хорошо. Он желает доброго утра, ставит тарелки на стол рядом с кружками и приборами. Он чешет затылок, немного нервничая, потому что между ними все еще висит некоторая неразрешенность. — Как спалось? — спрашивает Намджун; это звучит как попытка разрядить обстановку. — Если моя кошка спит так сладко каждый раз, то я даже завидую, — Чимин опускается на стул и старается контролировать лицо. Ему тошно, он не хочет здесь находиться и вместе с тем здесь ему самое место. Вещь убогая. — Я пропустил много ее фотографий, — Намджун перекладывает яичный рулет себе на тарелку и затем кладет ломтик для Чимина. — Добрался до телефона? — Нужно было дать о себе знать, — он отпивает из кружки. — Дел накопилось много. Дел и правда много, думает Чимин. Ему хочется собрать чемодан и исчезнуть. Кусок в горло не лезет. — Ты не голоден? — спрашивает Намджун. Я голоден, я чертовски голоден, но это не касается еды. Я хочу сожрать себя, переварить и больше никогда этого не чувствовать. Не хочу ощущать отторжение и отвращение. Я хочу вернуться домой. Я хочу домой. Я хочу сбежать. Я хочу как у всех. Я хочу семью. Я хочу теплую постель, я хочу так много всего, и эта жадность причиняет мне физический дискомфорт. Я на иголках, у меня изжога, напряжение в мышцах и кипяток в голове. Мне неловко, у меня тахикардия и вот-вот проступит холодный пот. Мне тяжело дышать. Черт. Кажется, мне тяжело дышать. Чимин слышит сердцебиение где-то в горле. Он сжимает кулаки, и через влажную пелену беспокойства ощущает холод на кончиках пальцев. Его дыхание становится шумным. Сердце стучит так быстро. Он раскрывает рот, и этот звук будто оглушает все вокруг. Он чувствует руку на своем плече: пальцы сжимаются и разжимаются как при массаже. Он пытается уцепиться взглядом за что угодно, но никак не может сфокусироваться. Пальцы на его горле. Они прямо там, где бьется его пульс. — Эй, — слышится где-то вдалеке, — сделай глубокий вдох, как будто нюхаешь цветок. А затем сделай выдох, как будто задуваешь свечу. Давай попробуем вместе. Чимин. Давай попробуем вместе, хорошо? Опять это «хорошо». Ничего, черт возьми, хорошего. Ничего, сука, хорошего, его голова сейчас разорвется, и он умрет. Ничего хорошего. Понюхай цветок. Теплая ладонь на его затылке и на его груди. Задуй свечу. Ладони растирают кожу. Понюхай цветок. Его целуют в макушку. Задуй свечу. — Еще разок, — тихо говорит Намджун. Его голос такой спокойный, такой уверенный, такой безопасный. Понюхай цветок. Чужое дыхание у его уха. Задуй свечу. — Ты прекрасно справляешься, вот так. Когда уши раскладывает, Чимин слышит, как шумно и сбито выдыхает. Дрожь ощущается во всем теле. Немного холодно. Пальцы онемели от того, с какой силой он стискивал руки. Они оказываются на диване, и Намджун не выпускает его из объятий, пока гладит по голове. Утешение мягкое и комфортное, как теплая вода. Прикосновения не кажутся липкими и назойливыми, не кажутся нарочитыми и претендующими. Эта близость кажется подходящей к телу. Как одежда по размеру. В самый раз. Он бы мог провалиться в сон. Возможно, когда-нибудь. Чимин тихо благодарит, и Намджун вздыхает, чтобы сказать: — Все в порядке, всякое бывает, правда? Чимин немного отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. Эти глаза заслуживают если не честности, то хотя бы конкретики. Намджун медленно осматривает его лицо, касается щеки и поглаживает кожу, вырисовывая незатейливые кружочки. Он не взволнован, не растерян и не расстроен. Ожидание — это хроническая болезнь, которую ты приобретаешь по праву рождения человеком. Живое существо с мышлением и речью, со способностью созидать в труде. Живое существо с именем, обреченное быть пришитым к креслу в коридоре из бесконечной очереди на разрушение и умерщвление. Твое имя лишается перспективы и превращается в восприятие. Ты — то, каким тебя ожидают видеть. Ты — сын, муж, отец. Ты — мужчина. Ты ожидаешь, что все сложится по задуманному сценарию. Ожидаешь, что еще настанет твой золотой час. Ты, пришитый к креслу, ожидаешь, что все разрешится — и было бы славно, если то произойдет без твоего участия. Возможно, он тоже чего-то ожидает. — Вчера я не сказал «нет», — тихо говорит Чимин. Когда продолжения не следует, Намджун уточняет: — Но? — Но время для поцелуя и правда было не самым удачным, — Чимин улыбается почти неловко, почти принудительно. — Дело только во времени? — А когда дело было не в нем? — В казино нет часов, там твое умозаключение не сработает, — Намджун слегка щиплет его за щеку. О, это ему известно. — Но у тебя есть часы, — Чимин отстраняется. — И тебе не нужно ждать… меня. Я призрачнее, чем кажусь. — А еще изрыт ямами, в которых можно схорониться, — Намджун не пытается прикоснуться, но и не пытается взять дистанцию. — Природа не терпит вакуума. И если в тебе есть пустота, она должна быть заполнена. Трещины ведь заполняют золотом. — Ты и есть золото? — это вызывает улыбку. — Если позволишь таковым стать. Чимин все-таки ест. А затем одевается. Сборы ощущаются так, словно он готовит себя к чему-то, на чем не хочет присутствовать. Стоя у двери, он крепко сжимает Намджуна в объятиях и после скромного поцелуя в щеку — будто этот рот не делал вещи пострашнее — он говорит: — Приезжай, как только сможешь. Я буду ждать. Он возлагает ожидания, и Намджун подхватывает их, как эстафетную палочку, кивая с таким энтузиазмом, что становится смешно. Он возвращается домой с комом в горле. Ему холодно, тошнота вызывает озноб. В голове гром, и молнии слепят глаза. Хосок встречает его с чашкой чая в руке и хмурится, когда, кажется, замечает смятение на чужом лице. — Что-то явно не так, — констатирует он. Чимин проходит дальше по коридору, а потом видит Крошку: та свернулась на полу и спит. Само блаженство, к которому невозможно не прикоснуться. В голове жуткий ливень. Такой сильный и шумный, что и слова за этим разобрать нельзя. Ласка к кому-то не помогает. Он просто сидит на полу и смотрит в одну точку, пока Хосок не опускается рядом и не кладет руку на его спину. — Ты голоден? — спрашивает он, и Чимин качает головой. — Тогда, может, хочешь чаю? Или выпить? — Я хочу домой, — тихо отвечает Чимин, и голос такой слабый, что отдает никчемностью. — Ты уже дома, — Хосок не прекращает гладить чужую спину. — Это не дом, это временное пристанище. И как только все будет сделано, оно будет поменяно на такое же временное пристанище. У меня нет дома, рода и племени. Я и имя-то свое чудом сберег. Что-то внутри него плачет и зовет, но одному богу известно, как облечь это в слова. — Что за работа на этот раз? — спрашивает Хосок. — Жалкая и хорошо оплачиваемая, — Чимин достает телефон из кармана пальто и кладет его рядом с кружкой Хосока. — Представь, что это еще два человека. И они настойчиво попросили меня достать кое-что. Я не смог им отказать. И теперь я здесь. Превращаюсь в такой же предмет, которым можно распоряжаться как угодно. Раскат грома проносится по голове. Он крутится, свернувшись в шар, и цепляет любую мысль, превращая ее во враждебную колючку, желающую впиться в мясо. — И уже невозможно все переиграть? Неужели нет ничего, что может заставить их отстать от тебя? Чимин задумывается. И это заставляет дождь прекратиться. Неужели его руки действительно настолько связаны, а карманы — пусты? Угрожать просто, но угрожать кому-то, кто может навредить тебе в ответ, куда сложнее. В такой ситуации нельзя оказываться неподготовленным. Ты должен быть вооружен до зубов. Но проблема в том, что твои зубы все как один молочные. Тэхен может заставить его замолчать. Он может скормить его акулам, и его никто не будет искать. Потому что все они по сути своей ничьи дети. У них нет опознавательных черт, но есть пристрастия, которые, по мнению тугого общества, и приводят к пагубным последствиям. Если кто-то из них умирает, это либо никому неизвестно, либо всеми намеренно игнорируется. В конце концов, когда похороны убитой проститутки бывали публичными? По какой-то причине Тэхен не смог отказать Чонгуку. За этим должно стоять что-то крепче каких-то сраных денег. Упущенная выгода не важна. Чимин никогда не узнает правды. Но что, если попробовать отбиться?.. Попробовать бросить Тэхена под поезд?.. Чимин поднимается с пола и широким, почти торопливым шагом направляется в комнату. Там, под стопкой одежды в шкафу, он вытаскивает планшет, который стоило бы прятать надежнее. Достаточно ли Хосок надежен, чтобы стать тайником? Когда он возвращается, Хосок все еще сидит на полу. Его глаза распахнуты, а рот приоткрыт. Он ждет чего-то, что прояснит ситуацию. Он хмурится, когда Чимин протягивает ему планшет. — У меня есть просьба, — говорит Чимин. — Придержи это у себя. Я заплачу. — К черту тебя, — Хосок практически вскрикивает. — К черту твои деньги. Что это? — В моем случае — страховка, в твоем — потенциальное обогащение, — Чимин трясет рукой. — Возьми. — Нет, — Хосок встает на ноги. — Это дело дурно пахнет, я не могу. Он отворачивается и торопится к двери, хотя сам не собран: он все еще в домашней одежде и с босыми стопами. — Ты моя надежда, — бросает Чимин вслед. — Ты, черт возьми, моя надежда. Потому что ты знаешь, что я существую. Ты знаешь, чем я занимаюсь. Ты знаешь, как меня зовут и где я живу. Ты можешь позаботиться о моей кошке, если… — К черту тебя и твою кошку! — Хосок выглядит разъяренным. Он выглядит обеспокоенным. Он волнуется? — Ты обычный человек! Ты просто обычный человек, но ты пытаешься всучить мне что-то, намекая, что это то единственное, чему под силу спасти тебя? От чего? От смерти? Ты предлагал мне деньги, когда я просто был человечным к тебе! — И ты брал эти деньги! Ты брал их! — что-то внутри Чимина понемногу начинает клокотать. Это что-то странное, давно забытое, едва знакомое. — Ты брал их, и ты был мне нужен! Как нужен и сейчас. — Черт, — Хосок прикладывает ладони к лицу и растирает кожу. — Какой же ты придурок. Для людей это просто дружба. Чимин. Это просто дружба. За нее не нужно платить. За меня не нужно платить, я просто хотел быть здесь. Хотел помочь. Я был рад помочь, когда ты попросил присмотреть за кошкой. Правда. Я подумал, что мы знакомы так много месяцев, и до тебя наконец дошло, что мы стали друзьями за все это время. Вот почему я здесь. Потому что ты просто мой друг. И я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Так помоги мне, — Чимин бросается на него с объятиями и хватается так крепко, словно Хосок — соломинка, протянутая ему кем-то свыше. — Помоги мне выжить, потому что я ни в чем не уверен. Пожалуйста. Все это глупо, я знаю, извини меня. Но я постараюсь со всем закончить. Обещаю. Я постараюсь. Хосок вздыхает, но обнимает в ответ. Обнимает так крепко и бережно. Чимин закрывает глаза и утыкается носом в чужое плечо. Пахнет едой и кожей. Пахнет его домом. — Я буду звонить каждые три часа, и если ты не возьмешь трубку, я взломаю эту чертову штуку, ты понял? — бормочет Хосок. — Взломай и продай журналистам все, что там есть. — Ты должен ответить на мой звонок, — Хосок отстраняется и забирает планшет. — Тебе лучше ответить, иначе будь ты проклят, Пак Чимин. — Не волнуйся раньше времени, — Чимин улыбается, — но я дам знать, когда можно начинать. Звонок Тэхену не был первым шагом во всей этой грубой инсинуации. Сначала ему следует позвонить Хеку, но что-то внутри содрогается от волнения так сильно, что руки сами расставляют приоритеты. Когда Тэхен поднимает трубку, Чимин выпаливает: — Я хочу встретиться с тобой и Чонгуком. — Ты что-то добыл? — его тон кажется радостным, словно в голосе можно расслышать улыбку. — Если можно так сказать, — Чимин роется в шкафу, пытаясь найти халат. Ее халат. — Приходи в офис, я все устрою. — Нет. Мы встретимся в ресторане. — Тебе нужно людное место? — улыбка переходит в напряженность. — Что-то случилось по ходу дела? — Устрой нам встречу, — настаивает Чимин. — Пришли мне время и место, и я буду там. Он сбрасывает, пока решимость еще не утихла. Пока в нем есть ощущение, что ему нечего терять, и он может рискнуть. Дни недели пролетают так же, как и улицы, для людей вроде Чимина. Ни семьи, ни детей, ни дома — он ни к чему не привязан, оттого и не кажется страшным в одночасье оказаться оторванным от жизни. Ему не за что цепляться. Таким, как он, не за что цепляться, но почему-то они держатся за эту дерьмовую работу, за эту дрянную жизнь, дверь в которую опустилась на дно. Давить педаль в пол страшно, если беспокоишься, что можешь разбиться. Но стоит направить машину в сторону того, кого хочешь забрать с собой, и все становится веселее. Однако Чимин собирается пристегнуться. Он меняет замок и ставит тот же код, что и у Намджуна. К следующему вечеру Чимин облачается в черное. Либо он похоронит, либо похоронят его. Он кладет поясок от халата тети в карман пальто и прихлопывает его на удачу. Если собственных сил не хватит, это должно помочь. Так или иначе, но она бы гордилась им. Потому что он хотя бы попытался. Он надевает перчатки. Сжимает и разжимает кулаки. Дышит так, словно сначала нюхает цветок, а после — задувает свечу. К ресторану «Курода» приходится подниматься по широким ступеням. Стоит признать, ему нравятся лестницы. Это красивый символ, если перестать смотреть на это глазами человека, лишенного воображения. Ты переходишь от одного бытия к другому, восходишь как человек, чтобы мог снизойти бог. Изменчивость здесь превращает мотив возрождения в нечто желанное и ожидаемое. Подняться по лестнице, чтобы стать кем-то другим, преодолев этот путь в черт знает сколько ступеней. Чимин раздвигает полы пальто в стороны и ступает на первую ступеньку. Он знает, сколько места нужно его стопе, потому старается не опускать голову. Все нужно сделать зрелищно и впечатляюще. Если и идти на голгофу, то с вздернутым подбородком. Чимин замечает их столик еще до того, как его к нему сопровождают: Тэхен не выглядит довольным обществом, Чонгук пьет вино. Когда Чимин садится напротив, никто не говорит ни слова. Они ждут. Чимин смотрит на Чонгука: — Если вы скажете честно, зачем вам нужен Ким Намджун… — Ты уже все знаешь, к чему этот фарс? — перебивает Чонгук; он выглядит раздраженным, потому что для простого недовольства его лицо слишком отдает кислотой. — Я собираюсь отказать вам, — Чимин расправляет плечи. — Потому что какие-то чертовы документы — это вонючая липа. Если бы вы хотели получить только их, все было бы куда проще. Все, что угодно, можно взломать. И вы не потрудились сделать это? Чушь собачья. Он просто выполняет свою работу, у него нет крутых защит и прочего дерьма. Вы могли ограбить его. Вы могли сделать все, что угодно, но вы наняли меня. — Закрой рот, — шипит Тэхен. — Заткнись или, клянусь, я разберусь с тобой до завтра. Чимин наклоняется к нему так близко, как только может: — Сделай это. Сделай это, дай мне гребанный повод использовать все то, что я собирал годами. — Ты? Собирал? — Тэхен хмурится, его лицо искажается, рот перекашивается. — Твои чертовы клиенты, Тэхен. Все, что я смог заснять. Все, что я смог записать, — Чимин стискивает челюсти. — Я отправлю тебя без обратного билета… — Попробуй. Клянусь, тебя сожрут с дерьмом… Чимин слышит, как звонит телефон. Он поворачивает голову в сторону и видит, как Чонгук пялится в экран прежде, чем ответить. — Ты ублюдок, Пак Чимин, — бормочет Тэхен, но ему приходится замолчать, когда Чонгук протягивает телефон Чимину. — Следи за языком, — предупреждает Чонгук. Перед тем, как приложить телефон к уху, Чимин бросает взгляд на имя контакта. «Господин Ким». — Я слушаю, — говорит он. — Вы знаете, что Курода Йоситака был японским воином, господин Пак? — Чимин старается запомнить этот голос. Старается за считанные секунды впитать его в себя, чтобы никогда и ни с чем не перепутать. — Он был уверен, что вода является точным отражением того, как следует жить любому человеку. — Тот, кто чист и очищает запятнанных, — это вода, — говорит Чимин по-японски. — Тот, кто действует и заставляет действовать других, господин Пак, — это не вода, а я. Встаньте. Чимин поднимается со стула, и Тэхен следит за ним широко распахнутыми глазами. — Вы прекрасно выглядите сегодня, — Чимин оборачивается и осматривает всех. — Немного левее, прелесть. Когда Чимин видит его, господин Ким поднимает бокал. Он в костюме, сшитом на заказ. Укладка — волосок к волоску. Очки в толстой и дорогой оправе. Он молодой. И богатый. И он пришел сюда, хотя Чимин хотел видеть Чонгука. Но нужен Намджун не ему. Он нужен господину Киму. К чему посредники? — А теперь подойдите и присядьте, — и Чимин делает это. Время от времени Чимин балуется тем, что определяет богачей перед ним. Есть стервятники и есть вороны. И не знаешь, кто из них хуже: первые ждут, когда ты умрешь, а вторые нападают, слету пытаясь выколоть тебе глаза. Потому что ты приблизился к их гнезду — худшего греха ты и совершить не мог. Намджун тоже был чьим-то гнездом? — Вы так покладисты и исполнительны. Я знал, что вы справитесь, — господин Ким указывает на стул, который должен занять Чимин. — Мы друг другу не представлены, — замечает Чимин. Господин Ким отправляет в рот сочный кусок мяса. Медленно его пережевывает, словно он не заинтересован в ответе. — Не соглашусь. О вас я знаю достаточно, а остальное — информация не первой необходимости. Тем не менее, — господин Ким наливает вино в бокал для Чимина, — вы настаивали на встрече. И вот мы здесь. О чем вам так не терпелось мне рассказать? — Я хотел узнать истинную причину моего найма. — Я наслышан о том, что вы хорошо выполняете свою работу. Это было решающим фактором. — Это не ответ на мой вопрос. — Вы его не задавали, — подмечает господин Ким. — Зачем вам Ким Намджун? — Чимин берет бокал и делает нервный глоток. Если его лицо дрогнет, костюм спадет, и оголится корень неуверенности. Перед подобными собеседниками нельзя терять марку. Чимин чувствует сладость вина. И чужой взгляд: за ним наблюдают как за бактерией под микроскопом. — Условимся не лгать друг другу? — господин Ким улыбается. — Я не люблю две вещи: ложь и когда у меня из-под носа уводят то, что мне принадлежит. Я стараюсь запоминать только хорошие вещи, но тяжело не быть злопамятным, вы понимаете? — Он забрал у вас что-то? Я должен вернуть что-то конкретное? — В том числе, — кивает господин Ким. Чимин ставит локти на стол, и Ким бросает оценивающий взгляд. Некультурный, неуважительный жест. Чимин наклоняет голову в сторону и щурится. Перед ним жадный, напыщенный сынок, который мастурбирует перед зеркалом. Он мастурбирует прямо перед Чимином, надрачивая член и почти хлюпая от удовольствия. — Если я откажусь? — спрашивает Чимин. — Вряд ли. Но если хотите сменить работу, то пусть эта задача станет для вас шикарным финальным аккордом. Уходите на пике. — Вы хотите получить чью-то голову, но ничего не предлагаете мне взамен. — Деньги — недостаточно равноценный обмен? — Не в этот раз. — Хватка у вас, господин Пак, — он отпивает вино, — цепкая, но не крепкая. Что вы хотите получить? — Информацию. Помимо денег мне нужна информация, — Чимин поворачивается, чтобы бросить взгляд на Чонгука. — Я хочу его голову в обмен на голову Намджуна. Господин Ким улыбается. Это сытая улыбка того, чей живот всегда наполнен. — Дайте мне что-то прямо сейчас, — говорит он. — Код от квартиры Намджуна подойдет? — 52841, — называет господин Ким. — Меня таким не удивить. Чимин замирает на короткую секунду. — Эти двое, — господин Ким указывает на столик с Тэхеном, — когда-то спали. Или встречались. Называйте как хотите. — Этого недостаточно. Это не имеет веса. — Не имеет силы, — поправляет господин Ким. — Мне нужна грязь. То, что может сломать жизнь. Я меняю голову на голову. — С фотографиями? — Желательно, чтобы они не были сфабрикованы. Господин Ким кивает. И говорит, что свяжется с Чимином, чтобы предоставить все необходимое. Когда Чимин будет готов отдать ему что-то взамен. Чимин не утоняет сроки и способы связи, потому что человек перед ним найдет его, когда придет время. Он не сомневается. — А теперь позвоните ему и попросите вас забрать, — он кладет приборы на тарелку и отодвигает ее от себя. — Я сыт. Чимин делает то, что велено, потому что в этом и заключается его работа. Когда Намджун пишет, что находится на месте, они встают из-за столика вместе. Господин Ким просит убедиться в том, что Намджун так или иначе увидит его. Это важно. Важно для него, словно он хочет подразнить голодного пса куском мяса. Когда господин Ким широким жестом надевает пальто, Чимин на короткую секунду думает, что знает этот жест. — О, господин Пак, — господин Ким тормозит его, — я прошу вас помнить, как жестока жизнь, когда карает птиц за их уверенность в свободе полета. Чимин снимает перчатку и протягивает ее господину Киму. — Сувенир на память, — говорит он. Иногда птицы принимают стекло за пустой проем. В полете, натыкаясь на него, они бьются насмерть и падают на землю, как мешочки с песком. Капли крови, предсмертное содроганье крохотных лапок. Живое существо превращается в комок золы. Прах к праху. Когда ты спускаешься по лестнице, куда ты идешь? На работу, к друзьям, может, на свидание? Когда ты спускаешься по лестнице, кем ты являешься? Партнером, любовником, может, предателем? Последняя ступенька — это меньше, чем последний рубеж, но больше, чем абстрактный символ. Пока ты шагаешь вниз, ты рождаешься, меняешься и умираешь. Период жизни случайной трансформации до обидного кроток и короток. Перед лицом огромной жизни и шумного города эта трансформация может ничего не стоить. Но как она происходит? Суматошно, судорожно и беспокойно. Он знает, что господин Ким дал ему маленькую фору в пару-тройку ступеней. Он слышит стук каблуков дорогих ботинок, и этот звук разливается по его телу вместе с потом и ощущением униженности. Это жалко. Все это чертовски жалко. Он не может себя защитить, не может за себя бороться; он вообще хоть на что-то способен? Его жизнь превратилась в гнусный комок вязкой мокроты, которая, копившись годами, наконец покидает бронхи. Он выхаркнут в раковину. Он цепляется за неровную поверхность, но какие-то части слизи все же попадают под буйный поток воды из-под крана. От него отрывают по кусочку. И по кусочку он исчезает. Его подталкивают пальцем — с отвращением и презрением, — и он теряется окончательно. Предвосхищение боли способно лишить тебя некоторого удовольствия. Ты не хочешь падать с велосипеда, а потому предпочитаешь вообще на него не садиться; ты не хочешь занять последнее место, а потому выбираешь вообще не участвовать в соревновании; ты не хочешь, чтобы твое сердце разбилось еще сильнее, а потому стараешься игнорировать чувства, желания и стремления. Как определить, сколько ты теряешь таким образом? Как разобраться, когда игра стоит свеч? Как понять, что боль от того, что остается неиспробованным, будет сильнее и ощутимее боли при попытке действовать? Многое рождается из момента, когда ты проваливаешься и проигрываешь. Но зачастую это напрочь отбивает аппетит. Ты перестаешь хотеть начинать, потому что либо все должно быть сделано идеально, либо пусть это самое «все» никогда не явится на свет. Наверное, тебе стоит сделать «все» плохо. Просто из рук вон плохо. Из дерьма и еловых веток. Потому что, чтобы получить такой дрянной результат, тебе нужно по-настоящему постараться все испортить. Старание — это действие, и оно должно быть предпринято. Просто сделай это плохо. Если ты проваливаешься, то сделай все еще раз. Провались снова. И так до бесконечности, пока не поймешь, что с каждым разом проваливаешься все лучше и лучше. Возможно, Сэмюэл Беккет понимал, о чем говорит. Предвосхищение боли — это невротический концепт. Это тревога, волнение, беспокойство, сосание пальцев, онихофагия, самоедство, изоляция. Предвосхищение боли — это отчуждение. Ты боишься, потому избегаешь. В конце концов, «каждая история любви — это потенциальная история скорби». И ты хоронишь все заранее, чтобы, когда настанет тот самый момент, боль была не такой сильной. Ты предвосхищаешь боль. Ты кастрируешь собственные чувства и эмоции. Стерилизуешь желания. Потому что они не должны размножаться: они жалкие и жадные, чрезмерно амбициозные, грязнокожие. Евгеника на поприще психологических проблем. Когда ты спускаешься по лестнице, к чему ты приходишь? К тому, что лишил себя возможности совершать ошибки и время от времени запинаться. Ты не робот, но и не человек. Ты — поглощающая естество дыра, неприхотливая и адаптированная. Шагать утомительно. Начинать заново утомительно. Совершать повторяющиеся действия утомительно. Ты поглощаешь себя — кусочек за кусочком. Ты проваливаешься в собственный желудок. Ты проваливаешься. Ты справляешься из рук вон плохо. Ты справляешься. Не стремись предвосхитить падение, потому что все в мире и есть падение. Он падает на пассажирское сиденье и хлопает дверью. Он не успевает сказать «привет», потому что Намджун замечает его. Спустившегося через несколько секунд господина Кима: он останавливается, говоря по телефону, а затем разворачивается и начинает шагать от ресторана в сторону спешащей к нему черной машины. Перед тем, как скрыться, он смотрит прямо на них. Приглядывается к номерам и поднимает глаза к лобовому стеклу. За ярким светом фар он вряд ли может видеть лицо Намджуна, когда как тот имеет возможность разглядеть другого детально. Намджун замирает. Словно он выбежал из темного леса и, ослепленный, остановился на самой середине дороги. Ему бы еще хоть пару секунд, и он успел бы умыкнуть в лес по ту сторону. Но сейчас у него нет пары секунд. Есть только мгновение, в которое он видит того, от кого все это время пытался сбежать из леса. — Ты его знаешь? — спрашивает Чимин. Он подается к Намджуну и укладывает ладонь на его щеку, чтобы развернуть к себе. Лицо напуганное. Лицо встревоженное. Лицо вопрошающее. Чимин тянется вперед, чтобы прижаться губами к чужой коже — теплой, гладко выбритой, пахнущей лосьоном. Он и сам замирает. Прилепляется как жвачка к подошве. Отстранившись на секунду, прилепляется снова. Он целует Намджуна в другую щеку. Целует в кончик носа. И так до тех пор, пока тот не приходит в себя и не начинает хмуриться. Чимин целует его в лоб. — Извини, — тихо говорит Намджун, опустив глаза. — Я немного отвлекся. — Мне повторить? Чимин имеет в виду поцелуи, но Намджун думает о вопросе, который он задал в самом начале: — Это мужчина, с которым я когда-то танцевал. Они едут в тишине, и безмолвие впивается в кожу маленькими иголочками. Мыслительная деятельность причиняет неудобство, и Чимину искренне хочется перестать думать. Перестать взвешивать, оценивать и рассуждать. Хочется упростить процесс до элементарной просьбы остаться на ночь. Что он и предлагает по приезде. Намджун не говорит ни слова, но паркует машину. Он забирает черный пакет с заднего сиденья и идет за Чимином. Словно агнец на закланье. Удручающее зрелище. — Сегодня твой путь ко мне не ощущается как прогулка по парку? — Чимин вытаскивает из кармана поясок от халата и нервно его теребит. — Сегодня здесь темно и небезопасно? Странно обещать кому-то, что теперь в темноте, по которой он бродит, он больше не будет один. Что ты будешь бежать за ним со всех ног — и пока не перестанешь их чувствовать — вплоть до самого кладбища. Поэтому Чимин ничего не обещает. Он протягивает Намджуну другой конец пояса и говорит: — Хватайся. Усмешка Намджуна переходит в мягкую улыбку. Настолько мягкую и сладкую, что Чимину вдруг кажется, будто с этой улыбкой весь сахар впитывается в разные уголки его тела. Когда Намджун действительно хватается, Чимин ведет их домой. Нужно принять душ, покормить кошку, лечь в постель — столько вещей, которые требуют его внимания. Даже в лифте Намджун крепко держится за поясок. Горячая вода смывает остатки унижения. Смывает солоноватый вкус образного члена, который Чимину пришлось поцеловать. Он натирает кожу так, словно это может стереть отпечатки пальцев и следы ладоней когда-то касавшихся его людей. Его кожа — это униформа маленькой нации, которая всегда найдет повод для обиды. Он представляет, как снимает ее с себя — слой за слоем. Как под всеми этими безутешными лоскутами находится кто-то, кто радуется каждому дню и преисполнен очарованием. Кто-то, кто может спать в полной темноте и находить любовь к себе и миру. Под всеми этими безутешными лоскутами чей-то любимый сын. Чей-то любимый мужчина. Чей-то коллега. Чей-то хороший старший. Чей-то человек. Простой человек. В комнате зажжен ночник, и Чимин движется на свет, будто это маяк. Тьма следует за ним по пятам, и ему нужно договориться со всеми злыми духами. Он слышит, как Намджун разговаривает с Крошкой, и это заклинание, призванное успокоить и принести облегчение. Среди всех ритуалов засыпать с Намджуном — самый исцеляющий. Дни лихорадочны, дни наполнены смогом. Стыд всегда оставляет клеймо на коже. Но пятна на коже Намджуна — это сноп искр, след из хлебных крошек. Во мраке светлячки путаются в ветвях дерева, и Чимин ловит их, когда прикасается губами к шее Намджуна. Близость не изменяет душу за один вечер. Но сколько уже было таких вечеров? — Ты приехал, — шепчет Чимин. Намджун целует его в макушку, и Чимин думает, что наконец-то не оказывается замотанным в простыни призраком. — Потому что ты позвал меня, — шепот в ответ. Слышал ли Чимин что-то нежнее этого придыхания? Чужой голос хрупок, но не тонок, деликатен, но не ломок, трогателен, но не рыхл. Чимин касается ладонями его лица. Во сне с призраками нет ничего святого. В духах нет плоти. В прошлом нет ни капли будущего. — Ты знаешь, как меня зовут? — спрашивает он. Намджун коротко целует его в запястье: — Чимин. — Еще. — Чимин. — Назови меня, — потому что только так я начну существовать. Потому что только так я обрету плоть и кровь. Потому что только так меня перестанет уносить штормовой бурей. — Чимин. Чимин глубоко вздыхает и подается вперед. Он впивается в чужие губы, словно это собранная на листок дождевая вода. И он собирал ее сутками — ночами напролет. Он пьет и пьет, пока жажда не перестает кружить голову. Насыщение наступает чертовски медленно. Губы Намджуна мокрые и мягкие. Теплые и открытые. Отзывчивые и чуткие. Поцелуй не отдает болью болезного бреда. Намджун целует так, словно это имеет значение. Это прикосновение имеет значение. Он наваливается сверху, и Чимин чувствует себя в колыбели. В любящем и безопасном месте. В правильном месте. В темноте Пало Санто замирает каждым своим листком. Здесь ни ветра, ни дыма, ни пыли. Только Пало Санто. Живой дух, которому предписано умереть собственной смертью. И до того, как оно будет разодрано в щепки, пройдет не одна тысяча лет. Голоса обвивают ветви: «Любовь и признание не нужно заслуживать». Вожделение не приходит. Приходит только сонливость. Намджун целует его веки. Целует в губы и подбородок. Он шепчет его имя. Я хочу, чтобы ты знал: когда я разведу огонь, который тебя обесчестит, когда воспоминания затянутся дымом, я распадусь на обломки. Сладкое опьянение пройдет, и мое имя в твоей памяти заставит тебя задыхаться. Я стану темнотой внутри твоего тела. Я располосую небо, и там, среди воскресших духов, ты узнаешь меня. Меня, лишенного голоса, стыда и совести. Меня, верного тебе лишь посмертно.