белый ритм

С появлением Крошки он время от времени стал размышлять о том, каково быть ею. Она живет без тревог и жалостей, ест, когда голодно, и спит столько, сколько нужно ее телу. Она никуда не торопится, ни к чему не стремится и никак на себя не давит. Она греется на полу в солнечной «луже». Она не противится ласке и имеет привычку исключительно из глубокой привязанности ложиться на место, которое особенно болит. Она простая, незатейливая, бесхитростная. Она красивая. Она — это просто она. Ее любят такой, какой она является. От нее ничего не требуют и мало за что ругают. Она любит прохладу, но сильнее любит только крошки, до которых удается добраться, пока никто не видит. Чимин приходит на кухню, чтобы выпить воды. Его беспричинно бьет мелкая дрожь, спина и руки мокрые от пота. Он чувствует, как влажные стопы неприятно прилипают к прогретому полу. Все это ощущается мерзким и беспокойным, хаотичным и грязным. Он наливает стакан воды. Опускается к полу, опираясь спиной на дверцу кухонного шкафа. Влажными и холодными руками он растирает шею, запускает руки в волосы. Не замечает, как начинается медленно почесываться. Короткие ногти елозят по коже головы. Равномерный звук, который слышит только Чимин, кажется ритмичным и оттого успокаивающим. Он размеренный, неторопливый. Волосы расходятся в сторону, когда пальцы прочесывают пробор. Еще и еще, пока глаза не закрываются, а дыхание не начинает выравниваться. Дрожь перестает ощущаться сильно, запираясь в грудине. Сердце все еще бьется быстро, но чесаться приятно. До тех пор, пока процесс не становится более агрессивным. Чимин ковыряет одни и те же места, чешет и чешет, потому что это становится более и более успокаивающим. Череда хороших дней — это всегда затишье, вызывающее тревогу. Ничего не бывает хорошим долгое время. Нужно подготовить себя к неминуемым изменениям. И это ожидание… Оно ужасно. Оно тушит свет, отбирает радость от последней тарелки супа. Оно холодит кровь, перетягивает одеяло на себя. Оно изолирует и вгоняет в краску прошлого. Чимин впивается пальцами в кожу головы на макушке и интенсивно чешет. — Рано или поздно ты все запустишь, такова твоя натура, — слышит он. — Ты приходишь в чужой сад, выдавая себя за садовника, только для того, чтобы срезать все цветы и уничтожить жизнь. Люди доверяют твоим мягким рукам. Твоему мягкому голосу. Они думают, ты не причинишь вреда тому, чем они так дорожат. Он знает этот вкрадчивый тон. Знает этот голос, который никогда не повышается. Этот голос обычно часто повторяет одни и те же слова в ожидании, когда его все-таки услышат. Голос, который не перебивает. Голос, которому так сильно подходит разочарование и правота. Юнги всегда звучал по-особенному. — Ты как сорняк в моей голове, — шепчет Чимин в ответ, вглядываясь в пол. — И чего тебе неймется? — О, это я сорняк? — усмешка в голосе такая ядовитая, что лицо Чимина морщится. — Говорит мне тот, кто появляется в жизни как дурное предзнаменование. С тобой приходит разложение, неудача и огорчение. Ты приносишь беды. Ты приносишь боль и злость, ты маленькая никчемная дрянь… — Все это я уже слышал тысячу раз, смени пластинку хотя бы в это утро. — Заткни свою пасть. В конце концов, кто еще скажет тебе всю правду? Твои чертовы друзья? А кто они? Что ты сделаешь, чтобы их иметь? Работа дерьмовая, люди вокруг грязные, аренда поганая, даже своего угла не имеешь. Что ты из себя представляешь? Ты себя видел? Посмотри в следующий раз внимательно, там ничего потрясающего. Что ты сделал, чтобы тебя любили? Ты ломаешь людям жизнь, если приближаешься. Ты портишь любое существование. Еще и кошку заимел, что ты можешь ей дать? Тебя ночами не бывает, как она здесь живет? Такая ответственность для человека, который и знать про такое не знает. Что ты можешь, а? Что ты, черт возьми, можешь? — Ты прав, — Чимин впивается в голову, — ты абсолютно прав, но будь, пожалуйста, послабее, мне нечем дышать. — А ты открой рот пошире, — говорит Юнги. — Это должно быть привычным для такой породы, как ты. Пока эта полная отвращения пасть изливается и изливается, Чимин продолжает слушать. Это все, что ему остается. Внимать правде, какой бы она ни была. Он знает, что нельзя нравиться всем. Знает, насколько уродлив и неказист в некоторых местах. Его поливают, полощут и смешивают с дерьмом, а он просто слушает. Этот поток не прекращается, пока голос не говорит: — Ты уничтожил меня. — Уничтожил? — глаза Чимина распахиваются; он медленно поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть там пустоту. — Разве я не спас тебя? Никто никогда не пытался, кажется, выяснить, как Юнги удалось ото всего уйти. Когда в грязь попадает сын какого-нибудь конгломерата, первое время новость блокируется и держится в узде тех, кто может оказать некоторое давление. Публичный скандал стал бы пусканием крови богу, и допустить подобное значит спустить на землю привилегированную компанию. Но эта чертова страна — ничто без иерархии, корпоративного общества, связей и статуса. Они хотели того, кто и так наводит достаточно шума. Переключить фокус внимания, замять дело, уйти от ответственности. Им нужно было выиграть время, чтобы договориться с жертвой, которая бы держала рот на замке и не пыталась покончить с собой, оставив обличительную посмертную записку. Когда Намджун отнимает руку Чимина от головы, он все еще смотрит куда-то в сторону. Прикосновение пугает на короткую секунду и возвращает его к жизни, в которой он снова во что-то вляпывается. Наверное, Чимин выглядит оторванным от важного раздумывания, раз Намджун решает спросить, что случилось. Соври. Врать легко. Скажи, что мигрень обострилась. Скажи, что зима сказывается плохо на твоем состоянии. Скажи что-нибудь, что будет ложью только наполовину. Тень полуправды всегда лучше, чем затмение лжи. — Я почти не спал ночью, чувствую себя рассредоточенным, — говорит Чимин. — Хочешь попробовать поспать сейчас? — участливо спрашивает Намджун. — Нет, если лягу, ночью не смогу заснуть, — Чимин легко треплет Намджуна за щеку. — Все в порядке, не переживай, такое бывает. Думать о Намджуне очень легко. В силу частоты их совместных ночевок и последующих завтраков думать о нем — занятие простое и непринужденное. Намджун не создан из сложноорганизованных вещей, вызывающих беспокойство. Его поведение незамысловатое и предсказуемое, местами очевидное настолько, что невозможно не улыбнуться. Он совершенно неаккуратен, когда дело касается маленьких вещей или острых углов. Его координация бывает слегка затрудненной, ориентация в пространстве — неопределенной. Как-то раз Чимин шутит по этому поводу, и Намджун добрых три минуты рассказывает о том, насколько в действительности торопливо и неповоротливо его тело: он ощущает свои конечности большими и длинными и не успевает подавать нужные сигналы, чтобы все эти руки-ноги успевали двигаться в соответствии с потребностями. Ему приходится концентрироваться, чтобы замедляться. Он фокусируется и двигается иначе, чтобы обогнуть стол. Он ходит медленно, чтобы не наступить на кошку. Он нетороплив, когда разбирает чистую посуду. Иногда он бывает торопливым — когда горит желанием рассказать о чем-то новом: он весь превращается в быстро бегущую реку, что обтачивает самые крепкие камни. Кажется, словно он ко всему может найти подход, потому что научен быть терпеливым к другим через себя самого. Намджун прост в использовании как любой цветочный горшок. Чимин не может удержаться от мысли, представляя, что встреться они в других обстоятельствах, возможно, Чимин подобрал бы хороший грунт и посадил самое чудесное растение из всех возможных. Не какой-нибудь цветок, а простенький и понятный кустик. Вечно зеленый, никогда не унывающий, яркий и полный жизни. Он бы удобрял его пару раз в год, стирал бы с горшка пыль. Все эти мысли и ощущения наполнены человеческим. Едва ли в жизни есть что-то сложное, если ты не делаешь это таковым. Относиться ко всему непринужденно бывает трудно. Торопишься и торопишься, а долги все копятся. Обязанностей больше, ответственность — тяжелее. Смотря на Намджуна, Чимин часто задумывается о взрослении. О зрелости. О шумности быта и громоздкости стремлений делить желания на двоих. Планы — вещь заземляющая, но планы с кем-то — это всегда тревожно. Ты выстраиваешь ваше будущее кирпичик за кирпичиком, а потом кто-то из вас уходит, и все рушится, отбирая у тебя базовую потребность в безопасности. Плевать на еду и душ, плевать на весну. Ты больше не в безопасности. Как доверять миру? Между ними нет ни капли страсти. Наверное, между ними ничего нет, Чимин не знает: с высоты своего хилого морального роста ему ни черта не видно. Он не умеет понимать людей по взгляду или полутону. Он не особо разбирается в прикосновениях. Намджун утыкается носом ему в шею, когда обнимает, приходя. Ему приходится немного согнуться, и Чимина это немного смешит. Они целуются не так часто, как может показаться. Ничего в корне не изменилось — жар не проявил себя, бред не настиг холодный разум. Возможно, от этой фикции будет легко избавиться. Намджун моет руки и тискает Крошку. Намджун открывает бутылку вина, пока Чимин достает еду из коробок. Намджун бросает курить и его тошнит от леденцов, которыми он пытается перекрыть свою привычку. Говорит, лимонные самые дрянные. Говорит, после леденцов все горло в карамели и тяжело говорить серьезные вещи без литров слюны во рту. Через несколько дней у Чимина будет клиент, он размышляет об этом, пока моет посуду. Намджун стоит позади и мягко разминает его плечи. Затишье всегда вызывает сожаление о некоторых вещах. В свое время ты не смог взять камень и построить из него дом, который не страшился бы непогоды. Не смог взять семена, чтобы засеять почву. В свое время ты не смог создать семью, чтобы собирать ее целиком и полностью за одним большим столом. Сейчас ты неминуемо движешься к смерти. К одиночеству, в котором не сможешь разглядеть горизонт. Было время, а теперь его нет. Намджун вжимает пальцы, и Чимин думает, что хотел бы построить дом. Большой дом, где ему будет место. Где все желающие смогут найти кров и пищу. Где будет тепло и безопасно. Мысли — это ветви деревьев, листок к листку. И это все, что он смог вырастить за это время. Мыслительный сад, сухая земля, которая время от времени превращается в грязь. Построить дом. Дети. Семья. Тарелка выскальзывает из пальцев и падает в раковину с пугающим звоном. Придет время, и все обратится в пыль. Нужно будет уходить. Мы приходим в этот мир с пышным цветением, а уходим с затухающей осенью. С сожалением или без него. Намджун — это место, где никто не чувствует себя одиноким. Он внимателен и участлив, не задает лишних вопросов и оказывается в пространстве рядом, чтобы просто показать, что ты не один в этих мрачных сумерках. «Никакое количество вины не сможет изменить прошлое. Никакое количество тревоги не сможет изменить будущее». Чимин знает. Он правда знает. Он резко выключает воду, оставляя чашки недомытыми. Чертова посуда сможет это пережить. — Что-то случилось, и это сильно тревожит тебя, — констатирует Намджун; между ними дистанция в метр, неужели Чимин так сильно провонял беспокойством? — Я повздорил со своим агентом, — отмахивается Чимин, пытаясь сбежать в сторону ванной. — Возможно, я не могу помочь, но если ты хочешь поговорить, я выслушаю, — Намджун выглядит чудесно. Его глаза такие мягкие и взволнованные. Он выглядит так, словно не знает, куда деть свои руки, и потому позволяет им свисать как плетям. — Тот парень, — Чимин останавливается, — который заставил тебя оцепенеть. — Он просто дерьма кусок, здесь нечего скрывать, — тон, отрезающий ниточку, тянущуюся к продолжению разговора. Чимин кивает. Он может только согласиться за неимением большего. О «выборе» можно многое сказать. О том, что если выбираешь между чем-то и чем-то, то ты, вероятно, не хочешь ни один из вариантов. О том, что выбор — и это весьма примитивно — всегда каким-либо образом тебя характеризует. О том, что выбор — вкусовщина. О том, что выбор — прыжок через время напрямую к сожалению. Все плохо отзываются о сожалении. Вкус кислый, и это кривит твое лицо. Тебе говорят: «Что сделано, то сделано», — и это должно освободить тебя от ощущения неправильности. Ты выбрал эту жизнь в том виде, в каком она протекает сейчас. Ты выбрал этих гадких людей, и позволяешь им окружать себя. Ты выбрал свое начальство, свою страну и свою валюту. Ты выбрал эту работу, мы поняли, что тебе ничего не нравится. Сделай другой выбор. Условия позволяют. Стань другим человеком, займись реальным делом. Хватит тратить время так бездарно и так никчемно. Мама тобой не гордится. Папа тобой не гордится. Мама учила быть хорошим. Учила не переставать быть хорошим из-за плохих людей. Жалко, что мамы нет рядом, чтобы напомнить о таких простых вещах. Чувство проблемы, которую не получится решить, преследует его еще с момента, как он начал собираться. Все словно бы как обычно и вместе с тем совершенно не так. Стрелки тикают как-то громко, слюновыделение интенсивное, виски горят. Чимин чувствует себя нервным. Затылок чешется. Он старается думать, что нельзя чесаться, потому что это испортит волосы. Не портить руки помогают перчатки. Он чувствует, как потеет. И какие холодные у него стопы. Чимин думает о черных дроздах. Он никогда не видел их вживую, а картинки мало что передают о птицах, имеющих такой красивый смысл. Почти эпохальный: царственность и благородство. Они хорошо уживаются и могут загнездиться даже в горшке с цветами. Дрозды хороши в подражании звуков, к которым мы привыкли: телефонный звон, автомобильные тормоза, свист зазыва собаки. Обычно дрозды предпочитают атаковать врага, и когда это оказывается нерезультативным, они претворяются больными и делают все, чтобы увести хищника от гнезда. Сегодня придется атаковать или притворяться больным? Ушик привозит его в хороший отель. Место не вызывает подозрений. Ушик тоже не вызывает подозрений, учитывая неразговорчивость и явную усталость. Он выглядит практически как всегда. За тем исключением, что не пытается посмотреть на Чимина через зеркало заднего вида. Перед тем, как выйти из машины, Чимин спрашивает: — Тэхен ничего тебе не рассказывал? — О том, что ты учудил? — Ушик продолжает смотреть прямо перед собой. — Он давал тебе какие-то особые инструкции насчет меня? — Ты ждешь напутствий? — Ушик делает глубокий вдох. — Будет ли этот раз отличаться от тысячи, которые были до сегодняшнего дня, — это всегда зависело от тебя, не правда ли? Говорят, в гнездах черных дроздов есть камни, приносящие счастье. Может, стоит завести нескольких и проверить? Делает ли меня страх более человечным или более слабым? Предчувствие опасности делает меня более проницательным или более мнительным? Четырнадцатый этаж, восемнадцатый номер, в коридоре не слышно собственных шагов. С него снимает пальто нервный клиент, раздетый по пояс. Он предлагает бокал вина и присесть на диван. Спрашивает, как прошел день. Чимин снимает пиджак, и взгляд клиента на несколько секунд задерживается на перчатках. Затем клиент шмыгает носом и потирает веки. Легкая потливость на лбу и висках. Встревоженный вид, неспособность сосредоточиться. Он перескакивает с темы на тему, сбивается и запинается. О, Чимин знает, к кому Тэхен его отправил. — Снимаешь их для меня? — Чимин думает, он спрашивает о брюках, и потому тянется к ремню, но чужие руки его останавливают. — Нет, милый. Перчатки. Я имел в виду перчатки. — Сделать это быстро или медленно? — Чимин тянется, чтобы погладить клиента по щеке. — Зубами. — Это не ответ на мой вопрос. Тот посмеивается и вдыхает, задумывается. — Нет, я передумал, — он ставит бокал на захламленный стол. — Разденься, а перчатки оставь. Это унизительно. Как последняя гордость, да? Чимин улыбается так сладко, будто только этого и ждал. Будто это и есть его единственное желание, такое потаенное и такое обременительное, и он словно ждал, когда кто-то озвучит это за него, чтобы не было так стыдно. Понемногу, но его сердцебиение начинает учащаться. Пока он раздевается, в руках ощущается слабость хвата. Среди дроздов, думает он, есть альбиносы. Оседлые дрозды, думает он, частенько гибнут зимой. Напуганные дрозды, думает он, быстро устают и платят за это жизнью. Ты напуганный дрозд, Чимин? Его клиент обыкновенный торчок при деньгах. Он просит Чимин начертить пожирнее. Он просит присоединиться, и Чимин отказывается. — Так и знал, — клиент прокашливается, его глаза слезятся. — Поэтому немного позаботился об этом заранее. Ему нужна жвачка и сигарета. Ему не нужно, чтобы кто-то пытался залезть к нему в задницу, когда он не принял таблетку, чтобы его чертов член стоял. Все это похоже на убогую возню, но ты марафонец, и ты просто не можешь быть медленным. Тебе нужно быстро говорить, быстро действовать, быстро переваривать, чтобы попросить еще. Это дерьмо всегда действует одинаково, глупо было полагать, что ты умнее всех. А ты и не умнее, ты просто опрометчивый. Чимин выпивает еще вина и снимает перчатки, потому что ткань неприятно липнет к ладоням. Ему жарко, кожа стала чувствительной. Ему не нужно быть здесь, ему нужен кто-то, кто позаботится об этом. Кто поговорит с ним, кто не будет к нему прикасаться. Кто не подсыпет в бокал еще немного, пока он пытается решить, как вести себя дальше. Он больше не пьет. Чужой голос — маленький поганый злодей в его голове, и даже если он уйдет, положение не изменится. Он уже покрывался этой ржавчиной однажды. Он чувствует мокрый рот на своем члене. Его поднимают и ведут к постели. Его уговорят лечь, а затем похоронят заживо, если он готов умереть. У них ведь был уговор, правда? Никаких наркотиков и никакого секса без договоренности, правда? Все заканчивается так же смято, как и было в самом начале. Чимину удается выбраться из-под тела, которое так не хотело его отпускать. Он торопится к бутылке на столе и бьет ею по голове до тех пор, пока это не заставляет клиента успокоиться. Он не знает, сколько раз ударил. Он не считал. Он вытирает зад белым одеялом и натягивает брюки. Надевает пиджак и пальто. Берет то, что осталось от бутылки. Прячет это в карман пальто. Он звонит Ушику. — Почему так рано? — спрашивает тот. — Приходи в номер, бутылка, которой я его бил, вся в крови. — Твою мать, Чимин… — Я забрал ее с собой и я, блять, ухожу. Передай ублюдку, что в следующий раз я кого-нибудь зарежу, ты понял меня? Дерьмоеды проклятые, в гробу я вас всех… — Куда ты собрался? — Там все в дерьме и порошке, — Чимин заходит в лифт, — поэтому уберись, или я позвоню в полицию и попрошу их прицепиться к этому сраному сыну сраной судостроительной компании с тестом на наркотики. Начинать заново — это самая ужасная часть. Самый уродливый момент. Тебе нужно встать, собрать свои скромные пожитки и оттолкнуться от пола, на котором столько лежал без сознания. Годы трезвости, эмоциональной отчужденности, изоляции от людей, которым ты не решаешься дать шанс. Все это становится языком замкнутости, и ты довольно бегло на нем говоришь. Но даже у этого языка есть глубинные формы, к которым ты оказываешься особенно чувствителен. Начинать заново — отвратительная часть. Но у тебя больше ничего не остается. Тебе нужно вызвать такси, добраться до дома и принять душ. От тебя воняет так, что смутит абсолютно любого. Ты потеешь, тебя трясет, ты причиняешь боль даже собственному языку. Нельзя слишком сильно стискивать челюсти. Домой тоже нельзя. Нет, домой нужно. Нужно привести себя в порядок до момента, когда произойдет отток сил. Ты обязательно свалишься и будешь страдать от ухудшения настроения и аппетита. Это не навсегда. Ничего не изменится. Все на самом деле в порядке. Ты уже сопротивлялся этому. Мир вечно чем-то кишит, и иногда хочется прижаться ухом к земле. Хочется попробовать убедиться, что кишит не только в тебе. Что там, под толщей грунта и чьих-то костей, кто-то переживает все, что переживаешь ты, но только наоборот. Эпохи не являются копиями друг друга так же, как и люди. Мы определенно способны быть схожим продолжением, но не точным воспроизведением. Конечно, мы портим в попытке подчинения то, что должно оставаться вольным и беззаботным, но мы стремимся к улучшению, как любая частица в этом времени. Он не хочет домой, он хочет к Намджуну. Хочет рассказать ему обо всем с самого начала. О Юнги, об этом глупом стечении обстоятельств, о том, что Тэхен пока не может от него избавиться, но такая возможность обязательно подвернется. Он хочет рассказать ему правду, потому что сейчас — в этом поганом и вонючем состоянии — он способен это сделать. Он хочет попросить Намджуна отдать то, что он забрал у господина Кима, и разойтись с миром. Он хочет все закончить, забрать кошку и переехать в другое место. Возможно, навестить Хисуна, заняться ручным трудом или наблюдать за птицами. Он хочет убедить Хенджина уйти из этой индустрии сомнительных развлечений. Он хочет сделать так много вещей, потому что под этим дерьмом многое кажется посильным. Но он просто подъезжает к дому. Вывалившись из машины, он торопится войти в дом так, как не торопился войти в историю жизни своей матери. Когда дрянь понемногу начинает отпускать, Чимин может похвастаться только чистой задницей и чувством тревоги. Он старается концентрироваться, но глаза бегают от одного предмета к другому. Он кормит кошку, меняет лоток. Гладит ее и спрашивает, все ли у нее хорошо. Она сегодня не особо игрива и на игрушечную мышь реагирует так, словно та ей всегда была абсолютно безразлична. Он едет в бар Хосока совсем не наугад. Выглядя глупо и не в подходящей одежде, Чимин устраивается за барной стойкой. Хосок спрашивает, голоден ли он, но Чимин никак не может решить. Хосок ставит перед ним бокал пива и приносит хрустящий картофель с беконом. Чимин притрагивается к еде, когда та совсем остыла, а к алкоголю — когда тот начинает напоминать по вкусу чью-то мочу. Небанальное сравнение, если учесть, что однажды та по чистой случайности оказалась у него во рту. В баре тепло, немного влажно. Пахнет деревом и солодом. Пахнет маслом, пахнет едой. У Хосока едва находится свободная минута, чтобы остановиться и потрепать Чимина по плечу, но все в порядке. В какой-то момент сердце начинает биться ровнее, руки перестают трястись. Гул понемногу превращается в теплые волны, которые накатывают и отступают — без давления и посягательств, чтобы просто укрыть и утихомирить. Чимин съедает всю картошку и бекон, вытирает руки салфеткой и отодвигает тарелку. Он укладывает голову на сложенные на стойке руки и закрывает глаза. В таком положении слышно, как спокойно он дышит. Все в порядке. Возможно, не в порядке сегодняшний день или завтрашний. Но сейчас — другое дело. Чимин просит Хосока переночевать вместе, и Хосок соглашается. После смены он устал, но доволен проделанной работой. Чимин завидует ему: его работа проделана из рук вон плохо, он не доволен собой, не доволен обстоятельствами. Хосок принимает душ и на выходе из ванной натыкается на Чимина, который молча раскрывает руки для объятий. В этом моменте нет ничего выдающегося. Но объятие теплое, безропотное. Оно все прощает и все терпит. Оно не требует и не подавляет. Оно принимает. Хосок принимает. Когда Чимин начинает плакать, все становится еще проще. Он явно представляет собой меньше, чем то было поначалу. Он был немного крепче и относился ко всему сноснее. Что-то меняется, и он не знает, как реагировать на это верным образом. Он говорит себе, что может лучше, но на это нет сил. Он говорит себе, что он умнее, но тому нет подтверждений. Он говорит себе, что все еще может измениться, но у развития не такая динамика. Он бесконечно повторяется, пока пытается объяснить Хосоку, что происходит. Я бесконечно повторяюсь, пока пытаюсь объяснить тебе, как все происходит. — Пожалуйста, дай себе время, — тихо говорит Хосок, поглаживая Чимина по спине. — Совсем немного времени. Это все… Оно так вредит тебе, что, в конце концов, просто растопчет. Не все давление в мире можно выдержать, ты же знаешь? Если тебя не покидает ощущение, что ты опускаешься ко дну, вода тебя в итоге раздавит. — Я заставляю тебя беспокоиться, — шепчет Чимин, — и я не приношу тебе радость. — Еще будет время, — Хосок треплет его по волосам, — еще будет время, и ты будешь рад. Не нужно отдавать мне то, чего у тебя нет. Не радуй меня, не весели меня, все в порядке. Будь грустным и будь голодным, я постараюсь тебя накормить. Не разговаривай со мной, если это поможет тебе держаться, или говори не затыкаясь. В жизни всякое случается, просто будь живым. Поддерживай в себе жизнь любой ценой, с остальным можно справиться. Утром они едят вместе, и Хосок поглядывает на него краем глаза, чтобы оценить состояние. Они смотрят фильмы до обеда, перекусывают лапшой и пьют кофе. Хосок обнимает его перед уходом и просит позаботиться о витаминах. Чимин кивает и отпускает его, делая вид, что дом не станет ужасно тихим и безрадостным. Жалко, что людей нельзя уменьшить до размера брошки и прицепить на себя. Читать книгу с середины — дурная привычка, но нам нравится подглядывать. Мы смотрим в экраны чужих телефонов, смотрим в чужие записные книжки и дневники, смотрим в окна первых этажей. Нам нравится заглядывать в чужую жизнь, и это дает нам короткое чувство, что мы не одни, кто на самом деле существует в этом мире. Пока ты находишься с кем-то в его маленьком и надежном пространстве, ты совершаешь своего рода легальное вторжение, одобренное местной властью. Тебя вовлекают, тебя подключают и делают частью чьего-то распорядка. Ты становишься частью графика, пунктом из плана на день, к тебе относятся как к обязательному делу. Чимин заглядывает в книгу, которую Намджун оставляет на столе. Странное чувство предзнаменования. Чувство предопределения. Чувство непоправимости. «…серьезно затронута тема провала, неудачи. В самом деле, разве не потому повествование начинается в середине, а не с того, как ангелы планируют восстание? С того момента, когда Сатана просыпается посреди пылающего моря, весь текст — о неудаче и провале, и особенно о том, что произошло после провала». Он не бросает взгляд на название. Он проглатывает слова и ощущает, как они застревают в горле. Он пытается сглотнуть их, прокашлявшись. Он хмурится и растирает грудину. Сцепляет челюсти. Чимин чувствует себя так, словно его, дернув за волосы, опустили лицом в холодную воду. Чимин чувствует себя так, словно у него изжога. Да, переваривать преждевременное раскрытие событий непросто. Непросто понять, сколько деталей нужно добавить, чтобы «чувство» — такое странное, такое бурлящее — стало доступным для всех. Как его разжевать и проглотить, чтобы не случилось расстройства. Пронизывать, расшивать, разукрашивать. Пробираться, прокрадываться, приживаться. Хрупкость, ранимость, эфемерность. Мнительный Адам, свободная Ева, рыдающий Сатана. Десятки бессвязных лоскутов единого полотна. Намджун рассказывать о новом растении и о том, что приобретает по одному после того, как заканчивается дурной период. Он пересаживает, заботится, подкармливает. Он ухаживает. Чимин думает, ухаживание — это черта характера, которую Намджун мог приобрести, воспитываясь в хорошей семье. В достойных семьях растут достойные дети. В действительности Намджун просто пытается взрастить что-то, что подвержено времени, болезни, старению, но так, чтобы все были счастливы. Разлука и смерть — неотъемлемые элементы, и они обиваются по рукам, ногам, стеблям и ветвям, но в этом и есть ценность быть живым. Даже на короткое время. Он пытается быть счастливым подручными способами. Пока они едят, Чимин то и дело бросает взгляд в сторону окна. Случается солнечный ясный день; дерево перед тобой, некогда бросавшее громоздкую тень, сейчас теряет остатки летней блажи: все, что за прошедший сезон не погорело, теперь покрывшись ослепительным желтым, опускается на землю после порыва прохладного ветра. Постепенно оголяются ветви, острые и неказистые в своем естественном воплощении, без прикрас и чужих плодоожиданий. Все кажется более натуральным. Все кажется более мертвым. Ближе к вечеру они выпивают немного вина, но этого достаточно, чтобы Чимина начало клонить к полу. Он ложится на спину и закидывает ноги на диван, пока Намджун ложится рядом. Чимин смотрит в потолок и представляет его озером, по которому медленно расплываются опавшие листья — безмятежно и игнорируя время, которое отведено на разложение. Намджун укладывается на бок и целует Чимина в висок. Тяжело не дернуться так, будто ты все это время жил в безлюдной пещере. Возможно, все это время тебя просто ласкали мертвецы, а тут в кои-то веки теплый, наполненный до краев жизнью настоящий человек. Между ними все еще… ничего нет. — Тебя это не беспокоит? — спрашивает Чимин. — Не беспокоит, что между нами нет страсти? — А ты думаешь, мы должны вцепиться друг в друга, сшибать углы и разбрасывать одежду? — в его голосе слышна улыбка, но Чимин не хочет это проверять даже боковым зрением. — Разве так не должно быть, когда все только начинается? Намджун снова ложится на спину и подкладывает руку под голову: — Как-то раз я познакомился с парнем, и он оказался неплохим приятелем. Он может много выпить и много съесть, когда чем-то доволен. С ним у меня всегда хорошее настроение, и даже мысль, что он видел меня в дерьмовом состоянии, когда я сам себе зад подтереть не мог, его не портит. Он боязлив со своей кошкой так же, как боязлив с людьми, но это вызывает во мне тупую нежность. Ему нравятся цветы, и я чувствую, что могу доверить ему свои растения. — У тебя есть еще кто-то с кошкой? — спрашивает Чимин, и Намджун усмехается. — Определенно нет, телом и душой я верен только Крошке. — Замечательно, пусть все так и останется. — Ты никогда не даешь договорить, когда взволнован. Хосок говорил что-то подобное. Чимин знает, о ком Намджун ведет речь. Отчасти это льстит, отчасти — заставляет нервничать, и Чимин цепляется за последнее. — Я испытываю к тебе нежность, — тихо продолжает Намджун. — Мне хочется сжать тебя, прикоснуться и побыть рядом. Мне хочется рассказывать тебе о том, что нравится, и хочется слушать о том, что нравится или не нравится тебе. Я хочу утешать тебя. — Звучит так, словно мы старики в браке, живущие по разным комнатам. Ни капли химии. — Мне необязательно снимать с тебя одежду, чтобы съесть. Чимин поворачивает голову в сторону так быстро, что удивляется сам себе. — Ты флиртуешь, — он улыбается, — черт возьми, ты флиртуешь со мной. Когда Намджун начинается смеяться, Чимин забирается на него. — Скажи мне это в лицо, слабак. Намджун делает глубокий вдох, потирая лицо ладонями. Он складывает руки за головой и пытается не улыбаться с весельем, не подобающим интимности момента: — Мне необязательно снимать с тебя одежду, чтобы съесть. Чимин чувствует теплое волнение под ладонями, лежащими на груди Намджуна. Это чужое волнение, но оно так ощутимо и так привлекательно. Он кормил этого парня с ложечки, а теперь он пытается состроить из себя сердцееда. Чимин разглядывает кожу на его руках и лице. Скольким людям удавалось быть к нему так близко? Скольких людей он очаровывал? Скольким людям доверял растения? Когда тебе за тридцать, горизонт становится все более чистым и более пустым. Ты разборчив, уверен и не хочешь тратить время понапрасну. Страсти может больше и не быть, потому что она не так надежна и не так стабильна. — Даже не поцелуешь меня? — спрашивает Намджун. — Сколько раз ты использовал эту фразу, если так уверен, что после нее обязательно должен быть поцелуй? — Чимин щиплет его за щеку и снова ложится рядом. Они выпивают еще немного, прежде чем Намджуну действительно удается выжать из Чимина хоть слово о внутреннем беспокойстве, которым он давится столько дней. Чимин сжевывает много слов перед тем, как раскрыть рот и показать, что у него на языке. Он говорит, что ощущает себя овцой и рядом с ним еще толпа овец. Они все мнутся на одном месте, прижимаются друг друга, теснясь от страха перед мордой пастушьей собаки. Им неудобно и вместе они ничего из себя не представляют. Просто стадо тупоголовых овец, которые только и знают, что пастись в том месте, куда их отводят каждый божий день. — Тот мальчик, о котором ты заботишься, он тоже овца? — уточняет Намджун, и Чимин спьяну игнорирует слово «заботишься». — Да, трясется где-то неподалеку. — Хорошо, — говорит Намджун, — у меня есть теория о контексте. — И у кого ты ее украл? — Ничего я не крал, боже… — Ты говорил, что не веришь в бога… — Просто заткнись и послушай, — Намджуну приходится сесть, чтобы его положение могло придать веса собственным словам. — Ты знаешь, что у бордер-колли высокий интеллект? Они выносливы и их инстинкты настолько развиты, что это позволяет им пасти животных. Эта порода с самого начала должна была помогать пастухам, но мне нравится другое: они пасут не только животных, но и людей. Понимаешь? Возможно, тебе кажется, что ты овца, но что если ты — бордер-колли? — Ты пьян в стельку, — смеется Чимин. — Я не отрицаю, — важным тоном подмечает Намджун, — как и ты не должен отрицать тот факт, что в моих словах есть смысл. Ты смотришь на ситуацию, как овца, но повернись и посмотри на себя и того мальчика. То, что ты делаешь, — возможно, ты стережешь его. Может быть, он действительно овца, которая пасется только там, куда его водят, но есть ты, чтобы он не ушел в сторону, не отбился и не навредил себе. Контекст, Чимин. Посмотри на себя в контексте отношений с тем парнем. — Я бордер-колли? — Ты бордер-колли. Овечий супер-герой и опора прямоходящих. — Ты находишь собак сексуальными? — спрашивает Чимин. Намджун пристально смотрит на него и тихо вздыхает: — Я больше не хочу тебя есть. Серьезно. Я забираю слова назад, собирайся и проваливай. Чимин смеется так громко, что стало бы почти неловко, если бы Намджун не смеялся вместе с ним. Чимин говорит, Намджун действительно заслуживает поцелуй, и тот отвечает, что обязательно ждет его, когда Чимин закончит со своей работой по переводу стада с одного пастбища на другое. После неуклюжей борьбы между абсолютно неповоротливыми телами Чимин хватает его и целует. Это так же хорошо, как выкурить сигарету с утра. Как лечь в постель после долгого дня. Как поесть впервые за изнурительный день. Намджун знает, как помочь Чимину усесться у себя на коленях. Знает, как медленно нужно гладить не с целью завести, а со стремлением обозначить свое нахождение сплошь и рядом. Он отрывается, чтобы поцеловать Чимина в уголок губ и в щеку, и Чимин перехватывает его лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Ты такой красивый, — шепчет он. — Это просто ужасно. Но ужасна не красота Намджуна, а то, с каким взглядом он на него смотрит. Словно Чимин может соврать, но почему-то не делает это, и потому Намджуну очень хочется верить его словам. — Обещай не поперхнуться, когда представится возможность меня съесть, — говорит Чимин. — Я бы дал обещание на мизинчиках, но не могу оторвать от тебя руки. Улыбаясь, Чимин целует его в лоб, в веки, в кончик носа и подбородок. Он утыкается носом ему в щеку и думает, что сегодня все хорошо. Об остальном можно подумать завтра, потому что сегодня все хорошо. Намджун обнимает его, прижимает к себе. Такой теплый и аккуратный, такой живой и трепетный. Хочется спать с ним голышом. Чтобы прилипнуть к нему. Чтобы стать второй кожей. Чтобы никогда не мерзнуть. Чтобы не знать осень, голые ветви и голод. Намджун целует его в плечо через одежду и говорит, что если бы Чимин был настоящим псом, его кличкой было бы «Чимни». Ужасно. Персонаж из «911». Однажды ты покупаешь дом и решаешь разбить сад. Это не многое говорит о твоем возрасте и не многое говорит о твоем характере. Но ты решаешь разбить сад, и это ощущается, как попытка создать связь с чем-то, во что когда-то предстоит уйти. Ты приводишь землю в порядок, выбираешь растения и занимаешься рассадкой. Ты высаживаешь деревья, белишь столбы, если им что-то угрожает. Ты подстригаешь ветви, разводишь цветы и строишь грядки. Ты собираешь плоды. Образованная связь дает результат, и это приносит тебе утешение, ведь если ты добр к земле, она, возможно, не будет такой холодной и черствой, когда настанет твое время. Тебе в глубине души очень хочется верить, что твое мягкое отношение вернется сполна — даже если никто не дает гарантий. Наверное, это именно то, что Чимин чувствует, когда настаивает полынь и ждет Хенджина. Сад уже разбит, и он старается за ним присматривать. Старается ухаживать и поддерживать посильно. Он хочет образовать связь, хочет укрепить это хрупкое и вечно кем-то разрушаемое единение. Это действительно может показаться посредственным и детским, но, по мнению Чимина, многое детское и глупое оказывается самым искренним. Видеть, что Хенджин не теряет осанку, больше, чем просто приятно. Словно этот мальчик крепнет и наливается силой. Он много улыбается, радостно обнимает и спрашивает, где Крошка. Он с любопытством осматривает дом, в котором нечасто бывает, будто здесь за время его отсутствия все круто изменилось. Будто это болото может перестать быть болотом. Но Хенджину здесь нравится. Он говорит, тут очень тепло и много света. Говорит, здесь совсем не пахнет кошачьим дерьмом, и Чимин улыбается. Всем ли везет с детьми? Всем ли нравятся портреты, которые они через детей рисуют? — Почему так пахнет полынью? — спрашивает Хенджин. — О, — Чимин прочищает горло. — Там, откуда родом моя… мама, мыть волосы полынью — это полезная процедура, волосы становятся крепче, лучше растут и здоровее выглядят, — ощущение неловкости прилипает к кожу и красит ее в розовый. — Я подумал, что… Что, если ты не против, я мог бы… позаботиться о твоих волосах. Хенджин смотрит на него так, словно Чимин — подарок, который пришлось чертовски долго ждать: глаза широко раскрыты, между губ — слова, которые выдыхаются и вдыхаются обратно. Это нелепая просьба, Чимин понимает. Все по своей природе нелепо, но от этого не становится менее приятным. Предлагать кому-то заботу приятно, а решение о ее принятии — это не его собачье дело. Бордер-колли просто пасут овец и делают все, что в их силах. — Твоя мама делала это? — тихо спрашивает Хенджин. — Она заботилась о твоих волосах? — Конечно, — Чимин устраивает руки на столешнице позади себя, — она относилась ко мне с любовью. Хенджин, кивая как болванчик, поджимает губы и опускает глаза в пол. Он хмурится, затем улыбается — столько эмоций, которые тяжело трактовать, когда ты не в чужой голове. — Позаботься обо мне, — говорит Хенджин, — пожалуйста, позаботься обо мне. — Конечно, зубочистка, конечно. Когда прикасаешься к чьим-то волосам — это особое чувство. Ты прочесываешь их, чтобы принести облегчение. Ты треплешь по ним, чтобы поддержать. Ты гладишь их, чтобы порадовать. В них много силы и много чести, много достоинства. Прикасаться к волосам — это маленькая привилегия приближенного человека, и Чимин был ею удостоен. Он тщателен и внимателен, аккуратен и деликатен. На несколько минут внутри возникает чувство, будто мама затерялась в его собственной коже, и в ней есть нежность и трепет, которыми нужно поделиться. Мама направляет его руки, делает их мягкими и обходительными. Мама наполняет этот момент присутствием принятия и согласия. — Ты служил в армии? — спрашивает Чимин. — Отец обрезал тебе волосы? — У меня нет отца, — Хенджин говорит в нос. — Меня воспитывали женщины. И в армии я не был. — Когда придет время, — Чимин просушивает полотенцем его волосы, — позволь мне сделать это. Остричь волосы. — Да, хен, — Хенджин расправляет плечи и кивает, улыбаясь. — Это было бы здорово.