белый ритм

Переезд, признаться честно, не вызывал в Чимине восторга или предвкушения. Не вызывал ощущения, что в новом месте начнется новая жизнь. Ему было без малого страшно. Новый дом — это новые расходы, это вещи, которые снова придется подстраивать под себя, это кровать в другой стороне, на которой придется учиться спать. Ничего в переезде не обещало ему хорошего конца, но это было необходимой мерой. Он собрал крайне скромные пожитки: любовь к цветам, теплые чувства к Крошке, глубинное стремление все-таки чего-то достичь и память о родителях. Все это уместилось в пару коробок, перенос которых он осилил в один заход. Одиннадцатый этаж, коричневая дверь без номера, 52841. Внутри было хорошо. Это небольшая квартирка с крошечной ванной, кухонным уголком и широкими окнами. Здесь чистый и теплый пол, едва заметный слой пыли на книгах. Едва подсохшая земля в горшках с растениями, игрушки из детства. Пахнет клубникой и воском, пахнет стиральным порошком и свежим воздухом с открытого окна. В этом маленьком месте много света, действительно много: все ясно и четко видно, нет неосвещенных закоулков, от темноты которых не знаешь чего ожидать. Пространство кажется понятным и несложным. Человек, которому это место принадлежит, позаботился о том, чтобы все здесь было пригодно для жизни другого. На холодильнике под магнитами несколько фотографий и открыток. На фото ребенок с молочными зубами и круглолицая женщина, которая больше выглядит уставшей, чем радостной. На открытках рисунки мест, в которых почему-то не удалось побывать. Музыкальные альбомы в пленке. Некоторые книги до сих пор не прочитаны. Так много от попыток собрать и удержать, так мало от фактического проживания этими вещами. Жить чем-то, конечно, не совсем здорово, но это хорошо поддерживает желание дожить до завтрашнего дня. Ждать завтрашнего дня важно. И иногда трудно. Чимин ставит стул напротив окна — почти посередине этой квартирки — и садится. На небе так много облаков, что солнце едва через них протискивается. Но день ясный. Пока Чимин добирался сюда, его настиг дождь. Сильный ветер вывернул его зонт наизнанку и поломал спицы, так что от него пришлось избавиться. Но с приходом домой дождь прекратился, небо стало светлее и немного яснее. Его волосы все еще влажные. Он не хочет разбирать свои вещи — слишком устал. Коробки подождут, а любование — нет. Ему предстоит жить здесь, и он ждет захода солнца, чтобы посмотреть, как закат разляжется в этом доме. Потоки воздуха колышут шторы. Серые шторы с мелким рисунком в виде лепестков. Здесь высокие потолки, много мелких лампочек, так что ночью можно спать спокойно — света будет достаточно. Солнце попадает на его лицо, и приходится закрыть глаза. Чимин глубоко вздыхает. Здесь так тихо, тепло и безопасно. Будто никто его тут не найдет, не осудит и не накажет. Он как ребенок на содержании у взрослого, и ему не о чем беспокоиться, все разрешаемо. Переезд осуществляется не в прямом смысле слова. Это дрянная и простецкая метафора, но она констатирует факт: Чимин переезжает внутрь Намджуна, и тот рад его разместить. Несколько вещей происходят почти одномоментно и за короткий промежуток времени: Тэхен объявляет перемирие, господин Ким присылает видео, Намджун приглашает на свидание. Рассуждая об этом по прошествии времени, тяжело определить, о чем стоит рассказать в первую очередь. Так уж вышло, что плохие вещи откладываются в памяти лучше всего. Их функционал понятен: это определенным образом должно в дальнейшем предостеречь нас от повторения этих страшных вещей, мы должны проследовать дальше с опытом, который не позволит нам оказаться в самом эпицентре бедствия. Перемирие можно назвать таковым с натяжкой, но Тэхен прилагает максимум сил, чтобы голос оставался ровным, а позиция ясной: он не будет подвергать Чимина опасности, но и компенсировать произошедшую ситуацию он не намерен, ведь за показательную порку никогда никто не извиняется; Чимин в свою очередь в качестве протянутой оливкой ветви предлагает сведения о Хару Фудо, которые он не станет распространять. Все прекрасно понимают, что эта зыбкая и хлипкая договоренность держится на соплях и действует только до момента, пока Чимин не исчерпает свою необходимость. Но до того у Чимина есть время. И за это время ему нужно продумать пути отступления, потому что он не хочет уходить один. Теперь ему не нужно уходить в одиночестве. Видео, на котором Чонгук поглощает «лимонку», как леденцы, приходится сохранить на нескольких устройствах разом. Голос господина Кима следует за рукой, предлагающей Чонгуку еще одну таблетку, и тот тянется за ней так, словно это спасительная влага в опаленный жаром день. Голос уверенный и трезвый, интонация насмешливая, но повелительная. Чонгук похож на большого пса, с удовольствием следующего команде. За это же причитается лакомство. Господин Ким оставляет короткое сообщение: «Теперь и ты исполни мое желание». Чимин чувствует, как что-то ползет по его затылку и забирается в волосы. Оно касается его ушей и лица. Мрачное ощущение, нашептывающее, что в действительности Чимин ничего не знает о том, во что ввязался по чьей-то прихоти. И избежать последствий будет сложно. Для всех, кто участвует в этом идиотском спектакле. Чимин узнает о Джоне Клэре от Намджуна. «Подорванные привычные людям аграрные производственные отношения» сказались на сыне английской деревни самым печальным образом. Глубокая боль в сердце подвигла его к изображению деревенского пейзажа в своих стихотворениях либо находящемся в перманентной опасности, либо разрушенным до основания. Это батраческая трагедия, чувство опустошения, потеря места как лишение традиционности и закрепленности. Клэр воссоздавал пейзаж обрушенный и испорченный, потому что больше не было «ты дома», как и не было «не только ты знаешь, но и тебя знают». У Чимина было это чувство. Словно все, что он делает, — это воссоздает пейзаж, обреченный и ужасающий. Он не хотел выходить из такси, правда не хотел. Одежда неприятно ощущалась на коже, словно при движении по ней елозит наждачная бумага. Чимина подташнивало, во рту было кисло и мерзко. Челюсти, стиснутые напряжением, начинали болеть. Все это было таким отягощающим, таким неуместным. Ему хотелось домой, ему хотелось принять горячий душ. Ему хотелось забраться в теплую постель. Хотелось так много вещей, не связанных с походом в ресторан, свиданием и людьми. Но он заходит в ресторан и называет имя того, кто бронировал столик. Когда его провожают до места, он видит Намджуна, красивого, вкусно пахнущего, одетого в костюм Намджуна. Он немного взволнован и слишком улыбчив. Он говорит, что собирался принести цветы, и Чимин отвечает, что прекрасно понимает, почему их здесь нет — оба знают, в какой стране живут. Они заказывают что-то дорогое, и Чимин пытается не попросить официанта принести вино как можно быстрее. Намджун услужливо спрашивает, как прошел день, как дела у Крошки и как Чимин себя чувствует. Чимину кажется, будто внутри него что-то тикает. Оно неуемное, громоздкое и угловатое. Оно цепляет его внутренности, распихивает их, расталкивает. Оно пытается найти себе место, оно мечется и сбивает с толку. Чимин сглатывает вязкую слюну и прочищает горло. Ему кажется, что он начинает дрожать. У Намджуна чудесные глаза. Взгляд мягкий, совершенно беззлобный. Такой открытый и немного радостный. Его волосы прелестно уложены, костюм просто очаровательный. Он выглядит таким замечательным, таким живым и таким теплым. Он словно нагретая лампочка, и Чимину просто нужно правильно дышать, чтобы понять, как направить свое маленькое и никчемное тело к этому свету. Он старательно дышит и расслабляет сведенные в судороге мышцы живота. И замечает на столе крошечную конфетку «Нано Бонс», протянутую Намджуном. — Опытным путем, — говорит он, — я выяснил, что яблочные самые вкусные, а малиновые и мятные на вкус как дерьмо. Улыбка, которую выдает Чимин, самая искренняя за целые сутки. — Как много конфет ты пронес? — Двадцать в одном кармане и двадцать в другом, — Намджун хлопает себя по пиджаку. — Считай, что прихватил две пачки сигарет. Я хочу обнять тебя. Я хочу сжать тебя и вдавить в собственное тело. Хочу обожать тебя, хочу вонзить в тебя свои зубы и убедиться, что ты — настоящее золото. Я хочу держать тебя в своих руках со всей лаской и со всей нежностью. Хочу защищать тебя. Хочу спрятать. Хочу иметь все то, что ты знаешь. Хочу стать вещами, которыми ты пользуешься из привязанности. Хочу быть твоим домом, твоей землей и твоими плодами. Хочу быть твоим телом. Я хочу тебя и хочу быть тобой. Я… — Я рад тебя видеть, — говорит Чимин. — Сейчас получше? — спрашивает Намджун, имея в виду этот очевидный прилив беспокойства. Чимин кивает и убирает в карман фантик конфеты, закинутой в рот. Становится легче. Понемногу разговор начинает завязываться во множество узелков, потому что им всегда есть о чем поговорить. Когда проявляется тишина, это мгновение не ощущается печальным или тревожным. Никому не хочется выбраться из собственной кожи и завершить это недоразумение. Они расправляются с бутылкой вина и ожидают следующую, когда за спиной Намджуна Чимин замечает пару. Дорого одетую, нерасторопную пару Ким Бенчоля и его жены. Знает ли эта женщина, как он избивает других людей? Как он избивает проституток. Если знает, то чувствует ли что-то на этот счет? Почему остается с ним, когда он изменяет? Делает ли он с ней то же, что делает с остальными? Он оберегает ее? Он врет ей? Они мирно едят, пресыщенные люди. Дорогое качество — не изыск, роскошь — не шик. Они безмятежны и неторопливы. Они толком не голодны, их желудки не прилипли к позвоночнику. Они абсолютно свободны от разрухи и недоедания. Она — хорошая дочь компании своего отца. Он — хороший адвокат в своей фирме. Разве те, кто работает, как Чимин, не хорошие люди? Разве они не должны оскаливаться, когда их ломают, как засохшие ветви? Разве они не должны гореть от огня в собственной крови? Когда Бенчоль встает из-за стола, Чимин поднимается в ту же секунду. Намджун прерывается на полуслове и даже не успевает спросить, куда Чимин направляется. Это сиюминутный порыв, необдуманный шаг, посредственное решение. Он определенно раздражен, потому что глуп. Он зол, потому что поступать так бессмысленно, бестолково и абсурдно. Еще есть возможность вернуться за свой столик и соврать, что будто бы увидел знакомого. Можно стать куколкой и притвориться, что у тебя в голове ничего кроме воздуха. Он садится на место Бенчоля. — Вас он тоже бьет? — спрашивает Чимин. Ее лицо настолько безупречно, что даже тошно от отсутствия реакции. С опозданием, но она хмурится: — Простите? — Я спросил, бьет ли он вас, — Чимин поправляет пиджак. — Потому что проституток бьет и очень сильно. Она медленно вздыхает, откладывает нож в сторону и наклоняет голову вбок. — Что вам нужно? Мне заплатить за издержки? Они достаточно известная семья, и найти о них что-то в интернете не так уж и сложно: «ТСМ Тех», «Шин и Ким», «Ким Бенчоль — сторона защиты в громком деле о коррупции». — У вас милая дочурка. В каком Чухен классе? — Если бы мне давали хотя бы по десять тысяч вон всякий раз, когда кто-то приходит с угрозами, я бы сколотила еще одно состояние, — она складывает руки и кладет на них подбородок. — Я не угрожаю, ни в коем случае. Я прошу вашей помощи, — Чимин поднимается со стула и застегивает борты пиджака. — Я прошу вас держать супруга у вашей же ноги, чтобы он не совался в бордели и агентства. Я знаю, скольких он избивал и насиловал. И если он сделает это снова, я обещаю вам, я съем вашу семью сырой. Будьте благоразумны и позаботьтесь о будущем дочери. — Кому есть дело до расправы над всякой грязью? — Почему вы так уверены, что насиловал он только тех, кого покупал? — улыбается он. — Когда он ударит вас — а этот момент обязательно настанет — или вашу дочь, найдите меня. Он не даст вам развестись, так что найдите Пак Чимина, и я поделюсь с вами всем, что удастся собрать. — У вас даже ничего нет… — У вас тоже ничего не останется. В конце концов, как и говорила его мама, в большом мире большие мужчины и большие женщины, которые нуждаются в поддержке, а не в жалости. Уж тем более не в жестокости. — Уходим, — бросает Чимин, подходя к Намджуну, — как можно быстрее. Я бы хотел попросить прощения за то, что крашу наши картины серым. Я знаю, что ты стоишь ярких цветов, и знаю, что твоя жизнь должны быть богата на чувства. Мне жаль, потому что я засыпаю на подушке, набитой таблетками. Мне жаль, потому что такие, как я, стреляются на рассвете или сходят с ума весной. Но я достался тебе, или ты достался мне. Ты не позволишь мне извиниться, когда узнаешь, какой цвет мне все это время приходится скрывать. Чимин слышит, как Намджун плетется сзади. Он где-то слева, где-то на расстоянии метра от плеча. Вокруг шумят люди, машины — гудящий город, головная боль и отторжение света. Они останавливаются под светофором, и Чимин делает шаг назад, веря, что врежется в Намджуна. Притеревшись, он устраивается затылком у Намджуна на плече. — Прости, что позволил себе вмешать в наш вечер что-то извне. — Кто это был? — спрашивает Намджун, и Чимин чувствует его нос у своего виска. — Это жена ублюдка, избившего моего мальчика. — Состоялся обмен любезностями? Когда загорается зеленый, толпа трогается с места, но они так и остаются на этой чертовой стороне берега. — Я хочу думать, что она позаботится о некоторых вещах. И что не столкнется с ним в попытке защитить свою жизнь. — Он был с ней? — Само собой, — Чимин разворачивается, и они оказываются достаточно близко друг к другу, чтобы положение было компрометирующим. — Тебе нравится мятный ликер? Если да, я знаю одно место. Это вкусно. Правда. Намджун вздыхает и кивает. Чимин рассматривает его лицо, и оно не выглядит шибко довольным. Скорее это лицо смирения перед нелепыми потугами реабилитировать встречу. «Херес» можно назвать памятным местом. Юнги нравилось вишневое пиво и возможность пометать дротики. Чимину нравился ликер и тот факт, что здесь водились дилеры. В туалете всегда оставались следы порошка на бачке унитаза, а на стенах — надписи маркером или помадой. В кабинках по несколько пар ног. Здесь никому не нужно смотреть в глаза, запоминать имена или лица. Здесь никто не спрашивает, какие у тебя дальнейшие планы на вечер. Никто не интересуется твоим хобби или перспективой на жизнь. Они устраиваются на баре, и Чимин заказывает «Минтту» и вишневый «Морт Субит». Рюмка, в которой подают ликер, холодная и немного запотевшая. Ликер вязкий и липкий, цепляется за язык и зубы. Намджун морщится и запивает пивом, затем останавливается и причмокивает, пробуя сочетание вкусов. Он не привык, но ему нравится. Всегда достаточно очевидный даже для такого, как Чимин. Намджун начинает подпевать песне на фоне, а затем спрашивает: — Ты знаешь эту песню? — Чимин качает головой. — Для меня это словно госпел. Дэйв Гаан говорит, что чувствует меня, пока я веду его к Богу, к раю. Вуалированное слияние духовного и физического, осязаемого, к которому должно относиться с патетикой и уважением, потому что это то, как все мы были зачаты, понимаешь? Пение ангелов, шорох крыльев перед золотыми вратами — сквозь Вавилон и забвение. И вот мы здесь. — Выпиваем в баре, к стойке которого прилипли, — смеется Чимин. — А есть какое-то другое место, в котором ты бы хотел оказаться сейчас? — Намджун разворачивается вполоборота. Чимин почти укладывается на барную стойку, подпирая голову рукой. Намджун выглядит слишком хорошо для такого поганого места, но Чимин плох во многих вещах — особенно в тех, которые нужно организовывать со всей искренностью. Он плох в любви. Он плох в выражении привязанности. Нужно взять Намджуна за руку или погладить по щеке. Нужно сказать, что Чимин нигде не хочет находиться, но здесь довольно неплохо, потому что в этом месте много подобной ему вязкой и липучей грязи. Но он просто улыбается и не отводит взгляд. — Я был бы доволен даже встрече в чертовой библиотеке, где нет ни одной интересной мне книги, если мы будем рядом. — Звучит ужасно, — Намджун выпивает ликер и кривится, — сладко. Оглядываясь на прошлое, Чимин не предпринимал попыток вступать в отношения. Когда те все-таки случались, это нередко ощущалось костюмом не по размеру. Стремление изобразить кого-то, кто лучше бы подходил для тех или иных отношений, неминуемо приводило его к скуке и лжи. Он мог сымитировать практически любое чувство и любой любящий взгляд. Он разыгрывал комедию, чтобы привлекать, а затем исполнял трагедию, когда время расставания наступало на пятки. Неотвратимый конец всему всегда следовал за ним, поэтому допускать мысль, что Намджун может стать человеком, который его исцелит, посредственно и опрометчиво. Но у Намджуна такие чудесные глаза. Такая чудесная жестикуляция, когда он рассуждает о том, на что люди не обращают внимание. Он придает значимость даже пыли, ведь та когда-то тоже была частью какого-то человека. Чимин склонен совершать одну и ту же ошибку, например, разочаровывать того, кто надеется, что чувства между ними достаточно сильны, чтобы пережить любую бурю. — Иногда ты выглядишь так, будто скучаешь по чему-то, — говорит Намджун. Чимин пожимает плечами: — У меня нет ничего своего, чтобы по этому скучать. — Вся твоя жизнь до этого момента — разве она не была твоей? — Будь она моей, я бы все переиграл. — И каков бы был план? Чимин вздыхает: этот вопрос заставляет его сесть напротив еще одной версии себя, чтобы быть с ней честным. Как много изменений он бы внес? И как эти изменения сказались бы на всем, что окружает его сейчас? — Я бы перестал быть таким обтекаемым, знаешь. Я бы хотел быть неудобным. Хотел бы быть громким, большим и заметным. Весомым и способным менять что-то к лучшему. Я бы позаботился о женщинах, которых довелось встретить. Я бы не встречался с мужчинами, которым нравится брить меня, потому что так я больше похож на маленького мальчика. Я, — приходится сглотнуть этот чертов ком в горле, — я бы хотел навестить дядю. Хотел бы рассказать ему о многих вещах, хотел бы поделиться, как что-то пережил. Я бы хотел создать место, где такие люди, как я, смогут работать безопасно и без угрозы для жизни. — Эй, — Намджун наклоняется ближе, — план амбициозный, но почему он кажется тебе невыполнимым? — Как-то раз я услышал, что секс-индустрия — это не женщины, которые продают себя мужчинам. Это всегда мужчины, которые продают женщин другим мужчинам. Намджун, я и есть мужчина, понимаешь? И все мои действия будут ужасным продолжением этой тенденции. Это не то, что я могу в корне изменить. Предложения будут поступать соразмерно имеющемуся на рынке спросу. Иногда это становится доступным способом заработать большие деньги за короткое время, а затем ты оглядываешься и понимаешь, что не можешь выбраться. Ты отбиваешься и пытаешься, но ничего не получается. — Ты же знаешь, что сейчас бывшим секс-работникам оказывается медицинская помощь? Профессиональное обучение, экономическая независимость, реабилитация — все могут получить это. — Да, нам могут помочь сменить род деятельности, нанять переводчика и купить обратный билет. Но между начальной точкой и конечной есть мост, который некоторым не перейти. — Ты бы хотел помочь им перейти? — Да, — голос Чимина, кажется, никогда не был таким уверенным, а убеждение — твердым. — Я хочу защитить их, увести, если они действительно этого хотят. — Разве сначала не нужно пройти этот путь самому? — Чимин не успевает ответить, как Намджун продолжает: — Прости, это было грубо. Чертовски грубо. Мне жаль. Неужели в его глазах Чимин выглядит человеком, стоящим извинений? Стоящим времени, терпения и такой обходительности? Все это выглядит так, будто Чимин сидит в крошечной клетушке, а Намджун, свободный и добрый, находится прямо перед ним и не пытается вытащить его, но хочет разобраться, почему Чимин не выбирается. Что мешает ему выйти, ведь там так тесно, и все эти прутья впиваются в его тело, мешая какому бы то ни было росту. — Я хочу домой, — говорит Чимин. — К тебе домой. Вероятно, Намджун должен задавать больше вопросов, но он так часто просто следует за Чимином, словно тот всегда протягивает руку, чтобы за нее схватиться. Намджун везет его домой и не противится, когда его прижимают к стене. Он не противится, когда его целуют, когда шарятся по его одетому телу, обыскивая. Чимин ищет хоть что-нибудь, что поможет ему почувствовать возбуждение. Хоть что-то. Наверное, хватило бы и самой маленькой искорки, крохотного порыва страсти. Он опускается на колени, падает на них, потому что это единственная возможность извиниться за то, что он не может быть полноценным, не может завершить эту картину, не в силах быть тем, что нужно другому. Он расстегивает ремень, и Намджун хватает его за руки. Хватка крепкая, руки холодные. Чимин чувствует, что Намджун возбужден. И ему хочется окунуться в холодное море. Утопиться. Так ему хотя бы не будет стыдно выразить это противное, склизкое чувство несостоятельности. Он жалкий, ущербный; он — один сплошной изъян. Дефективная аномалия среди самодостаточных мужчин. — Черт, — Намджун неловко опускается на колени, — не нужно этого. Не сегодня. Его дыхание немного сбито. Если постараться, можно услышать, как гулко бьется его сердце. Чимину хочется плакать. Намджун растирает его предплечья, целует в лоб и понемногу начинает дышать ровнее. — Ты не хочешь этого, — шепчет он. — Потому что ты понял, что у меня не стоит? — тихо спрашивает Чимин, потому что стыдно говорить о подобных вещах во всеуслышание. Чимин отползает к противоположной стене и прижимает колени ближе к себе. Его грудина горит, потому что гордость, которую пришлось сглотнуть, застряла где-то и причиняет боль. Что вообще делает его мужчиной? Его лицо, его тело, его слова и его действия — что делает его мужчиной? Остается ли он мужчиной, если его гениталии дисфункциональны? Чимин говорит, что ему приходится принимать таблетку, если нужно с кем-то переспать. Говорит, одна прямо сейчас в его кармане. — Ты обследовался? — Намджун и сам садится в ту же позу, что и Чимин. — Да, — Чимин прочищает горло, — это… психогенная дисфункция. Не стойкая. — Это пройдет, если?.. — Если я не буду находиться в постоянном страхе и стрессе. — Или если ты не будешь в депрессии, — констатирующий тон всегда самый худший: он острый, безапелляционный, яростный. Это не акт нападения, не косвенная угроза, не удар под дых. Намджун не пытается ему навредить, не пытается оскорбить или задеть. Но ощущение упрека призрачно нависает над Чимином и придавливает его к полу. Он опускает глаза и признается, что планировал их первый секс: он бы ждал Намджуна здесь, дома, прямо на столе — вместо ужина, — одетый в его костюм. В тот, что не по размеру. Намджун качает головой, когда видит выдавленную Чимином улыбку. Он может сказать все, что угодно. Может сказать, что это необязательно, что он не будет ни к чему принуждать, что они могут обойтись и без этого, и все это будет самой белой ложью из всех возможных видов лжи как таковой. Чимин не поверит ни единому слову, потому что в действительности это никак не касается Намджуна, его слов и его отношения. — Я не думал, что мне так сильно понравится кто-то после всего мной перенесенного, — говорит Намджун. — Ты нравишься мне и я хочу грезить тобой, но если я заставляю тебя бояться, то давай остановимся, пока все не закрутилось еще сильнее. Если я пугаю тебя, если я загоняю тебя в тупик и заставляю переживать, то, поверь, я не хотел. По моей вине все так форсировано, я не должен был торопить события. — Нужно ли мне бросить перчатку тому, кто так тебя ранил? — это заставляет Намджуна едва заметно улыбнуться. — Я не осмелюсь о таком просить. — И не нужно просить. Просто позволь, — Чимин выпрямляет ноги и садится удобнее. — Я думал об этом, когда все кончилось. Представлял, как размажу его по стенке всем тем, что удалось на него собрать. Я фантазировал, как отдаю этого придурка на растерзание его же брату вместе с теми документами, которые я припрятал. Которые я исправил ради него. Это гребанное мошенничество, и мы совершили преступление. Мы оба. Если бы его брат узнал о подлоге документов, Сокджин не дожил бы до следующего дня. Как странно, когда чье-то имя может выбить из тебя воздух. Чимин чувствует, как его рот приоткрывается, как нечто подкатывает к горлу, и это «нечто» почти походит на ликование, на упоение, на радость. Господин Ким. Ощущение покалывания в кончиках пальцев — так быстро движется кровь. Господин Ким Сокджин хочет сраные документы, чтобы брат не схватил его за задницу. Все так просто и так прозаично: Намджун всего лишь спрятал документы, доказывающие корпоративное мошенничество. — Он угрожал тебе? — Нет, но так я чувствую себя защищенным. А вот он, вероятно, чувствует себя как на иголках, — Намджун улыбается. — Заставлять кого-то нервничать так приятно. Может ли Намджун представить, в какие игры с ним играют подо всей этой тенью? Может ли Чимин взять на себя возможность уничтожить кого-то настолько большого? — Если тебя будут преследовать, — говорит Чимин, — ты можешь спрятаться у меня дома. Пароль тот же, что и на твоей двери. Намджун посмеивается: — Мой пароль — это название саундтрека к фильму «Начало». За исключением девятки. — Цифры так тебя впечатляют? — Ты не представляешь, насколько, — Намджун поднимается и протягивает Чимину руку, — я покажу. Чимин никогда не думал о разнице между цифрами и числами, когда Намджун начинает ее объяснять, пока ищет книгу на полке в своем кабинете. Он говорит, что цифра — это символ, с помощью которого можно обозначить число, когда как число — это всегда величина количественная или порядковая. Числа можно перечислять до бесконечности, и все они состоят из цифр. Намджун дает Чимину «К югу от границы, на запад от солнца». Чимин открывает ее и видит исписанные карандашом страницы: все в цифрах, в числах, у каждой буквы и слога свое обозначение. Чимин не успевает рассмотреть их все, когда Намджун говорит: — Как из десяти цифр складываются всевозможные числа, так и из конечного набора букв складывается бесконечное множество слов. Цифры — это буквы, а числа — это слова, понимаешь? Чимин пролистывает страницы и замечает, что вся книга — абсолютно каждый ее чертов фрагмент — состоит из чисел. Он переписал ее, практически шифруя содержание. — Ты сумасшедший, — очарованно говорит Чимин. — Впоследствии я проделывал это множество раз, пока не запомнил. Теперь я могу сказать что угодно, но другим языком. Это же, — Намджун выглядит так, будто ему вдруг стало неловко, — здорово… Разве нет? Чимин находит стикер, на котором написано «52841» и «5283». Он спрашивает о последних цифрах, и Намджун улыбается: — Как-то раз я наткнулся на сериал о водителе такси, это было так забавно, потому что его номер — «5283», когда моим паролем за маленьким исключением были практически такие же цифры. Я удивился. — Этот язык может запомнить любой или только кто-то вроде тебя? — Чимин непроизвольно прижимает книгу к себе. Я научусь говорить на твоем языке. Пусть это будет долго, медленно и с акцентом, но я попробую справиться. Я буду говорить как ты, буду думать о том же, что беспокоит и тебя. Я вывалю твои переживания на наш стол и разделаю их так, что не останется ни пуха, ни пера. Мои руки будут испачканы, но я смогу накормить тебя. Я буду уважать твою пищу и твою культуру. Я буду показывать принадлежность. Я стану музыкальным инструментом, на котором играли поколения до тебя. Следовать зову сердца дорого обходится, но, возможно, и я окажусь не без гроша. Намджун подходит так близко, что можно ощутить, как от него пахнет. Он кладет руки на талию Чимина и сжимает пальцы. Целует его в кончик носа, берет лицо в ладони и целует в губы. И этот поцелуй оказывается одним из самых приятных за последнее время, потому что Намджун не пытается вторгнуться в чужой рот, не пытается исследовать его. Он просто прикасается — так осторожно и мягко, словно это первый раз, когда они целуются, и ему нужно быть до неприличия обходительным. Из Чимина вырывается короткий вздох, потому что подобные поцелуи для него всегда дороги. Кто-то не пытается ворваться в него, не пытается завоевать его как территорию, на которой можно отстроить свое королевство. Чимин прижимает Намджуна к себе и упирается лбом в его. — Я тоже не знаю, как быть мужчиной, — шепчет Намджун, — поэтому я пытаюсь быть простым человеком. Пытаюсь быть честным перед собой и другими, стараюсь уделять внимание своему комфорту и давать время разуму на восстановление. Я хочу прожить жизнь будучи собой. Поэтому, — Намджун берет Чимина за подбородок и поднимает его голову, чтобы посмотреть в глаза, — не будь ни мужчиной, ни женщиной, пока не понимаешь, что из себя представляешь. Будь собой, потому что ты, как и любое другое семя, не знаешь, куда ветер тебя занесет. А когда удастся оказаться в земле, ты прорастешь сквозь грязь и темноту, потому что для того, чтобы окрепнуть, тебе понадобится свет. Все неминуемо стремится к жизни, Чимин, мы учимся и прощаем, чтобы цветы могли распуститься снова. — Как ты говоришь со мной… — Ты обожаешь это, — Намджун улыбается, — я помню. А теперь, возможно… ты хотел бы переодеться? Ты можешь выбрать любой костюм. И быть любым ты тоже можешь. Ты можешь помогать, можешь созидать, можешь воодушевлять и вдохновлять, держать за руку и вести через мост. Если никто не делал этого до тебя, будь первым. Не уповай ни на кого кроме себя и продолжай вести. Приложи столько сил, сколько может дать твое тело. Расти сам и поддерживай рост других. Со временем это даст плоды, и старания не будут напрасными. Реки не будут отравлены вечно, последнее дерево до сих пор не срублено, и твой гроб не готов. Пока в твоей кроне можно вить гнезда, ничего не кончено. Позволь птицам быть, позволь жизни быть. Напейся солнцем, подготовься к зиме и переживи. Ты можешь все пережить. Ты можешь все переждать. Переживи это, пока оно не пережевало тебя, дитя. Когда Чимин раскрывает шкаф, его омывает запахом сухого парфюма. Он обнюхивает ткани, пока не находит ту, что пахнет сильнее всех: наверное, Намджун носил этот пиджак не так давно. Свои вещи он бросает на пол так, словно это кожа, от которой давно нужно было избавиться. Ему не хочется больше прикасаться к этой одежде, не хочется выстирать ее, чтобы затем надеть снова. Он хочет сжечь ее, как и все свои вещи, как свой дом, как себя самого. Сжечь всю эту грязь, отмыться и идти дальше. Вещи Намджуна ему велики, но никогда еще Чимину не было так удобно. Он будто ребенок, и перед ним костюм на вырост — перспектива взрослого человека, в которого он вырастит, когда придет время. Когда настанет золотой час. Он возвращается в кабинет и застает Намджуна сидящим на полу с коробкой в руках. Намджун говорит, что ждал возможности вручить подарок, но все как-то забывалось. — Сейчас самое время, — говорит он, когда Чимин подходит ближе. В коробке обувь. Новая, дорогая и начищенная. Намджун вытаскивает ботинок и тянется к ноге Чимина. Он помогает обуться, застегивает молнии и позволяет Чимину поставить ногу к себе на бедро. — Каблук сантиметров семь, так что ходить будет несложно, — он оглаживает нос ботинка и поднимает голову. — Я подумал, что ты мог бы поставить их рядом с мамиными. Когда он поднимается с колен, они оказываются одного роста. Чтобы с кем-то поравняться, нужно, оказывается, так мало. Семь сантиметров, костюм с плеча, и ты уже можешь смотреть прямо в глаза без того, чтобы постоянно задирать голову и оказывать сопротивление. Мы одной крови, потому что мы люди. В нас ни меньше, ни больше, и сделаны мы из одной и той же плоти. Мы живем в одном мире, и над нами одно небо, те же звезды под смогом. Мы болеем одинаково, виним себя схоже и голодаем равно. Мы в одной паре. Мы тождественны. Реки не будут отравлены вечно, последнее дерево до сих пор не срублено, и твой гроб не готов. Переживи это. Переживи всех господинов и госпожей. Возвращайся к земле, на которой ты построишь дом. Убей тех, кто угрожает ему. Убей их всех, потому что только с яростью ты сможешь защитить свою семью. — Я буду оберегать все это, — тихо говорит Чимин. — Я буду оберегать тебя. Намджун неловко захватывает его мизинец своим: — Тогда давай попробуем.