Холодные камни

Стрелки на циферблате медленно перемещались с одной цифры на другую, пока эти движения сопровождал неприятный, но характерный звук. Мягкое кресло, что было нацелено вызвать у людей комфорт, только сильнее напрягало, заставляя вжаться в него, как в спасительный круг. Руки настолько сильно сжимали подлокотники, что пальцы начинали болеть. Напротив только шумно выдыхает Андрей, смотря на то, как сильно Горшенёву не нравилось находиться в светлом, но неуютном для него кабинете. Психолог складывает руки на стол, а после тянется к органайзеру, чтобы взять ручку, которая тут же упала с неприятным звуком. Следом же Князев достал небольшой блокнот, в котором, по закону всех стереотипных фильмов, будет вести записи. — Ну, что же, — начинает молодой человек, убирая тёмные волосы назад. — Михаил Юрьевич, расскажите, что вас тревожит? Ваш брат мне ничего толком и не говорил. Михаил откидывает голову назад, прикрывая карие глаза. Сглатывает собственную вязкую слюну и пытается собраться с мыслями. Наверное, стоит принять эту помощь? Хотя бы ради Алексея, а не самого себя. Стучит пальцами по собственному колену, а после резко садится прямо. Он, казалось, сверлил взглядом своего психолога, пытаясь понять, стоят ли его неприятные воспоминания этого всего. Говорить не хотелось от слова совсем. Хотелось подняться и уйти, предварительно послав психолога на три веселые буквы, пусть Андрей и ничего плохого, на данный момент, не сделал. Не давит на больное, к батарее не привязывает и не светит фонариком в глаза, чтоб добиться ответа. — Откройте окно, пожалуйста. У вас тут слишком душно, — разрывает тишину моряк, пока Князев решил выполнить чужую просьбу. Теперь было отчетливо слышно, как дождь создает свою симфонию. Но приступать к тяжелому разговору Горшенёв не спешит. Рассматривает шкаф с книгами, что стоял сзади рабочего стола Андрея. Разглядывает неприятный интерьер, выполненный в пастельной цветовой гамме, чтобы глаза пациентов не бегали из одного угла в другой. Делает всё, чтобы оттянуть этот разговор. А Князев, кажется, и сам не против такого. Ну или понимает, что Мише нужно время, чтоб вновь начать ковырять незатянувшуюся рану. — Моя дочь убила себя, — выдает слишком неожиданно, пока брови сводит к переносице. Складывает руки в замок и наклоняется чуть вперед. Слезы выступили на глаза, но Горшенёв наклоняет голову, чтоб его эмоций и чувств никто не видел. — Как давно это произошло? — Три года назад, — прикусывает нижнюю губу до крови, лишь бы не заплакать. С самого раннего возраста, в силу времени, когда Михаил родился, он слышал, что для мальчиков слёзы являются признаком слабости. С тех пор он всегда старался их сдерживать, давая волю эмоциям, только когда его никто не сможет увидеть. Единственный раз, когда Горшенёв плакал на людях, это были похороны, воспоминания о которых всплыли сейчас в голове. Перед Михаилом черный лакированный гроб, который с минуты на минуты должны были начать заколачивать гвоздями. В нём его юная дочь Александра. Её кожа совершенно бледная и холодная. Тонкие руки сложены на груди, как это было по каким-то глупым правилам похорон. Сама же она одета в белоснежное платье, чем-то напоминающее свадебное. Такой была воля Ольги. Длинные и шелковистые волосы дочери были разложены на подушке. И смотреть на это было чертовски больно. Последнее, что запомнилось, это как заколоченный гроб пытались аккуратно положить в могилу. А всё, что было после похорон, забылось и затерялось где-то в тумане. Александра Горшенёва больше никогда не придёт домой, не обнимет родителей, не споёт никаких песен. Мужчина шмыгает громко носом, пока Андрей достает из стола бумажные платки. Михаил поднимает голову на рядом стоящего Князева, который смотрел с какой-то жалостью. Тот дрожащими руками берет чертовы платки, вытирает на щеках горькие слезы, а после отводит взгляд в сторону окна, пока психолог садится на своё место. — Михаил, дайте волю своим чувствам. Вы можете плакать, кричать, злиться, но не держите ничего в себе. Ваша ситуация сложная и тяжелая, а то, что вы сковываете себя, только усугубляет ситуацию, — садится Андрей за стол, делая какие-то записи в блокноте. — Я не могу, — сухо отвечает Горшенёв, сжимая в руках платок. — Скажите честно, как вы пытаетесь справиться с горем? — Пью. Моряк прикрывает глаза. Слова Андрея пролетают мимо ушей, а Горшенёв даже не пытается его слушать. Он чувствует прикосновения к своим плечам. Теплые, нежные, они моментом заставляют расслабиться. До момента, когда Михаил не осознает, что такие же прикосновения принадлежали его дочери.