Бурные воды и тихие гавани капитана Рез'окуна.

      Джоса торопливо несёт безвольное тело своего капитана. Не красиво, не героически. Быстро. Молча. Все его инстинкты вопят о беззащитной спине и занятых руках. Вряд-ли они посмеют, но… Бережёного и Лоа оберегают!       Воин пыхтит сквозь зубы — фарракиец невысок для своего народа, полукровка. Сухой и жилистый. Тонкокостный. Боец на дальних дистанциях, метатель. По сравнению с ним, Тай выше и шире в плечах. Мышцы налиты работой на судне и абордажными схватками. И сейчас весь этот вес обмяк и навалился на щуплого бойца. Тай что-то тихо бормочет в плечо. Слов не разобрать. Ладонь машинально цепляется за ткань безрукавки на груди Джосы и обнимает за шею. Коридор качается, будто и сам пьяный. Фонарь у кубрика дышит тусклым светом. Наконец-то!       Джоса ногой отталкивает парусиновую занавесь и буквально вваливается внутрь со своей ношей. Ткань сухо шуршит скользя в сторону, пропуская. Пустые гамаки тихо покачиваются гроздьями диковинных плодов. Почти все обитатели кубрика абордажников наверху. Почти. В полумраке три силуэта сразу приподнимаются. Ки’мури садится первым. Цепко оглядывает вошедшего и моментально выскальзывает из гамака.       -Кэп?! Что стряслось? — Без паники. Без крика. Сразу по делу.       Джоса сгружает свою ношу на ближайший сундук и сам выдыхает, опираясь рукой о столб и придерживая Тая за плечи.       -Жив. Перебрал. Да не только…       Тай вдруг вздрагивает, жалобно стонет, шарит рукой и нащупав Джосу затихает. Пальцы вцепляются в проклепанный железом ремень фарракийца. Голова падает на грудь. Снова короткая отключка.       -Ранен? — подхватывает с другой стороны за плечи охотник. Помогая держать, Ки’мури вдруг замирает на долю секунды. Запахи знакомы — пары рома, пот, выделанная кожа, немного масел для волос. И что-то ещё. Чужое. Тяжёлое.       -Нет. Другое…       Тай икает. Сжимает губы и снова тихо стонет, рефлекторно стараясь зажать себе рот. Плохо? Будь тихим и пережди… Не выдавай себя. Слабость в джунглях всегда пахнет смертью…       Ки’мури считывает это сразу — Тай не соображает, он на рефлексах. Видит как знобит их «маленького кэпа». Он не лекарь, но опыт говорит что это уже не просто «перебрал». Это отравление. Слишком много рома в этом слишком измотанном теле. И было бы неплохо…       -Ведро, — коротко бросает Ки’мури.       Один из разведчиков, Зак’сари, уже тянет из-под гамака старое жестяное.       -Кэп… Малыш? Слышишь меня? — склоняется над безвольно покачивающимся Таем, охотник. Тот пытается разлепить глаза, неловко ворочается. Судно даёт крен, и Тай начинает сползать с сундука.       -Нее, так не пойдет! Держи его… — Ки’мури подхватывает плечи, не давая соскользнуть на пол. Таща наверх.       -За пояс давай…              Джоса хватает за талию и они вдвоем, пыхтя, водворяют капитана на место.       -Держишь? — Ки’мури, тянет к себе ведро. Слегка похлопывает Тая по щекам, — Кэп. Очнись. Давай-ка…       Тай открывает глаза. Мутный взгляд с трудом останавливается на лице соплеменника и его тут же сгибает пополам. «Мальчишка» пытается удержать спину прямой. Пытается дышать носом. Медленно. Глубоко. Не выходит. Горячий ком подступает к горлу, мешает дышать, обжигает глотку.       Ки’мури уже держит ведро у его лица.       -Не терпи, — спокойно говорит он. Не приказ. Инструкция. — Страви…       Тай мотает головой. Слабо. Почти незаметно. Нет… Воин не сдается. Воин терпит. Пальцы белеют на ремне Джосы. Он почти рычит сквозь зубы, сдерживая волну. А охотник… Охотник ухмыляется. В этот момент Ки’мури видит главное. Страх. Он видит, как у «маленького» кэпа расширяются зрачки. Как взгляд бегает загнанным зверьком, ища выход. Как плечи напряжены, будто его сейчас будут бить. Он не боится боли. Он боится… неизвестности и что его увидят — таким. Не капитаном. Не темным охотником. Не соратником и супругом его морского вождя… А слабым. Жалким. Не способным к сопротивлению.       Все поняв, Ки’мури чуть склоняет голову. Голос становится ниже, мягче.       -Эй. Смотри на меня.       Тай не сразу, но переводит взгляд. В глазах мутно. И там — чистая паника. Его тело, снова не его…       -Ты не в джунглях, — тихо говорит охотник. — Никто не учует тебя, чтобы понять, слаб ли ты.       Это попадает. Тай моргает. Секунды уходит на обработку сказанного. Увидев что завладел вниманием, Ки’мури продолжает:       -Мы свои. Не бойся. Не борись. Ты лишь траванулся — спусти яд…       Плечи Тая дрожат сильнее. Он с трудом сглатывает. Ошибка. Его снова скручивает в отчаянном спазме, и теперь он уже не успевает зажать рот. Джоса одной рукой перехватывает его крепче, второй подхватывает косы на затылок и не отстраняется. Даже когда часть рома оказывается на его ступне.       -Вот же… — бурчит он. — Кэп, да в тебе ж один ром. Чего держишься?       Тай слышит только одно слово. «Держишься.» Он и правда держится. За иллюзию контроля. За лицо. За образ. За то, чтобы не быть «маленьким».       Ки’мури, придерживая за подбородок, аккуратно вытирает ему рот тряпицей.       -Послушай, — говорит он уже совсем тихо. — Хищник иногда блюёт. Если съел падаль. Это не делает его слабым.       Глаза Тая медленно фокусируются…       -Я… не ел падаль… — слабо протестует он.       -Нет. Ты пил яд. Не заедая, — спокойно отвечает Ки. — И твое тело, умнее твоей гордости.       -Верно, кэп. Воину как раз подобает блевать, ежели яд в крови. Иначе дурак. Иначе — ослабнет и умрет… — поддерживает Джоса, кладя ладонь на спину «мальчишки».       Устало кивнув, Тай снова сгибается. На этот раз без борьбы. Тело выбрасывает остатки алкоголя, после чего он обмякает сильнее. Дрожь становится мелкой, холодной. Вроде бы легче, но… Теперь его трясёт уже не от желудка. От осознания. Он сидит, привалившись к Джосе. Воняет ромом. Слаб. Бесполезен. Не стоит на ногах. Его держат. Воин бы не позволил…       -Ну всё. Теперь точно легче будет, — с облегчением выдыхает Джоса, глядя на поникшие в облегчении уши своего капитана.       Следопыт же смотрит внимательнее. И видит, как Тай не поднимает глаза. Как он старается не встречаться взглядом. Как пальцы медленно сползают с ремня Джосы, будто он собирается отстраниться. Вот оно. Не стыд. Страх быть меньше.       Ки’мури касается его подбородка и чуть поднимает лицо.       -Слушай внимательно, маленький кэп. Когда ты идёшь первым на абордаж — ты воин. Когда тебя держат, чтобы ты не упал — ты всё ещё воин. Просто временно без опоры. Так бывает.       Тай смотрит. Долго. Пытается понять.       -Я… не слабый? — это не вопрос о мышцах, это о его месте в мире.       Ки усмехается уголком губ, тычет пальцем в лоб Тай’джина.       -Ты вот здесь — мелкий, упрямый и дурной. Но не слабый. И никогда не был… Неа, кэп. А ром… Коварная штука. Осторожнее с этим…       Джоса фыркает:       -И тяжёлый. О-о-очень тяжёлый…       Это неожиданно разряжает воздух. Тай хрипло выдыхает. Почти смешок. Почти. Дрожь постепенно становится просто усталостью. И медленно наваливается другое. Не паника. Не отрицание. Измотанность. Он медленно опускает голову на плечо Джосы и тихо шепчет:       -Не уходи…       -Никогда и никуда, кэп.       Они пытаются уложить Тая в гамак и он дважды вываливается, барахтаясь в попытке устроиться поудобнее. Тело ещё не держит равновесие.       В итоге, Ки’мури коротко кивает Джосе:       -Давай-ка с ним. Иначе свалится. И не выпускай его никуда.       Потом тише, почти себе:       -Ох пацан… А утром, ты снова будешь нашим кэпом.              Сам едва не вылетев от очередного крена, Джоса ругается себе под нос и осторожно ложится. Один из разведчиков, Таки’джи, помогает — держит. Гамак скрипит. Раскачивается. Тай едва не падает сверху, но его удерживает Ки’мури. Помогает аккуратно перевалиться через край и устроиться сбоку. Джоса приобнимает за талию и инстинктивно сгибает колено, что б уравновесить норовистую кровать. Немного повозившись и вздохнув, Тай наконец затихает. Еще минута, и он уже спит тихо посапывая. Через две — закидывает на Джосу ногу. Руку. Лбом утыкается в плечо. Как привык. Как с мужем. Ладонь машинально обхватывает кончик собственного бивня, что б не поранить. Джоса это замечает, на секунду замирает и тихо:       -Дурак ты, кэп…       Спустя склянку кубрике темно и тихо. Лениво покачивается сетка с двумя телами в ней. Тай уже провалился в глубокий сон, но все ещё цепляется за реальность пальцами, крепко держась за Джосу. Нога — поперек бедер. Рука через грудь. По-детски открыто и беззащитно.       Ки’мури, решив что выждали достаточно и Тай внезапно не проснется, садится в гамак рядом, смотрит на Джосу поверх плеча Тая. На соседних — устраиваются разведчики.       -Дак, чё там…       -Заткнись, Таки.       Ки’мури молчит. Нюхает воздух. И морщится.       -Его трогали, — говорит он. Не вопрос. Утверждение.       Джоса замирает.       -Да.       Ки’мури наклоняется ближе. Приоткрыв рот, втягивает воздух через ноздри. И его лицо меняется.       -Четверо, — тихо. — Двое пили больше. Один с пряностями. Один почти трезвый. И… похоть. Слово выплёвывается, как кость.       Джоса сжимает челюсть и отвечает не сразу. Собирает мысли. Его рука чуть крепче сжимает талию Тая, откликаясь на воспоминания.       -Да. Четверо зандаларов. Не простые. Не матросы. Почти довели до своей каюты. Они не просто трогали, — наконец цедит он.       Ки’мури не моргает.       -А чего?       Воин морщится, как будто проглатывает осколок.       -Лили грязь. Что он — прихоть их командира. Что «жена на рейд». Что диковинная цацка при их капитане. Что не всамделишный супруг и что мы его все… имели. Что он — наша «девка». А мы, дикий сброд и нас можно презирать… и что если станет жарко, нас спишут первыми.       Охотник не двигается, лишь прищуриваются золотистые глаза. Разведчики молчат, превратившись в два неподвижных, темных силуэта. Только глаза загораются злым, тусклым пламенем. Опустившаяся тишина становится плотной, почти осязаемой. Ки’мури опускает взгляд на спящего Тая. Пальцы «мальчишки» всё ещё сжимают бивень, защищая от себя своего же защитника.       Ки’мури резко поднимает взгляд.       -Он что-то понял? — спрашивает Ки.       -Нет. Не понимал он. Ни черта. Он еле ногами перебирал, а они были дружелюбны. Не хватали, обращались — «красивый», играли с косами. Только перед каютой устроили проверку, не будет ли орать. Он не орал, думал — они свои, они восхищаются…       В гамаке Тай тихо шевелится. Нога сильнее прижимается к бедру Джосы. Вздох. Дрожь. Старший охотник медленно выдыхает, с кивком принимая поданный Таки’джи шерстяной плащ и накрывает им лежащих.       -Они метили, — говорит он. — Это не флирт. Они метили как своё…       Разведчики в тени перестают дышать.       -Он воняет ими, — добавляет Ки’мури. — Сильно.       Это хуже, чем «девка». Хуже, чем «подстилка». Запах — это факт. Это — почти добрались… Джоса тихо отвечает:       -Они к двери его тянули… Закинули руки на шею одному. Кэп еле стоял, ну и ухватился… А они сразу — вот, обнимает мол. Невтерпеж. Громко. Что б все слышали. Хотели, чтоб в каюту сам шагнул. Чтоб в голос сказал «да». И чтоб я первый врезал. Тогда бы орали, что ревнивый дикарь и шлюху свою не делю. Что кэп их хотел. А я — отбивать полез… Я взял одного за печень. Остальные сразу стали осторожными. Красиво забаили…       Ки’мури кривиться и коротко кивает       -Политика…       Слово соскальзывает с губ склизкое, как дохлая рыбина. Пауза.       Ки’мури молчит. Думает. Меняется не резко, он просто становится неподвижным, как тигр перед броском.       -Кто.       Джоса перечисляет. Сухо. Кратко. Кто говорил. Кто смеялся. Кто трогал руками. В голосе нет крика. Только ледяной хруст.       Старший охотник медленно выдыхает, раскладывая полученную информацию так и эдак.       -Это не просто пьянка, Джоса.       -Я знаю.       -Это проверка. Утремся ли мы…       -Пусть рыпнутся…       -Они забыли, кто идёт первым на чужую палубу, — тихо говорит один из бойцов.       Ки’мури резко поворачивает голову.       -Верно Таки. И не вспомнят, если Ру’тендо не узнает. Он скажет что делать. Остальным пока знать не надо. Ясно? Ки’тани тем более. Берсерка нам не хватает… — Слова падают тяжело, как камни в воду. Потом он добавляет, уже почти для себя:       -Если это останется без ответа, завтра будут проверять на прочность уже нас. Открыто.       Он снова смотрит на Тая. На то, как тот во сне заботливо прикрывает бивень ладонью. Он даже не понимает, какие слова на него сегодня вылили…              -Его надо мыть. Волосы, — тихо говорит он. — И этим займется капитан. Это и его вина… Он допустил. Они протянули лапы на его личное… Это как за рукоять его клинка на поясе ухватиться.       Один из разведчиков тихо шепчет:              -«Девка» значит…       Корсары со значением кивают и переглядываются. Такое не забывается… Сейчас в кубрике стоит запах не только чужаков, это ещё и запах оскорбления ватаги. И последний — гораздо сильнее.       -Зовём Ру. Немедленно. Пока ватага не почуяла. Такие узлы нельзя оставлять на ночь. Пока они мягкие, их можно распутать. К утру, они станут дубленым канатом. — решение приходит быстро, без колебаний. В голосе Ки’мури нет злобы или паники. Есть только холодная точность хищника стратега. Потому что если остальные вернутся с палубы и втянут воздух… Будет уже не разговор. Будет зачистка виновных. А может и не только их…       Джоса осторожно высвобождает руку из-под Тая — отлежал. Тот тихо ворчит во сне, возится, но не просыпается. Перекидывает руку на плечо. Вздыхает.       -Думаешь… Ру не взорвётся?       Ки’мури смотрит на него долго.       -Взрыв — это когда не знают. Ру’тендо должен знать. Вожак не может принимать решения вслепую. Он сейчас вместо кэпа… Пока…       Он на мгновение касается плеча Тая, почти невесомо.       -Если это политика, её решает Ру. Если это оскорбление брака — это к капитану. Если это презрение к абордажникам — это уже к нам.       Он поднимает взгляд.       -Но первым услышать должен он. Он скажет что делать… Ру должен увидеть его таким. Когда он придёт, ты повторишь всё. Слова дословно. Где стояли. Кто держал. Как смотрели.       Джоса кивает.       -И ещё, — добавляет охотник. — Скажи, что Тай не понял. Это важно. Тогда это не скандал из-за танцев или флирта. Это — попытка воспользоваться. Поиметь беспомощного. У нас так — не заведено…       Джоса опять кивает. Он согласен. Это уже не пьяная выходка — это покушение на честь обоих капитанов и их, собственные жизни.       -Таки’джи, метнись-ка за Ру. И скажи ему, что речь не только о танце…       Коротко кивнув, воин неслышно выскальзывает из кубрика ватаги. Джоса понимает о чем речь. О волосах. О словах «расходник». О том, что кто-то попытался сделать их командира развлечением на ночь. В отсеке остаются взрослые и тихое дыхание «мальчишки», который просто хотел чтобы им гордились…       Едва слышно поскрипывает гамак. Где-то далеко ещё доносится глухой гул гулянки. Темноту кубрика рассеивает лишь маленький каганец, прибитый к одной из опор верхней палубы. Впрочем, троллям с их ночным зрением это нисколько не мешает. Тай провалился в сон так глубоко, что Джоса осторожно проверяет пульс на шее. Ему кажется, что темный охотник не дышит. Ки’мури сидит рядом. Не касается. Не мешает качанию. Просто присутствует. После решения позвать вожака тишина меняет вкус — не обида, не злость. Холодный учёт. Ки’мури уже считает. Не имена. Веса. Связи. Чьи люди. Чьи голоса громче остальных. Кто будет отрицать. Кто будет сваливать на ром.       В кубрике никто не шевелится. Ки смотрит на спящего Тая и думает: «Ты хотел доказать… Ты хотел осветить ночь и зачерпнул угли… Ты осветил, малыш. Но и поджёг округу…» Чуткое ухо следопыта улавливает знакомые легкие, почти неслышные шаги в коридоре. Ру’тендо.       Едва всколыхнувшаяся занавесь пропускает вожака. Ру’тендо не входит — он появляется. Ни одного лишнего движения. Каганец выхватывает его силуэт. Высокий. Спокойный. Собранный. Вожак замирает. Смотрит. Вдыхает. Основные запахи знакомы: соль, дерево, смола, запахи тел стаи. Из необычного — рвота и ром. Свежая кровь. И… что-то ещё.       Вожак делает несколько шагов и вдыхает опять. Чужое. И не просто чужое. Сладковатое. Мускусно-пряное. Нагретое телами. Запах самца. И не одного… Его взгляд медленно опускается на гамак. Там — их капитан. Тай’джин спит, по детски свободно облапив Джосу. Нога через бёдра. Рука поперёк груди. Аквамариновые косы блестя бусинами рассыпались по плечам, смешавшись с смоляными прядями фарракийца. Бивень прикрыт ладонью. И над этим всем — запах.       Ру делает шаг ближе. Не торопясь. Присматривается. Во взгляде нет раздражения. Есть… понимание. Слишком глубокий сон. Слишком расслабленные пальцы. Слишком по-детски прижатый лоб. Он склоняется чуть ниже. К волосам. Втягивает воздух…       Глаза вожака опасно сощуриваются, а уши коротко, раздражённо прядут — вот значит как… Джоса не преувеличил. Ничуть.       Ру’тендо выпрямляется, делает несколько вздохов что бы прочистить голову. Взгляд тяжёлый, но спокойный. Ни вспышки. Ни ярости. Он слишком давно старпом, что бы позволить себе бурю эмоций. Только самообладание и расчёт. Только так они вырулят из того урагана, в который завел их дерзкий «маленький кэп».       Ки’мури освобождает гамак и Ру присаживается. Охотник отходит и устраивается неподалеку. Он свое дело сделал. Сейчас главный — Ру’тендо. Ему решать.       Ру’тендо начинает спокойно.       — Таки’джи я оставил приглядеть за палубой. Пусть погуляют. Нечего тут им сейчас… Зак’сари — в коридор. Ничего нового ты тут не услышишь, а чужие уши нам без надобности. И так, бьюсь об заклад, слухи уже пошли…       Разведчик молча кивает, машинально проверяет касанием кинжал на поясе и выскальзывает, занимая пост по ту сторону занавески. Со стороны кажется что он просто присел покурить трубочку, что б не дымить в кубрике, но попробуй зайти…       Наконец вожак останавливает взгляд на гамаке. Фарракиец бледноват, губы сжаты, но держит себя спокойно и с достоинством. Он в своем праве. Он — защищал своего капитана.       -Выкладывай, — говорит Ру тихо. Не вопрос — команда. Он уже знает, что случилось серьёзное.       Джоса начинает. Коротко. Чётко. По порядку.       Четверо. При слове «четверо», воздух в кубрике густеет.              Кто больше всех упражнялся в остроумии.       Кто смеялся       Кто где стоял.       Кто играл с волосами.       Кто лез за пояс.       Кто сказал «девка».       И наконец, кто обнимал, выдавая полуобморок за согласие.              Ру не перебивает. Ни разу. Только один раз уточняет:       — Кто первый? За волосы…       Кивок. Это записано.       -Он понял?       -Нет. Ему было плохо…       Это тоже записано.       Ру снова смотрит на спящего. На то, как Тай во сне тихо сглатывает. Как чуть дёргается плечо. Снова глубоко вдыхает. Да, вот оно — один почти не трогал. Его запах совсем слабый. Два хорошо пьяных, один почти трезвый. И похоть. Свежая. Не выветрившаяся. Его ноздри едва заметно расширяются.       -Метили, — произносит он. Не спрашивает. Утверждает.       -Да. Играли с косами. Тай думал что им восхищаются… Они спрашивали кто дарил бусины. Тай сказал правду — не помнит. Это ведь было до… Спросили кто заплетал, Тай сказал — Ки’тани. Они перевернули это как подарки за ночь. Будто он…       Пауза.       Ру’тендо опускает взгляд на косы Тая, рассыпавшиеся по плечу Джосы. Пальцы мальчишки до сих пор цепляются за шнуровку на грубой ткани. Не за оружие. Не за клинок. За защитника. За взрослого. И это режет сильнее, чем слова.       Он выдыхает — медленно. В глазах не вспыхивает огонь. Они темнеют. Как море перед штормом. В кубрике никто не двигается.       -Один точно проверял границы, — тихо замечает он. — Не его. Наши.       Ки’мури слегка наклоняет голову. Согласен.       -Кровь?       -Не моя. Натекла на руку. Пришлось немного подрезать…       Когда звучит это, Ру медленно поднимает глаза.       -Ты взял заложника?       -Да. Их было четверо…       -Правильно.       Никакой бравады. Только оценка тактики. Вожак поднимается и проходит ближе. Становится так, чтобы видеть лицо Тая.       -Они бы прикрылись им, — тихо говорит Джоса. — Он уже не соображал, висел у одного на шее. Я не мог метать клинки.       Вожак кивает. Он уже видел такие ситуации. Когда одно лишнее движение или вдох могут стать последними для того, кого защищаешь. Ру смотрит испытующе:       — Ты долго был рядом?       -Да.       -Почему?       Вопрос без обвинения. Просто факт.       -Тай не противился. Шел сам. Не звал на помощь. Они смеялись, поначалу были учтивы… Я не знал… Боялся что ошибусь и начну распрю зазря. Он ведь нам запретил… — пытается объяснить Джоса. — Но когда они осмелели перед каютой, когда закинули руки и начали хватать… Когда руку под пояс. Лапали тело. И они хотели, что бы он сам сказал что не против. Тогда я…       Ру поднимает ладонь. Достаточно. Он понимает — они все просчитались.       -Я тоже думал, что статус защитит, — говорит он тихо. — Муж капитана. Темный охотник. Командир абордажа.       Он качает головой едва заметно.       -Нет. Для них он был красивым трофеем. Каприз капитана, колдун, пиратская «девка».       Эти слова звучит холодно. Он смотрит на Ки’мури.       -Это знак.       Ки кивает.       -Трещина.       -Да.       Но дальше… дальше звучит то, что меняет всё. Джоса описывает как Тай уже почти плывёт, просит лечь, не понимает, что его раздевают не из веселья.              -А ещё, они говорили, что свои. Что прикроют.       На этом пальцы вожака сжимаются. «Свои. Племя.» Для «маленького кэпа» это не слова. Это закон мироздания. Свой не ломает. Свой не берёт силой. Свой не унижает. Если свой трогает, значит можно. Значит безопасно. Значит правильно. И именно этим они воспользовались.              Ру’тендо на секунду сжимает губы.       -Это хуже, чем пьяная похоть, — говорит он тихо. — они сознательно… Ему внушили безопасность. Они не просто тронули мужа капитана. Они полезли в понятие «свой». А это хуже, чем в штаны. Когда свой рядом — это безопасность и открытая спина, сон.       Он приседает рядом с гамаком на корточки. Натягивает на плечо Тая сползший плащ. Тот чуть шевелится. Что-то бормочет, но не просыпается. Только мелко дрожит. В кубрике становится холоднее.       -Если бы он понял, — добавляет он, — он бы бился до смерти. Даже против четверых.       Это правда. Тай яркий, порывистый, прямой. В честной угрозе — он зверь. Но тут… Ру медленно проводит взглядом по волосам Тая. По той самой гриве, которая для капитана — не просто украшение.       Ки’мури молчит. Он понимает масштаб.              -Джоса, — тихо продолжает Ру, — если бы ты не вмешался?       Тишина.       -Они бы его… И утром не молчали бы. Ославили бы на весь корабль… Ему нечего бы было сказать…       Ру’тендо закрывает глаза на секунду. Когда открывает, там уже не просто старпом. Там стратег.       -Это не просто пьяная придурь… Это проверка власти. Если мы спустим это, завтра они будут трогать любого младшего. Под видом братства.       Он поднимается.       -Капитан должен знать всё. Особенно про «своих».              Ру молчит несколько секунд. Слышно только дыхание спящего Тая и лёгкое поскрипывание канатов.       -Сейчас я буду говорить с Рез’окуном, — говорит он наконец. — Не как с супругом. Не как оскорблённый. Как старпом и союзник.       Он снова смотрит на Тая. Но ещё я хочу, чтобы капитан увидел его.       -В таком виде? — тихо спрашивает Джоса.       -Да.       В голосе Ру’тендо появляется сталь.       -Пусть он сам решит, каков будет ответ. Это его муж. Его честь. Его корабль.       Он осторожно касается края гамака. Не Тая. Просто каната.       -И ещё, — добавляет он тише. — Никто из наших не ответит силой. Пока не будет моего приказа. Мы не расходник. И не игрушка для чужих союзов. Я не позволю…       Он делает шаг назад.       -И если они думают, что могут тронуть нашего кэпа и свалить это на него и на ром… им придётся научится думать иначе.       В его голосе нет ярости. Есть мрачное обещание. Он задерживается ещё на мгновение, глядя на спящего. Сейчас перед ним нет капитана. Есть доверчивый мальчишка, которого разметили как добычу. И это хуже — чем оскорбление.       -Я просчитался, — говорит он негромко. — Я решил, что он в безопасности. Что уже немного разобрался и понял…       Ки отвечает тихо:       -Он разобрался. Но иногда не понимает…       Ру кивает.       -Тогда мы будем держать его, когда он не понимает.       Ру задерживает взгляд. Отступает.       -Пока не трогать. Если проснётся — сразу ко мне.       Ки’мури кивает.       -Ты к капитану?       -Да. И ещё… — Его голос становится ниже.       -Ватага не должна учуять, — это уже не просьба. Это приказ. Он подходит ближе к гамаку и осторожно касается плеча Тая. Не будит. Просто проверяет температуру кожи. Дыхание. Реакцию. Тай тихо мычит и сильнее прижимается к Джосе.       -Если кто-то из наших втянет это раньше чем я вернусь … держите.       Не «пробуйте». Не «постарайтесь». Просто — держите.       Он отодвигает занавесь и выходит. Шаги ровные. Деловые. Будто решает вопрос снабжения.       Но внутри него уже выстроена схема: четверо зандаларов, один ранен, возможный дипломатический пожар, оскорблённая ватага, капитан, который ещё не знает. И главное — запах на волосах его командира.       Ру идёт к каюте капитана… Снаружи море качает корабль. Внутри качается гамак. Коридор качается вместе с кораблём. Доски палубы под босыми ступнями ещё тёплые от дневного солнца, но воздух уже ночной — густой, с привкусом рома и морской соли.       Вожак идёт ровно. Не быстро. Не медленно. Старпом не бегает. Бегущий старпом — это тревога. А тревогу он поднимать не собирается. Пока.       Он считает. Их двадцать пять. Зандаларов больше. Намного. Схлестнуться — значит утонуть в собственной гордости и крови. Им не выстоять. Но и проглотить — значит стать кормом. Перед дверью каюты он не задерживается. Стучит один раз. Коротко. По-деловому.       Внутри тихо. Потом голос:       -Входи.

***

      Капитанская каюта освещена лишь одиноким фонарём, покачивающимся над столом. В углах притаилась уютная, дремотная темнота. Рез’окун не в постели. Он сидит, но стол перед ним девственно пуст. Локти на столешнице, ладони сцеплены, на них — подбородок. Взгляд спокойный, но слишком неподвижный, задумчивый.       Капитан смотрит, но перед внутренним взором не карты, не лоции, не утренняя вылазка. Перед глазами — летящие косы и перезвон бусин в них. Тай уже танцевал для него. Тот единственный раз, в их каюте. В шутку обвешанный трофейным золотом. «То есть, если мне нужно будет золотишко, я иду к тебе и танцую?» — блестят озорные янтарные глаза. Сползшая на один глаз диадема… Сейчас Рез’окун может сравнить и видит, какой тот танец был осторожный, будто Тай пробовал огонь пальцем. Рез’окун помнит его слишком хорошо. Тогда он был восхищен и не замечал, что в движениях темного охотника была скованность. Тень старой боли, ловко спрятанная под веселой болтовней и нарочитой легкостью.       Сегодня — не было тени. Сегодня он был свободен и горел. Не для толпы. Для него. Это капитан знает точно. Каждый поворот бедра, каждый изгиб позвоночника — это был вызов не матросам. Это было «смотри». Это было «я твой». Это было «видишь, как я могу?» И да… это было неприлично. По зандаларским меркам — так и оскорбительно. Такое показывают в спальне. Или за деньги. Но когда Тай скользнул на колени… Когда косы упали на его плечо… Когда он смотрел глаза в глаза— не вызывающе, а жадно, проверяя реакцию… Он чуть не потерял голову при всех. Следы от собственных пальцев до сих пор у него на колене…       Он сумел обуздать себя. Он понимал как это выглядит для его соплеменников, и с уверенным лицом терпел их шокированные взгляды. Потому что понимал: если надавит — получит взрыв. Тай мстил миру. За непрошенное взрослое тело. За утреннюю встряску. За проигрыш Уне. За панику в норе. За собственную беспомощность. За какую-то лучшую и известную всем и не известную ему, версию себя. Он сражался не с капитаном. Он бил судьбу. И Рез’окун это видел.       И любовался.       И злился.              И гордился.       И хотел забрать его с палубы от жадных взглядов, закрыть дверь на засов, упасть с ним в их «гнездо» и утешать. Ведь его «малыш» ни в чем не виноват. Это он не уберег…       Не уберег. И сейчас снова с треском проиграл в обоих смыслах… Не остановил. И не защитил от взглядов и пересудов. Тай снова, упрямо оттолкнувшись от него, собрал себя в кулак и пошел навстречу неизведанному миру. Воевать. Сам. Как всегда… А он теперь сидит и перебирает события дня как чётки. Действие за действием, как бусину за бусиной. Что было ошибкой? Где он должен был вмешаться? Если бы он оборвал танец — команда увидела бы его мелочным ревнивцем, а Тай ощетинился еще больше. Если бы не оборвал — увидела бы его уступчивость сумасбродствам супруга. Он выбрал уступчивость, жалея своего «мальчишку». И теперь не знает, во что это ему обойдется…       Капитан не спит. Он ждет Тая и боится. Боится, потому что чувствует — что-то случилось или случится… Гулянка затихает, но ещё тлеет. Смех, обрывок песни, глухой стук ножа о мишень… Ни ругани, ни драки, ни шума. Лишь тонкий, неприятный флер в воздухе. Об этом ему твердит инстинкт капитана и мужа. Все еще не окончено… И вот — шаги в коридоре. Стук. «Входи». На пороге Ру’тендо. Один. И Рез’окун уже знает, его ожидание окончилось, что что-то произошло. Настало время платы, потому как обычно ночью, старпом союзников на огонек не заглядывает.      

***

             Ру закрывает дверь. Не запирает. Но проверяет, чтобы она легла плотно. Он заметил, как капитан сначала посмотрел на него, а потом — с ожиданием, в темноту коридора за его спиной. Но — тщетно, Тая там нет… Испытывая лёгкое, горделивое удовлетворение — да, Тай с ними, со своими, — вожак делает несколько шагов к столу, и свет фонаря падает на него сбоку, не полностью освещая лицо. Как впрочем и все сегодня…       Пауза.       -Тай цел. Палуба под контролем, — начинает он отчёт. — Таки’джи держит гулянку. Зак’сари в коридоре. Лишних ушей не будет…       Рез’окун кивает, стараясь не выдать напряжения. Все правильно. Но отчего такие меры? Почему Ру отмечает что Тай — цел? Капитан ждёт сути. Ру’тендо не тянет.       -Четверо твоих увели Тая.       Тишина. Лишь ладони медленно и плотно ложатся на полированное дерево столешницы.       -Увели? Куда? — голос ровный. Слишком ровный.       -Хотели в каюту одного из них. Офицерскую. Почти получилось…       «Почти» — повисает между ними тяжелым якорем.       -Зачем?..       -Развлечься. Развлечение началось ещё в коридоре, поэтому боец и смог вмешаться. Зовут — Джоса. Фарраки.             Ру не добавляет ничего лишнего. Он не будет подбрасывать эмоций. Он приносит факты.       -Тая били?       -Нет.              -Ранили?       -Нет.       -Принуждали?       -Не прямо…       Капитан медленно выдыхает, пальцы чуть подрагивают и снова ложатся неподвижно. Что ж, этого он и боялся… Тай был слишком открыт сегодня. Слишком ярко сиял. Слишком многих привлек. И слишком не понимал что делает…       -Что?! Точнее. Какие развлечения? Что Тай хотел и что ему предложили?       И вот здесь старпом поднимает взгляд. Не вызывающе. Но твёрдо. Пересказ сухой, лишь суть. Джоса услышал разговоры на палубе — пьяную просьбу о приватном танце. Тай не совсем понял о чем просили и отказал, сославшись на усталость. Наглеца обсмеяли свои же, он отвалил и вроде бы все и ничего… Но боец всё же решил незаметно проводить своего кэпа. И вот тут — четверка. Сначала шутки, потом проверка — завуалированные оскорбления. Тай не понимает подтекста, ему хуже, он хочет лечь. И тут ему предлагают. У них. В теплой чистой постели. С ними. Вода, чай, ром… Заботливые руки. Поддержка и направление. Перед каютой — снова проверка. Его руки забрасывают на шею одному из них, Тай хватается что б не упасть, в пародии на объятие. Остальные уже шарят по телу, в волосах, под поясом. Не будет ли сопротивления. Его нет. «Маленький кэп» не чувствует угрозы. Он уже вообще мало что чувствует. Когда разночтений в намерениях не остаётся, вмешивается Джоса. Старый Тай’джин запретил ватаге нарываться и затевать склоки с зандалари под страхом смерти, но…       -Его мяли как девку в подворотне… Джоса не мог позволить…       Пауза становится плотной. Почти физической. Рез’окун чуть подаётся вперёд, неосознанно сцепляя пальцы, иначе — будут кулаки.              -Точнее.              -Перебирали косы. Бусины. Смеялись, что он не помнит откуда они. Оглаживали тело. Говорили что такие как он бросают якорь на каждом причале. Про то, что он для вас — «морская жена» на рейд. Забава. Что второй капитан — ничто. Что все корсары распутны и кэп даёт своим, а раз они тоже свои — то имеют право… Слово «свои» он произносит медленно.       Глаза Рез’окуна темнеют. Не вспышка. Глубина.       -Тай понял?       -Нет. Он шёл сам, обнимал за шею, не противился. Он еле стоял. Ему было уже дурно и он просто хотел лечь. Так и говорил. А они играли в дружбу. В «своих». До каюты.       Переплетенные пальцы капитана белеют. Ру продолжает спокойно:        -Ему было слишком плохо. Тогда Джоса и вмешался. Взял одного на нож. Загнал их в каюту и забрал кэпа. Отнес к нам…       -Раненые?       -Один. Шкуру только попортили. Не смертельно.       Капитан медленно встаёт. Ладони так же на столе.       -Почему ты не забрал его раньше? Раз он был слишком пьян?       Это не обвинение. Это проверка. И Ру не отводит взгляда.       -Потому что я просчитался. Я думал — статус защитит. Муж капитана. Тёмный охотник. Командир абордажа. Я решил, что им хватит ума… Как и ты.       Он делает шаг ближе.       -И ты просчитался...       Сказано спокойно. Без укора. Воздух становится тяжелее. Рез’окун отвечает не сразу, тяжело.       -Я начал утром.       -Да.              -Я хотел, чтобы он сам остановился. Дал ему пространство… А он пошёл дальше. И мои решили, что это игра для них. Он их спровоцировал.       Ру смотрит прямо.       -Пьяным танцем?       -Не пьяным. Злым. Горячим. Для моих такой танец либо в спальне, либо за деньги. Он танцевал на моих коленях перед всей палубой. И бросал вызов. Ты видел его взгляд? Их лица?       -Видел. Но это лишь танец. Не мятеж. А желанность — не преступление.       -Нет. Но повод… Они увидели, что я не остановил. Что я терпел. Для них это выглядело слабостью. Или как позволение…       Вожак молчит. Он понимает логику. Не принимает, но понимает.       Рез’окун продолжает:       -Я мог его схватить. Сдёрнуть. Показать власть и увести в каюту. Но он уже был на взводе. После утра. После Уны. После Грани. После испуга, что он испугал нас… Он танцевал не для них. Он бил мир. Меня. Себя.       И тише:       -Он мстил.       И это звучит без осуждения. Как диагноз.       -За что? — спокойно спрашивает Ру’тендо, тоже опираясь на стол. Глядя через него на капитана.       -За то, что его швырнули без памяти в чужую жизнь. За то, что он потерял всех, кого помнит. За то, что он теперь — главарь и вождь, хоть он и не знает как это и что делать. За то, что я его тряс. За то, что он проиграл в бою. За страх, который не может переварить. За всё… Если бы я его тогда прижал, он бы взорвался. Прямо там. Перед всеми. Понимаешь?.. И я выбрал — уступить…       Тишина густая, как смола. Ру наконец говорит:       -Они использовали слово «свои».       Глаза капитана сощуриваются.       -Это хуже всего. Они решили, что если мой муж публично так себя ведёт, значит мне плевать. Что можно проверить. Что он взрослый — и отвечает как взрослый.       Ру отвечает жёстко:       -Он не взрослый.       -Я знаю…       И в этом «я знаю» столько вины и боли, что воздух становится тяжёлым.       -Но они не знают. И не должны знать. Я поставил его наравне. Дал статус. Дал место. Значит отвечаю за то, как его принимают. Я думал выиграю ему место и время...       -И проиграл. — без оправданий. Просто факт.       -Да…       Ру’тендо смягчается.       -Но ты не обязан знать наперёд. Я тоже не… Я думал что за бортом опаснее, чем на судне…       -Обязан, — спокойно отвечает Рез’окун. — Я капитан. А он — мой супруг.       -Я не защищаю их, — добавляет он. — Они перешли черту. Но если я накажу только их, не обозначив его долю, я совру.       Ру качает головой.       -Его доля — детская глупость. Их доля — попытка изнасилования.       -Согласен.        Ру внимательно смотрит.       -Ты будешь говорить с ним?       Рез’окун медленно кивает.       -Да. Не как судья. Как муж.       И тише:       -И объясню, что такой танец на глазах у всех — это вызов. И не каждый поймёт его как шалость. Что свобода быть собой — это не отсутствие последствий.       Ру медленно кивает и после паузы, с неловкой ухмылкой добавляет:       -Он не догадался закусывать… Его стошнило, стало легче и он сейчас спит. Как привык. С Джосой.       Уголок рта капитана дергается. Не улыбка. Боль.       -Я знаю, как он спит… — и в этом столько нежности, что спор заканчивается сам.       Ру вздыхает и подводит итог:       -Мы оба просчитались.       -Да.       -Они думали, что мягкость — равно слабость.       -Они ошиблись.       -Он думал, что вызов — игра.       -Он тоже ошибся.       -Да.       -Он понял, ЧТО с ним хотели сделать?       -Нет.              Наивный… Капитан прикрывает глаза на секунду.       -Он будет помнить? — тихо.       -Не знаю… Частично… Запах. Слова. Возможно вспомнит не сразу. Он доверяет «своим». Для него это закон племени.       Рез’окун медленно выдыхает.       -Я сам объясню ему, — говорит он.       Ру кивает и говорит дальше, уже твёрже:       -Нас двадцать пять. Остальные — твои. Мы не ищем резни. Мы работаем честно. Как договорились. Но сегодня оскорбили не только нашего кэпа. Оскорбили наш союз. Нашу ватагу. И твою власть. Если ещё раз нас решат «проверить», мы будем отвечать. И тогда цифры не спасут. Ни нас. Ни вас.       Капитан смотрит прямо.       -Ты угрожаешь?       -Нет. Я констатирую…       Тишина. Потом Рез’окун кивает.       -Ты прав. Я разберусь. Лично. До рассвета никто из ваших не тронет моих. И мои не тронут ваших. Разведчики идут как запланировали. Лоа плевать на наши дрязги — мы должны откупиться. Это — превыше всего. Иначе погибнем все. Утром я соберу этих четверых… Посмотрим что они скажут.       Он делает паузу.       -А сейчас, я пойду к нему.       Ру чуть склоняет голову. Не подчинение. Признание.       -Он крепко спит. И воняет ими.       Капитан морщится едва заметно.       -Я знаю. Я уберу…       Ру отступает к двери.       -Мы часть команды, Рез’окун. Не гости. Не трофей. Мы дерёмся за корабль так же, как твои.       Капитан отвечает тихо:       -Я знаю. И именно поэтому это не останется без ответа. И… спасибо.       Тишина. Они стоят друг напротив друга. Не враги. Два командира.       Вожак выходит так же ровно, как вошёл. А Рез’окун остаётся на минуту один. Гасит фонарь, подходит и распахивает окно. Замирает, глядя на яркие звезды, под которыми так ярко танцевал его Тай. Прикрывает глаза и глубоко дышит. Пусть свежий бриз выдует из него зверя. Пусть злость выгорит. Пусть Тай ее не почует.       Сегодня — они оба были правы. И оба — нет…