Глава 7
11 декабря 2021 г., 06:50
Сшивши свой мир из печальнейшей ткани
И поселив в нём море любви,
Украсить пришлось полотно́ всё слезами
И болью присыпать, как тогда разорви.
И создал я мир на сером поло́тне,
А краски уж слишком я тусклые взял;
В нём тьма поселилась, заполнив поло́тно,
И солнечный луч не проникал.
Мой мир… Был придуман не мною,
Не мной спроектирован,
И даже построен не мною.
Декор весь не мой и здания тоже,
Лишь люди добавлены мной.
Его я заполнил:
Друзьями, родными людьми.
И сшивши все нити мира серющего,
Ошибку я понял свою.
Я страх испытал и ненависть тоже,
Мне боль причинили, разорвав все полотна.
Ведь люди меня не любили,
А смерти желали, порвав все холсты.
И люди, что жили во мне,
Разбиться мне помогли.
Обрыв я тот помню
И помню полёт:
Прекрасное чувство.
И вот — эпилог…
Сборник стихотворений: «Внутренний мир»
Vasterion Sommelier
— Здравствуй, Ви, — произнёс кто-то в тёмной комнате. — Кто ты? — поинтересовалась девушка, обернувшись на сто восемьдесят градусов. Вдруг из-за спины появились руки, что обхватили её талию. — Неужто не признала своего недавнего послушника? — голос начал дрожать. — Никогда в жизни не уверую в это. — Прости, но… — не успела договорить она, как тут же оказалась на самом краю обрыва Лайв. Ветер подхватил её волосы, начиная заплетать их в узелки. — Неужели ты запамятовала? — с горечью спросил кто-то. — Мы так хорошо провели время на этом обрыве, — густой туман начал ползти меж деревьев, что находились внизу. Он исходил откуда-то из глубины, из самой чащи леса. — Нет. Но ты кто? Скажи мне, вдруг вспомню. — Я, миледи, Эрриот. Эрриот Тан, — горечь сменилась надеждой, что исходила с края обрыва, да и голос начал исходить оттуда, но, обернувшись, девушка ничего не увидела. Она подошла к самому обрыву так близко, что, сделав ещё один шаг, рухнет в самый низ. — Могу ли я попросить сделать всего один шажочек? Доверься моему томному зову, — шептал голос. Интуитивно, девушка сделала шаг. Ветер подхватил её, и, воспарив, она полетела куда-то вдаль, к самому центру леса. — Я пришёл сказать вам множество благоприятных слов, но у меня мало времени. Главные произнесу сейчас. Ваш покорный слуга сообщает о том, что его заставляют откланяться, — голос звучал очень странно, словно человек, что всё это говорил, растворился в пространстве. Звук исходил отовсюду, он не был объёмным, отчего у девушки начала кружиться голова. — Чего? В смысле? — Меня понуждают хлороформировать, — сказал Эрриот. — Ты не можешь сам это сделать? — Мне неохота. — Ну, думаю, не в первый раз уже. — Не совсем так, как вы вразумили себе, мисс Виолетта. Это сновидение уже прекращается, так что мне стоит попрощаться. — Хороших сновидений, — пожелала она ему и выдавила из себя сладкую, аж до рвотного позыва улыбку. — О моя королева, коль Вы так считаете. Я приму этот дар с радостью на своём лице. Прозвенел звонок будильника. Взяв телефон в руки, она перевела его на пять минут, но вздремнуть ей не удалось: мысли в её голове не давали сомкнуть глаз. Этот сон… Часть его стёрлась из её памяти. Она помнила голос, место, но не помнила c кем говорила и о чём, будто сама память запрещала вспоминать, словно сам разум твердил ей о том, что этого лучше не знать, этот человек был опасен для неё. Её бросало в дрожь от каждого отрывистого воспоминания того сна. Она точно знала, что это всё не просто так. И от этого становилось ещё хуже. Кошки скреблись на её душе, но ничего поделать девушка не могла. — Слышали, девочки, ходят слухи, будто парень из первого «Д» хотел покончить жизнь самоубийством, — разносилось по всей школе. — Это вроде тот парень, которого все ненавидят. Эрриот, вроде. — Я всегда говорила, что он сумасшедший, — голоса людей изменяли его имя, смеялись над этим, они были готовы съесть его заживо, вместе с одеждой. Они полны ненависти, злости и мерзости, что выступают в каждом их слове. Сплетни обвивали его имя путами, ласкали уши всех девчонок в этой прогнившей от злости школы. Все здравомысленные факты перебивались выдуманными, и от этого никто не верил в адекватность этого парня ещё сильнее, чем до этого дня. — Привет, Виолла! — выдернула Виоллу из состояния транса беловолосая девушка, что сидела на парте немного покачивая ногами. — Как у тебя дела? — Да нормально, — откровенное враньё.***
— О господи, ты как ребёнок. — А что в этом такого? Ты лучше о себе побеспокойся, твоё прогнившее тельце валяется на белом столе. Там решается твоя судьба. Ты можешь поведать все свои обиды, разочарования, а также грехи. Покайся мне, — сладкий голосок раздавался по всему пространству вокруг Эрриота, он окутывал его и пытался проникнуть в каждую клеточку тела. — Мне действительно было очень сложно жить, я ненавидел людей, считал их грязными или порочными. Да, звучит так, будто это хвастовство. Но однажды ко мне на обрыв пришёл парень… Он стоял на самом краю, пытаясь сделать всего один шаг. Его глаза были словно загипнотизированы высотой, а в уши вливалась тишина этого места. В тот день было довольно ветренно и именно поэтому галстук и кардиган, что были на нём надеты, плавно развивались на ветру. — Привет, — сказал я ему, но он даже не испугался, продолжая стоять на самом краю, словно ожидая, когда приду. Так оно и оказалось. — Привет. Я был наслышан об этом месте и о тебе. Вот, решил дождаться тебя и рассказать свою историю перед прыжком, — говорил он мне спокойным, но в тоже время полным горечи голосом, что отражался эхом в моей голове. В этот раз я почувствовал лёгкую радость от его слов. — Тогда ты знаешь, что мне приходится говорить в таких ситуациях, — надежда в моей голове о том, что он скажет нет, моментально разбилась. — Да… Но давай поговорим, я не хочу рассказывать тебе свою историю просто так. Ведь понимаю, что человек вроде тебя решит ещё и выслушивать чужие проблемы просто так. — Я решил это делать только из-за того, что мне интересно послушать чужие истории. Другой причины нет, не было и не будет. — Тогда можешь ли ты открыть мне свою внешность? Вести диалог с человеком в чёрном плаще — не совсем приятная затея. Да и, думаю, тебе стоять тут, так ещё и в солнечную погоду очень трудно, — после его слов я сразу снял плащ и белую маску, что скрывала моё лицо. — Я не думал, что это ты… — Ты считаешь меня уродом? — этот вопрос убил его, создал паузу, что он наконец словно нехотя разрушил. — Нет, нет, нет. Ты чего? — он выдержал паузу, — я считаю, что ты довольно красивый. Но с твоим лицом что-то не так. — И что же? — На нём нет ни одной эмоции, и не показалось ни при одном конфликте, — поделился он наблюдением, а потом, словно неожиданно вспомнив, выпалил фразу, что теперь поставила меня в ступор. — Ты всегда мне нравился, жаль, что ты не по мальчикам, и моя жизнь оборвётся тут. Мы провели очень много времени, обсуждая всё на свете. Начиная от любимых книг, заканчивая различными воспоминаниями. Он был очень лучезарен, в тот момент я почувствовал нечто тёплое в своём сердце, будто мне вернули ту часть меня, которой мне всегда не хватало. Но меня гложил один вопрос, он сжирал моё любопытство, но боясь разрушить нашу идиллию, дружескую атмосферу, что царила вокруг нас, не задавал его. И, наконец: — Слушай, а почему ты решил покончить с собой? — Я расскажу тебе, если сядешь со мной, — не сказав ни слова, моё тело самостоятельно направилось в сторону обрыва, что так давно манил меня. Только сев рядом в позу лотоса, как на мои ноги приземлилась голова. Шелковистые волосы плавно рассыпались, а их тёмно-рыжий цвет словно загипнотизировал меня, оторвать взгляд от этого покрывала стало для меня непосильной задачей. — Можно я… — Я буду только рад, — ответил мне парень, и после его ответа мои руки устремились к столь желанным прядям. Я легонько прикоснулся к его волосам и, словно боясь спугнуть, начал поглаживать его по голове. И только поле этого моё внимание наконец смогло переключиться на другие части лица. Направленные на меня глаза казались мне лазурным небом, воплощённым в таких крошечных очах, что ближе к самому центру становились более тёплых тонов. Эти бусинки хорошо сочетались с россыпью веснушек на носу и аккуратными алыми губками, что не выражали ни одной эмоции. — У меня такое ощущение, будто ты никогда не разглядывал мужские лица, — вернул к реальности он. — Прости, но так близко — никогда. — Моя мама… — его глаза потускнели, словно умерли и наполнились прозрачной жидкостью. — Я понимаю, — я не дал закончить ему фразу. — Дин, расскажи мне, что произошло. — Она не говорила нам с сестрой, но у неё все эти годы было две опухоли, — глаза всё наполнялись слёзами, но парень не хотел отпускать их, он пытался всеми силами сдержать их, показать мне, что сильный, самый мужественный. — Она умерла на операционном столе. Попался какой-то неопытный хирург. Он… Он не спас её жизнь. И мы остались одни с Кимми. Одни, понимаешь! — Не представляю, что ты сейчас чувствуешь, и я не знаю, что делал бы на твоем месте, но одно сказать могу точно — ты очень мужественный, держишься изо всех сил, но иногда надо и поплакать. От слёз не становишься слабым, а наоборот делаешь себя сильнее. Это место — место, в котором можно всё: ругаться, кричать, ненавидеть, горевать, избивать меня и тем более плакать, — пытался донести я до него, но у самого сердце сжималось от боли. — Внутри меня есть маленькое озерцо, наполненное моими слёзами, добавь в них своих. Станет легче, и я обещаю, что разделю с тобой все печали, которые грузом свалятся на твои хрупкие плечи, — на всю округу начали слышаться завывания, что постепенно сводили меня с ума, но вскоре они закончились. — Правда? И даже умрёшь? — Дин растирал свои красные глаза — И даже умру. Но сейчас я не советую этого делать. Как же твоя сестра? Она же останется совсем одна. Так что у меня такое предложение, — сказал я и, выдержав нужную паузу, продолжил: — Давай мы будем переносить свою смерть из худшего дня в худший, пока нам не попадётся счастливый. В этот день и умрём. Как тебе такая идея? — Я согласен… — мой взгляд устремился в чёрные глаза. — Эта история закончилась на этих словах, оставляя неприятный привкус во рту. — Зачем ты мне это рассказал? — В тот день он открыл во мне не просто маленькое озерцо, а огромный океан, что я раньше никогда не замечал. — А ты покажешь мне его?***
— Виолетта, ты была у Эрриота? — поинтересовался учитель. — Виолла? — Что такое? — она вышла из состояния залипания. — Ты заходила к Эрриоту? — повторил вопрос он. — А кто это? — Я, конечно, понимаю, что если ты ругаешься с другим человеком — ты не хочешь его видеть. Но он же в больнице… — Я не помню, кто это, — повторила девушка.***
— Это оно, — сказал Эрриот, указывая на океан, что уходил куда-то вдаль, его краёв не было видно. Он завораживал взгляд Лапласа своей спокойностью, томностью и глубиной. — Потрясающе, — промолвил демон, и всё содрогнулось. Море начало бушевать, а весь мир разбиваться. Множество трещин прокатились по небу и земле, разрывая этот мир на части. И в момент вода, что раньше казалась невероятно чистой, потемнела. Эта чернота начала подниматься из моря на сам обрыв, заполоняя всё вокруг, создавая огромную комнату, посередине которой стоял сам Эрриот. Рядом с демоном появилась Виолетта, Кимми, а также множество других школьников, что были немного обескуражены от неожиданного перемещения. — Приговор был выдан! Все присутствующие станут и судьями и палачами. Выйдя из этого места, вы забудете обо всём, что тут происходило, и вспомните это только тогда, когда будете умирать, — раздавался голос, что принадлежал Антону. — Моя судьба была очень и очень ветвиста, но одно я знаю точно: она была не напрасна. И сейчас, стоя перед ним, я это понимаю. Я жил ради того, чтобы встретиться с ней. Кто знает, что хотел тогда, когда выпускался оттуда. Но я точно знаю, чего я хочу сейчас. Я хочу жить, хочу радоваться миру, хочу ещё раз увидеть её улыбку, но не могу, — проносилось в голове Эрриота с бешеной скоростью. — Сегодня 1234 года от разлома реальности. Ты умрёшь, — сказал кто-то в тёмной комнате. — Твои последние слова? Или хочешь задать вопрос ему? — Говорят, что в момент смерти человек теряет двадцать один грамм веса. Любой человек. А что такое двадцать один грамм? Велика ли потеря? Когда мы теряем двадцать один грамм, много ли с ними уходит? Двадцать один грамм — вес пяти монет, вес колибри, шоколадного батончика. Сколько весит двадцать один грамм? — Это вера. Вера в себя, вера в других, вера в меня. Ты теряешь её, когда умираешь. Твоя мысль ценна, но в то же время стоит жалкие гроши. Она была записана на листках убогой бумаги, но твои слова почти никто не читает. А кто читает, тот сходит с ума. На этом всё. А теперь — распятие, — сказал Бог, и множество цепей подняли меня в небо, пережимая каждую вену на руках и ногах, ломая мои кости и раздавливая плоть.***
— Он снова впал в критическое состояние! — растрёпанные волосы медсестры символизировали о том, что она пробежала половину крыла, дабы добраться до двери главного врача. — Подготавливайте операционную, опять, — скомандовал он, соскакивая со своего места.***
— Иногда во время смерти вся жизнь пролетает перед глазами. Интересно, у меня такое произойдёт? — цепи обвивали меня, не оставляя на теле ни одного свободного места, а после того как подняли на достаточную высоту, показался огромный крест, к которому меня моментально привязали. — Стоп! — скомандовал Лаплас. И все звуки, что были тут, затихли, ведь время в этом маленьком мирке замерло, кроме Бога, Лапласа, Виолетты, приспешников всевышнего и Эрриота. — О, кто к нам пожаловал, — в голосе Бога можно было прочитать страх. — Сам Лаплас. — Завались! — огрызнулся Лаплас, беря на руки Виолетту, что всё ещё была в шоке от происходящего. — Прислушайся, — сказал он ей. — Ты не существуешь, ты не существуешь, ты не существуешь… — повторял Эрриот. — Мы в его мире и давай взглянем на него получше, тем более он мне кое-что задолжал, — Лаплас заметил маленький знак над её головой, что был совершенно незаметен человеческому глазу, частично смахнув его с головы Виолетты, раздался крик: — Как ты смеешь! — Варежку свою закрой! — сказал Лаплас, развернув свою голову на сто восемьдесят градусов. Где-то далеко раздался протяжный крик святого Антона. — Продолжаем, — пройдя через иллюзию, созданную божеством. — Его душа была разделена на несколько частей, и сейчас хотели совершить казнь над его самой сильной частью — страх, а все остальные убить тихо. — Он поднялся ещё выше и подлетел к маленькому облачку, что красовалось на небе, покрытом трещинами. — Тебя не существует! Не существует! Тебя не существует… — доносилось с него, также слышался лёгкий скрежет металла. Подлетев ближе, можно было понять, что это была коса, что наконец поднималась над его головой. — Не существует! — Его мозг испытал страшную боль, когда сказал тебе, что ненавидит тебя. Тогда его мир сломался, и он заключил сделку со мной, — Виолетта пыталась что-то крикнуть, промолвить, но Лаплас пресекал каждую её попытку магией тишины. — Не делай глупостей. Давай мы проникнем чуть глубже, чем в поверхностный слой сознания. Вы, людишки, так и не научились проникать в него, — проведя рукой перед собой, он словно разрезал саму реальность, ведь прямо перед нами появилась пустота, что начала затягивать нас внутрь, пытаясь заполнить ту пустоту, что царила в нём.***
Моя голова раскалывалась, словно множество гвоздей медленно и поочередно вонзались мне в мозг. Они разрывали его на мельчайшие кусочки, будто при сильнейшей мигрени, вызванной алкоголем и длительной бессонницей. Я слышала голоса, что постоянно то возрастали, то затихали, изменяя свою тональность и сводя меня с ума. Они кричали моё имя, постоянно искажая его. Но потом боль резко «вонзилась» в самое сердце и лёгкие, а пламя, что было создано болью, начинало пожирать меня и всё, что во мне было. Они сжигали во мне каждую крупицу счастья, надежды и любви. Словно дименты голоса начали забирать мои силы. На моих глазах выступили слёзы, мне стало так страшно, но в то же время я чувствовала пустоту, что воцарилась во мне. Она уничтожала меня, не давая произнести и звука. Я была словно парализована. «Очнись!» — вознёсся крик во круге. «Очнись! Очнись! Очнись! Очнись!» — продолжал он. — Доброе утро, засоня, — глаза Лапласа были спокойны и очень сосредоточены, будто бы он изучал каждый сантиметр моего лица. — Где мы? — оглянувшись, я увидела узкую улочку, по краям которой стояли маленькие аккуратненькие домики, словно сшитые из различной ткани. Если приглядеться, можно было увидеть аккуратные стежки, которые не давали разорваться этому миру на те лоскутки, из которых он был создан. — В его сне. По моим данным он создал себе мир, который он хотел бы иметь. — Пока, мам! Пока, па! — сказал кто-то очень знакомым голосом, и из соседнего дома вышел какой-то парень. Его черты, они были для меня невероятно знакомыми. Вскоре этот силуэт вышел из ограды и направился в мою сторону. — Что-то случилось? — спросил он у меня, и я признала его. Это был Эрриот. — Тебе плохо? — Нет, я просто упала, — мой взгляд упал на Лапласа, но он будто его не видел. Неловкое молчание, что повисло между нами, продлилось несколько минут. — Куда это ты всё смотришь? — поинтересовался он и посмотрел в ту сторону, к которой стоял демон. Он его не видел. — Прости, увидела чёрного котика. Такой лапочка. Вот и засмотрелась, — в моей голове вспомнились все слова, что он мне сказал при последней встрече. Гнев и ненависть вспыхнули во мне, я была готова его убить. — Наверное это мой. Постоянно начал убегать, — неожиданно для себя я заметила, что он выглядел не как при нашей последней встрече. У него были не такие длинные волосы, зачёсанные в один бок, что из тёмно-каштанового постепенно перетекали в белый. А глаза, скрывавшиеся раньше за линзами, наконец показали мне яркие, полные радости глаза, что говорили мне множество слов. Оба глаза были разного цвета, но одно я знала точно — на них не было линз. — Я тебя здесь раньше не видел. Неужели не так давно? — Да. Так и есть, — соврала я, но мой голос был неестественным, словно нервным. — Я как раз пыталась найти школу, но немного заблудилась. — Ох… Давай я тебя доведу, — на его лице появилась очень мягкая и лучезарная улыбка. Мы шли с ним по улицам этого городка и каждый раз, когда мы сворачивали на новую улицу, моему взору представлялись одни и те же домики, построенные в одном стиле. Это был совершенно другой мир, в нём были свои законы и правила, словно он был построен только для создания видимости живости. Город был пустым, но только внутри, а снаружи пытался обмануть меня. Ветер, небо, дома и земля. Всё это было сшито белыми нитками по чёрной ткани. Куда не взгляни: всё это ткани, будто полотно, на котором отыгрался абстрактный художник. Идя по улицам, ты видишь дом, что отличается ото всех других. Он ярких цветов, не сшитый из тканей. Будто чужой, не из этого мира, ненужный, объятый пламенем, словно безмолвный, стоит и молчит. В нём горят все двери и окна. — Слушай, а что с этим домом? — поинтересовалась я, указывая на него рукой. — А… Этот. Он постоянно горит. Никто не знает почему, потушить его невозможно, снести тоже. Но по архитектуре он идеален. Все его плавные линии, аккуратная кладка, всё это очень красиво. Но… — А кому он принадлежал? — Да, девчонке одной, она жила с отцом. Братьев и сестёр у неё не было. Но в один день она просто исчезла. Никто не знает куда и почему. Но как только они исчезли, этот дом загорелся. И так и стоит, горит, никому ненужный, — в его голосе читалась горечь, обида и ненависть. — Ты был в неё влюблён? — поинтересовалась я, и на его лице выступил румянец. — А вон там у нас школа! — резко перевёл тему он. — Мне надо кое-куда заскочить, так что, я надеюсь, ты дойдёшь сама. Ладненько, удачи! — крик Эрриота быстро удалялся от меня. — Нам надо в этот дом, — говорил голос над ухом. — Там центр, который нам нужен.
