Точка росы

— Приветик! Чимин чуть со стула не наворачивается. — Эй! Юнги выглядит искренне удивлённым, когда садится на его кровать как ни в чем ни бывало. — Что? — Ты не можешь просто так заявляться ко мне в комнату, когда тебе захочется! — возмущается Чимин. Но на самом деле он не возмущается. Он очень рад. — Как ты вообще сюда попал? — Секрет фирмы. — Юнги заинтересованно крутит в пальцах его декоративную подушку в виде динозавра. — Если хочешь, я могу уйти. — Нет, — говорит Чимин слишком уж торопливо. — Нет, не хочу. Можешь остаться. Зачем ты пришел? — Забрать тебя. Чимин на мгновение обомлевает и немеет; у него были мысли об этом, о том, что Юнги на самом деле сказал ему неправду, убедил его в том, что не собирается забирать его душу, а сделал это все бескорыстно и без какого-либо умысла. Эти мысли он быстро отметал, потому что не хотелось надумывать или как-то портить зачатки своей новой жизни догадками, но вот оно как оказалось. Наверное, ему стоит удивиться или расстроиться, да? — Сейчас? — спрашивает он спокойно. — Если ты не занят, то можно и сейчас. Одевайся потеплее, окей? Я взял с собой запасную ветровку, но все же… Чимин сглатывает. — А куда мы идём? — Гладить коров, — подмигивает Юнги. — Я подумал, что хочу понять, чем тебя они так привлекают, так что… Ты же не выполнил это, да? — Не выполнил, — подтверждает Чимин. — А потом куда? Юнги поднимается с кровати и обходит его комнату, рассматривая полароидные фотографии, которыми стены были увешаны так плотно, что едва можно было увидеть рисунок на обоях. — Не знаю, можно погулять, если у тебя будет время. Тебе во сколько нужно быть дома? Чимин выдыхает. И всё-таки не зря он не хотел в это верить. — Не знаю, к десяти, может… Погоди-ка. Так ты мое желание исполняешь? Тот чешет в затылке. — Ну, технически… — Значит, я должен тебе что-то взамен, да? Юнги смотрит на него хитрыми глазами. Он очень органично вписывается в интерьер его комнаты: как будто вышел из одного из полароидов на его стене и вот-вот готов вернуться обратно. Он не сияет, а выглядит совершенно по-человечески и обычно, завёрнутый в свой красный бомбер и рваные джинсы; в волосах у него застрял маленький листочек. — А ты готов что-то мне предложить? — Если ты попросишь что-то в пределах моих возможностей… Никаких сердец и первенцев. Юнги смеётся, и Чимин невольно улыбается. Хорошо, что дома никого нет: родители уехали на работу, а то мало ли что они могли подумать. — А ты неплохо просвещен в нашу культуру, Чимин-а. Очень жалко, я как раз хотел попросить первенца… А как насчёт, — он трёт подбородок, — первого поцелуя? Юнги, наверное, шутит; непохоже, чтобы он говорил об этом контракте всерьёз. Но все же, какая у первого поцелуя может быть духовная ценность? — Я не девственник, — напоминает Чимин. — Само собой, я уже целовался. — Блин, точно. Тогда как насчёт… первого поцелуя с кем-то, кто не твой лучший друг? Юнги смотрит на него, лукаво прищурившись, и Чимину стоит больших усилий не покраснеть. Ну ладно, он целовался только с Тэхеном, и что с того? — Тебе повезло, что я очень сильно хочу погладить корову, — качает головой Чимин. — По рукам. Юнги сияет — в переносном смысле, — и подхватывает свой рюкзак. — Круто! Хочешь куда-нибудь сходить и пообедать? Я взял дынных булочек и мармеладки на случай, если захочется есть, но если ты не обедал… Это очаровательно. В их самую первую встречу он был спокойно-флегматичен, во вторую — которую Чимин испортил своими обвинениями, — просто сбит с толку, а теперь выглядит так, словно сегодня его день рождения и Чимин готов преподнести ему подарок. Он не понимает, чем заслужил такое отношение, но решает просто быть за это благодарным. — Все фейри такие сладкоежки? — улыбается он. — С чего такие выводы? — Ну, тот фейри, которого я встретил, кажется, ужасно любил шоколадные вафли… Юнги морщится. — Это точно Сокджин. У нас говорят: если хочешь найти его, ищи его там, где продают гонконгские вафли. Он, прости за каламбур, за них душу продаст. Но нет. Я просто подумал, что тебе понравятся дынные булочки. — Обожаю их, — заверяет его Чимин. Юнги сияет. Чимин быстро собирается, кидая в рюкзак свитер, наушники и портативный аккумулятор, потом звонит родителям и отпрашивается погулять (их немного беспокоит то, что он уходит не с Тэхёном, но они не препятствуют), а потом они забегают на кухню и Чимин берет приготовленное только вчера ореховое печенье. Юнги не говорит о том, куда точно они идут, но Чимин бы и не понял: он все равно не разбирается в местности дальше своего района. — А где Кот? — интересуется Чимин, когда они ждут автобуса, чтобы добраться до вокзала. На улице прохладно и пахнет дождем: несмотря на то, что июнь на дворе, циклон все никак не собирался уходить. — Не знаю, — пожимает плечами Юнги. — Он обычно ходит, где ему вздумается, а ко мне приходит только по своему желанию. В этом мы с ним очень похожи. Чимин задумчиво кивает. Похоже, что Кот тоже не такой обычный, как кажется на первый взгляд. — Кажется, я видел его, — вспоминает он. — Когда только очнулся после пересадки. Он тоже умеет проходить через стены? — Я не умею проходить через стены, — говорит Юнги рассеянно, изучая карту автобусных маршрутов. — Я попросил его проверить, все ли с тобой в порядке… — Ой. — Чимин улыбается. — Как круто. Так ты с ним разговариваешь? Наверное, логично. Он магический кот? Или это человек в облике кота, как у Сабрины? — Нет, но он совсем как ты. В нем частичка моей магии, так что… Ой, вроде наш подъезжает! Пойдем? Они забираются на задние сиденья, Чимин ближе к окну, как всегда — ему нравилось смотреть в окошко, даже если вид был совсем однообразный — это хорошенько успокаивало и помогало привести мысли в порядок. Он достает наушники и предлагает один Юнги, так что весь путь до вокзала проходит под Coldplay (и чуть-чуть под храп спящего на соседнем сиденье дяди). Чимин рад, что Юнги пришел. На самом деле, он был уверен, что прошлый раз был последним, когда они виделись. Тогда они стояли, обнимаясь, буквально целую вечность, пока Чимин переживал эмоциональный круговорот — так долго, что он и забыл, что он отдельный человек, а не половинка этих восхитительных объятий. А потом хлынул дождь, и Юнги, широко-широко улыбаясь, сказал, чтобы он ехал домой. Вот, в общем, и все — и до нынешнего дня Чимин упрекал себя, что не взял его номер (у фейри вообще есть телефоны?) или хотя бы не попросил встретиться еще раз, чтобы поговорить. Юнги, к счастью, пришел сам. Поезд приезжает буквально сразу же после того, как они покупают билеты, так что на платформу приходится бежать; Юнги опять пускает его к окну, и всю дорогу Чимин показывает ему, как играть в Stardew Valley, свою чудесную ферму и чудесных коров. Если честно, он вообще понятия не имеет, куда они едут — с таким же успехом Юнги мог бы отвезти его на Карибские острова, и Чимин бы не задавал вопросов. Он бы за Юнги пошел куда угодно — как-никак, он ему жизнью обязан. Они выходят на станции, рядом с которой нет, как кажется, ничего. Нет, конечно, там была платформа и какое-то крохотное здание, к станции вела асфальтированная дорога, но дальше начиналось поле. Бескрайнее, как будто океан из зеленой травы — гуляющий по равнине ветер волновал ее точь-в-точь поверхность воды. Чимин ахает. — Вау. — Красиво, да? — говорит Юнги задумчиво. — Меня немного напрягает то, насколько пасмурно сейчас… Мне говорили, что сегодня дождя не будет, но все равно тревожно. У меня есть дождевик, но он только один, правда, если очень потесниться… Чимин спускается с платформы, сходит с асфальтированной дорожки; трава доходит ему до колена и все еще идет волнами, словно он стоит на мелководье. Ощущение просто невероятное: кажется, что поезд привез их в какой-то совершенно другой мир… — Как выглядит Авалон? — спрашивает он, обернувшись. Юнги, копавшийся в своем рюкзаке, застывает и смотрит на него с удивлением. — А? — Ну, ваш мир. Он похож на наш? Юнги закрывает рюкзак и тоже спускается с платформы, становясь рядом с ним. Его волосы треплет ветер; он все еще не светится. Интересно, от чего это зависит? — Я бы сказал… — говорит он тихо, — похож. В нем стоит вечная весна, всегда светит солнце и не бывает ни дождей, ни пасмурной погоды… Что довольно скучно. Я не знаю, как можно описать тебе Авалон, я не был там уже очень много лет. Мне больше по душе ваш мир. — Почему? Юнги усмехается и трет лоб. — Я бы сказал, за всем этим светом нельзя увидеть тьмы. Фейри — те еще засранцы. Чимин задумчиво кивает. Хотелось бы ему увидеть этот самый Авалон, но что-то подсказывало, что пути обратно он бы не нашел. Тем более, он верит Юнги на слово. Они бредут по полю, пока трава не становится все ниже и пока среди нее не показываются протоптанные тропинки. — Здесь пасутся коровы, — объясняет Юнги. — Я вообще случайно это обнаружил… Конечно, коровы пасутся много где, но тут местность красивая. И коровы тоже красивые: я впервые увидел черно-белых коров, ну, знаешь, как с картинок… Чимин широко улыбается. Он чувствует себя невероятно, невыносимо живым посреди этого бескрайнего поля, где ветер треплет его волосы, а фейри по имени Юнги идет бок о бок и рассказывает про коров. Разве не волшебно? Коровы больше, чем казались с расстояния, и правда белые в крупное черное пятно, как из мультиков. Чимин роняет рюкзак на траву и осторожно-осторожно подходит ближе: коровы мотают длинными хвостами и настороженно отходят на пару шагов, но не убегают и вроде не пытаются наколоть его на свои маленькие рожки. Чуть поодаль пасется теленок — и впрямь как с картинки! — но к нему подходить Чимин опасается. Вместо этого он осторожно-осторожно гладит гладкий бочок ближайшей к нему коровы и едва сдерживается, чтобы не захихикать от восторга. К черту универ! Он собирается построить ферму и купить себе корову, чтобы развести потом целое стадо… Он оборачивается к Юнги, но тот стоит на уважительном расстоянии и просто ему улыбается. — Ты чего? — спрашивает Чимин. — Можешь подойти, честное слово, от них не так уж и плохо пахнет. — Да нет, — фыркает Юнги. — Меня не очень любит домашний скот. Стоящая рядом корова поворачивается к нему и смотрит на него круглыми карими глазами, ресницы у нее длинные-длинные. Чимин осторожно гладит ее по носу и не может сдержать широкой улыбки. — Почему? Они не любят фейри? — Я бы сказал, они относятся к нам с подозрением. И не без оснований. — Я уверен, они бы изменили свое мнение, если бы узнали тебя поближе… — Извините, коровы, — говорит Юнги серьезно, — но как-нибудь в другой раз. Чимин смеется. Коровы оборачиваются на резкий звук, и он вытаскивает телефон, чтобы их сфотографировать. Как бы то ни было, скоро приходит пастух, потому что время гнать коров обратно, и отгоняет их прочь от стада; коровы, зачарованные Юнги (Чимину удалось уговорить его погладить одну, и ей он совершенно точно понравился), тянутся за ними, пастух ругается, так что они со смехом убегают прочь. И потом садятся прямо в траву, достают дынные булочки, мармеладки и ореховое печенье и перекусывают, запивая горячим малиновым чаем из старбаксовского лимитированного термоса. Начинает темнеть, и вся пасмурность постепенно развеивается, открывая разукрашенное закатом небо; и Чимин, согревшийся и разомлевший, задирает голову и рассматривает отдельные облачка, сизо-серые на фоне заката. — Так красиво, — вздыхает он. — Спасибо тебе. В том числе и за то, что он жив и может лицезреть это своими глазами — это ведь дорогого стоит. Юнги широко улыбается, точь-в-точь довольный кот, и пожимает плечами. В тускнеющих сумерках он снова начинает светиться, и на этот раз Чимин все же спрашивает: — От чего это зависит? Твое свечение. Просто я когда бы ни проверял, я всегда свечусь одинаково слабо, непохоже, чтобы на это что-то влияло… Юнги поворачивается к нему. Его черты лица снова заостряются, становятся потусторонне гладкими, словно у идеально выточенной скульптуры, пока его черные глаза медленно наливаются золотом. — Обычно я сам подавляю свечение, — говорит он, вытягивая длинные пальцы. — Но оно возвращается, когда мне лень его контролировать или когда я слишком для этого эмоционален. А твоя магия совсем слаба, так что вряд ли у тебя получится ее контролировать. Чимин задумчиво смотрит на свои руки. Так у него все же есть магия? То есть, если очень постараться, он может что-нибудь сотворить? — А сейчас? Тебе лень или ты эмоционален? — Мне лень, — фыркает Юнги. — Ну, и тут темновато. Как стемнеет, вообще будет кромешная темень, так что будь благодарен за огромный переносной фонарь. Чимин хихикает, и Юнги улыбается в ответ. Его волосы вздымаются, словно плавая в невидимых потоках воздуха, и он снова отбрасывает искорки; Чимин все еще не определился, красиво это или пугающе. Наверное, больше все-таки красиво. — Так что? — напоминает он. — Что там с поцелуем? — Я же пошутил… Чимин стонет и закрывает лицо руками. — В каком смысле пошутил? Я думал об этом всю дорогу! — Просить поцелуй в обмен на что-то как-то крипово, ты не думаешь? — смеется Юнги, отбрасывая целый сноп золотых искорок. — А душу или, блин, человеческое сердце — совершенно нормально, да? — Но мы и не заключали контракт, это же совсем другое дело… — А ты хочешь? Юнги смотрит на него — А?.. — Ну, ты хотел бы… поцеловать меня? — улыбается Чимин, наверняка зардевшись. — Потому что если хотел бы, то это не крипово. Я был бы не против. — Ах вот как. Интересно. Слушай, уже темно, тебя родители искать не будут? Чимин вздыхает, изо всех сил стараясь не показывать, как ему неловко, ну, и обидно тоже. Само собой, ничего такого в отказе нет — они ведь не настолько близко знакомы, да и тем более, Чимин просто мальчишка… Он снова задирает голову, смотрит на небо и мигом забывает о своей обиде. Темное небо теперь расписано звездами: ярко-ярко — он и не думал, что такое на самом деле бывает, а не только на картинках. Так вот что Юнги имел в виду, когда сказал, что спать под звездами в пригороде Пусана не считается: там звезды было лучше видно, чем в городе, но с этим не шло ни в какое сравнение. Небо запятнано пурпурным и сиреневым, словно пролили краску и смахнули неосторожным движением, и звезд так много, что дыхание захватывает — и они такие яркие, словно руку протяни и схватишь с неба… — Ты давно смотрел на звезды? — спрашивает он задумчиво. — Вот просто поднимал голову и смотрел на небо? Мы так прочно приклеены к земле, что просто забываем, какое небо огромное и какие мы незначительные букашки по сравнению с ним… Юнги тоже задирает голову, глядя на звезды. Он светится так, что вполне мог бы сгодиться за еще одну, только приклеенную к земле. — Смотри, — говорит он и тычет куда-то в небо. — Созвездие козы. — Где? — Чимин хмурится, пытаясь понять, куда указывает его светящийся палец. — На сколько часов? — На двенадцать. Ладно, ничего там нет, я выдумал. Чимин хихикает и заносит в мысленный список дел на жизнь изучить карту звездного неба, чтобы на всякий случай, если кто-нибудь спросит (или не спросит), показать созвездие козы, если такое существует. — Я знаю, что вот это — Большая медведица. Тэхён как-то учил меня находить созвездие Малой, но я плохой ученик и все забыл. — Плевать. Давай просто полюбуемся. Юнги тянет его за руку, и они ложатся в траву; она прохладная и забавно щекочет уши, а еще Чимин старается не думать о том, сколько букашек они потревожили и сколько прямо сейчас ползает по его свитеру. Небо огромное, как перевернутая суповая чашка, которой накрыли паучка — такое бесконечное, что Чимин просто теряется. Столько звезд он, кажется, за всю свою жизнь не видел: они усыпают небо гроздьями и собираются в созвездия, такие далекие, но такие невыносимо близкие… Чимин вытягивает руку; тусклое свечение его кожи на фоне этого неба ничтожное, практически незаметное. Юнги поднимает руку следом, словно тянется к своим дальним собратьям сияющими пальцами. Они долго молчат, думая о своем, и когда по небу прокатывается искорка, Юнги говорит: — Падающая звезда! Загадывай желание! И Чимин только улыбается и смотрит на его полное света лицо. Чего ему еще желать? — Почему ты сделал это? — говорит он тихо наконец. — Бескорыстно. У тебя был такой шанс получить целую душу, а ты от нее отказался. Ради чего? Юнги пожимает плечом. Он тоже поворачивает голову и смотрит на него — их лица неожиданно близко, и Чимин может расмотреть то, как плещется жидкое золото в его глазах. — Я фейри, — говорит он. — Я должен исполнять желания, потому что это в моей природе. Это приносит мне удовлетворение, но никто не говорил, что я обязан исполнять их только заключая контракты. Не для любого желания нужно чудо. Много лет назад я хотел помочь какой-то умирающей старушке: она боялась, что как умрет, то ее старый слепой кот окажется на улице и не сможет себя прокормить… Я забрал кота себе, вот и все чудо, с тех пор он со мной и живет. Или — черт! вот кто-нибудь желает, чтобы выглянуло солнце, а разве сложно на денек разогнать облака? Это же вообще не требует сил, а некоторые за такое забирают годы жизни. Чимин все смотрит и смотрит, утопая в свете и золоте. — Но спасти жизнь сложнее, чем забрать себе кота или разогнать облака. — Сложнее. Но… — Юнги отводит взгляд, вспыхнув искорками. — Я не какое-то там божество, чтобы распоряжаться жизнями и судьбами, но я подумал, что это так несправедливо… Понимаешь? Отбирать жизнь у того, кто ее по-настоящему ценит. Мне много лет, Чимин, и я много лет не поднимал голову и не смотрел на звезды. Я и живым перестал себя считать. Но с тобой… Господи, я коров гладил. Кто бы мне сказал, что мне понравится гладить коров, я бы в жизни не поверил. Чимин улыбается и снова переводит взгляд на звезды. В груди так тесно, что хочется протянуть руки и высвободить все то, что в ней копится. — Я счастлив, — шепчет он. — Спасибо тебе, я так счастлив. Я проживу жизнь как полагается, каждую минуту буду ценить, обещаю… Юнги берет за руку и ничего не говорит. Руки у него теплые. В конце концов, когда Чимин вспоминает про время (уже одиннадцать! невообразимо), они поднимаются, стряхивают с себя травинки и букашек и бредут по бескрайнему полю, освещаемому звездным небом и Юнги. Они все еще держатся за руки, и Чимин послушно идет за Юнги — он же буквально бродячий фейри, наверняка он хорошо ориентируется на местности. Скоро в поле зрения появляется станция, пустая и одиноко освещенная парочкой фонарей, и тогда Юнги вдруг протягивает ему билет. Чимин смотрит на него с недоумением: время прибытия поезда пропечатано как 11:26, через три минуты. — Но… — Езжай один, — говорит Юнги мягко. — Ты же помнишь дорогу? Автобусы, вроде, уже не ходят, но один, нужного маршрута, удивительным образом должен будет тронуться, как только ты придешь на остановку… Если заблудишься, я отправлю Кота. — А ты?.. — Мне пора. Дела не ждут. Ты… главное, помни, что ты мне пообещал, понятно? Будь счастлив, Чимин. В груди все еще тесно-тесно, а на глаза почему-то наворачиваются слезы. — Погоди! Мы еще встретимся? Юнги смотрит на него с удивлением, искорки от него уплывают прямо в ночное небо. — А ты хочешь? — Конечно, я хочу! Юнги придвигается и легонько целует его в лоб. Чимин прикрывает глаза, все еще горящие от подступающих слез, и тогда Юнги осторожно целует его в губы: совсем невесомо, будто бабочка коснулась крыльями. Будь Чимин настоящим фейри, он бы искрил, как сумасшедший. — Я приду как-нибудь, — говорит Юнги тихо. — И прослежу, чтобы ты выполнял обещание. Когда Чимин открывает глаза, когда становится слышно стук колес подъезжающего поезда, когда слезы все же прорываются через край и стекают по щекам, Юнги перед ним уже нет. Поле теперь освещается только звездами и парочкой тусклых по сравнению с ними фонарей. Обещание он выполнит. В конце-концов, быть счастливым просто.