Точка росы

— Смотри, тут пишут, что они поддерживают программу мобильности с итальянским университетом, как тебе? Флоренция звучит неплохо… О, а в этом можно пройти практику в Делавэре! А где этот Делавэр-то находится… Чимин рассеянно кивает, когда Тэхён придвигает ему очередную распечатку с программой очередного же университета. В любом другом случае он бы с энтузиазмом принялся выбирать место, в котором ему предстояло бы учиться предстоящие четыре года — это, как-никак, были бы его ворота в большой мир, его золотые годы, его сокровищница с воспоминаниями на всю жизнь… Но теперь смысла нет. До лета осталось чуть больше недели, а потом ему придется уйти. Он изо всех сил старается не поддаваться унынию, потому что он жив, здоров и светится, но это удается еще сложнее, чем когда он был при смерти. Теперь ему словно дали конфетку, убедили его, что она принадлежит ему и он может делать с ней, что хочет, а потом забрали. Грустно даже не за себя, а за близких — у них ведь тоже появилась надежда. — Эй? — спрашивает Тэхён осторожно. — Чимин-а, что-то случилось? Ты нормально себя чувствуешь? Чимин возвращается на землю, хлопает глазами и пытается изобразить правдоподобную улыбку. — А? Да, замечтался немного. Делавэр в США, а мне не особенно туда хочется. Стыдно, конечно, но Тэхёну он ни о чем так и не рассказал — даже про свечение, хотя само по себе это вполне безобидно. Тэхёну можно доверить такой секрет — и про фейри, и про то, что он поправился так быстро неспроста, и про то, что ему скоро придется уйти, потому что он обменял свою душу в обмен на месяц жизни… Но Тэхён выглядит таким счастливым. Они выбирают ему универ, строят грандиозные планы на всю жизнь — разве он может просто так оборвать ему все эти надежды? Чимин опять напишет письмо, когда придет пора уходить, только личное, прямо в руки Тэхёну — и это будет уже не резюме или вывод, оно будет прощальным.  — А почему тогда такой грустный? — щурится Тэхён подозрительно. — Меня охватывает экзистенциальный кризис, когда я думаю о взрослой жизни, — шутит он. — Слушай, давай как-нибудь попозже разберемся? Хочешь ногти накрасить? Тэхён соглашается, но по его взгляду понятно, что его подозрения никуда не делись. В конечном итоге, жизнь Чимин прожил интересную — а кто еще может похвастаться, что излечился от рака и был унесен фейри в возрасте девятнадцати лет? Все, наверное, не так и плохо, может, контракт даже не навсегда… Вечером он снова собирается прокатиться на велосипеде; мама снова смотрит на него с легкой тревогой в глазах, провожая его — что, наверное, совсем неудивительно: как бы он ни старался не показывать своих грустных мыслей, маме всегда виднее. Она опять ничего не говорит, а просто гладит его по плечу и протягивает толстовку, чтобы не замерз. Чимин улыбается ей на прощание и запрыгивает на велосипед. — Извините? — говорит он робко. — Можно задать вам пару вопросов? Светящийся незнакомец вздыхает и закатывает глаза, отворачиваясь от витрины с вафлями. — Ты мне дашь поесть нормально или нет? — Пожалуйста, это очень важно. — Совет на будущее, Чимин. Никогда не обращайся к фейри с просьбами. Я бы этим воспользовался, но вафли для меня приоритетнее. Красивый он. Если присмотреться, то черты лица в общем-то человеческие, хоть и очень ладные (ну, и светящиеся), но все равно общее впечатление какое-то сверхъестественно-нереалистичное. Он красивый в таком смысле, что от этого неуютно. — Тогда предлагаю сделку. Пять минут вашего времени в обмен на вафли. С двойным шоколадом. Фейри смотрит на него с интересом в глазах. — С дополнительным шоколадным сиропом? — Как захотите. — А ты хорош. По рукам, но пять минут и ни секундой больше. Пока заказ готовится, они садятся за самый дальний столик — чтобы никто не подслушал — и Чимин тут же, чтобы не тратить ни секунды из заветных пяти минут, выпаливает: — Где я могу найти Юнги? Фейри задумчиво трет подбородок. — Понятия не имею. Юнги из бродячих фейри, а поэтому может быть где угодно — может на соседней улице, а может и где-нибудь в Барбадосе. Ты его вряд ли отыщешь, если он сам этого не захочет. Черт. — Ладно, а… Чисто теоретически, я не смог бы с ним договориться? — О чем, например? Чимин берет салфетку со стола, чтобы как-то занять руки. — О том, чтобы отменить контракт, к примеру? — Еще чего, — фыркает тот. — Мы не работаем безвозмездно. Если бы я мог, я бы прямо сейчас пошел и направо и налево стал исполнять желания. Шучу, не стал бы. — Но если я очень хорошо попрошу… — бормочет Чимин. — Ты не совсем понимаешь, как это работает, — качает головой фейри. — В обмен на каждое исполненное желание мы просто обязаны забрать что-то, без этого никак. Душу там, первенца или сердце возлюбленной. Чимин ахает. — Первенца? Сердце? И что вы с ними делаете? Фейри пожимает плечами. — Первенца забрали бы в Авалон и воспитали как слугу. А сердце лично я бы выкинул. Нам важен не сам объект сделки, а его духовная ценность, понимаешь? Наши силы ведь не берутся из ниоткуда. Но Юнги, скорее всего, возьмет душу. Спасти жизнь — это очень дорого. Требует много энергии. Чимин рвет салфетку в пальцах на мелкие клочки, пока фейри незаинтересованно рассматривает картонную брошюрку с новинками. Хочется замолчать, выдержать паузу, чтобы обдумать все услышанное и правильно подобрать слова, но времени нет. Времени, если подумать, у него ни на что нет и никогда не было. — Ну вот заберет он мою душу, и что он будет с ней делать? Фейри вздыхает. — Как бы тебе объяснить… Прости за тавтологию, но у души эта самая духовная ценность просто огромная. В десять раз мощнее, чем у всего остального, питайся и питайся. — То есть… если я отправлюсь с ним, то буду вроде переносного аккумулятора? Пока моя ценность не истощится совсем? Фейри наконец смотрит на него, и в его золотых глазах совершенно неожиданно читается сожаление. — Получается, что так. — А потом я исчезну? — Да. Но это займет много времени, целые десятилетия, наверное… — Ваш заказ готов! — кричит кассирша, и в ее взгляде опять беспокойство. Ее можно понять, посетители ведут какие-то странные разговоры, один из них чуть не плачет… — Давай, спрашивай еще, — подгоняет его фейри. — У тебя еще две минуты. Чимин утирает уголки глаз останками салфетки и изо всех сил пытается улыбнуться. — Все, что мне нужно было узнать, я услышал. Спасибо большое. Фейри треплет его по волосам большой светящейся ладонью. Май пахнет грозой. Весна вообще выдалась дождливая: южный циклон как пришел, так и очень прочно обосновался, не собираясь никуда уходить; что ни день — то морось, монотонный дождик или полноценный ливень с такой сильной грозой, что земля тряслась. И вот теперь воздух отчетливо пахнет озоном и электризуется — так, что волосы на загривке почти становятся дыбом. Кажется, грядет гроза, а у него с собой одна толстовка, так что если сейчас он сразу же не вырулит домой, то рискует насквозь промокнуть. Домой он не едет. Он даже на велосипед не садится, потому что глаза так сильно застилают слезы, что все вокруг размыто и никак не хочет собираться в фокус. Если он поедет, то рискует сбить кого-нибудь или задавить чью-нибудь собачку… Все не так и плохо, да? По крайней мере, у него было время привести все в порядок, прожить пару месяцев полностью здоровым… Эй, у него есть велосипед, на котором он может ездить, ему не нужно все время расхаживать в маске, он не чувствует постоянную слабость, разве это само по себе не прекрасно? Тем более, осталось больше недели до июня, за это время он сможет как следует попрощаться… Лучше бы он умер. Честное слово, лучше бы это все закончилось тогда, без ложных надежд и ожиданий. Слезы все струятся и струятся по лицу, пока он катит велосипед за руль и утирает лицо рукавом — смысла от этого как от дворников в ливень. Домой в таком виде нельзя: напугает родителей, а как он объяснит им, почему плачет? Поэтому он направляется в парк — в успокаивающей тишине он сможет и выплакаться, и привести себя в порядок, чтобы вернуться домой и не вызывать беспокойство. В парке пусто — наверняка, из-за подступающей грозы все разошлись, — и тихо-тихо. Слышно только журчание ручейка и шелест листьев на свежем, пахнущем озоном ветру. Чимин опять оставляет велосипед на каменистом бережке и спускается к ручью, чтобы умыться. Вода холодная и отлично приводит в себя, так что он сидит там еще немножко, стараясь успокоить начавшуюся икоту. Стоило бы маме написать, чтобы не волновалась… Тихий шорох гальки заставляет его вздрогнуть и немедленно встать, да так и застыть на месте. Может быть на соседней улице, а может и где-нибудь в Барбадосе. Вокруг все еще темно, достаточно, чтобы было заметно слабое сияние его кожи, но фигура, стоящая вверх по течению, светится так, что глаза с непривычки слепит. Может, привиделось, может, он галлюцинирует… Чимин решительным шагом идет навстречу. Это Юнги — он широко-широко улыбается, так, что видно десны. Золотые волосы летают вокруг его головы, будто подхваченные невесомостью, а светящаяся кожа то и дело отбрасывает растворяющиеся в воздухе искорки. И чему он вообще так рад? Доволен удачной сделкой? — Зачем ты это сделал? — говорит Чимин тише, чем хотелось бы. Его голос надламывается. — Зачем? Разве я тебя просил? Улыбка Юнги сползает с его губ. Он не похож на того Юнги, что запомнил Чимин, теперь его черты тоже охвачены этой сверхъестественной, пугающей красотой. — Но ты… — Что? — кричит Чимин. Наверное, его на весь парк слышно, но его это не заботит. — Ты думал, я тебе еще и благодарен буду? Свечение Юнги меркнет, как у светлячка, которого поймали в ладони. Теперь он выглядит совсем как тот парень, которого Чимин встретил в больничном дворике: взъерошенный, со слабым румянцем на бледных щеках и отросшими корнями у осветленных волос. — Ты знаешь о том, что я сделал? — Знаю, — качает головой Чимин и опускает глаза в землю, стараясь сдержать снова подступившие слезы. — Я все знаю, мне рассказал какой-то фейри. Зачем… почему именно я, ну почему? Юнги выглядит совершенно сбитым с толку. — Потому что… погоди. Что именно тебе рассказали? — Все, что мне нужно было знать! Ты мою душу забрал в обмен на то, о чем я даже не просил! То, что я хотел этого, не значило, что я готов был отдать душу… Юнги фыркает. Честное слово, фыркает, словно его это рассмешило. Чимин смотрит на него в неверии. — Я не заключал с тобой контракт. Стоп. Что? — Но… но я же… — лепечет Чимин, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Значит, меня не ты спас? — Я, — говорит Юнги, и Чимин совсем ничего не понимает. — Но как тогда… — Знаешь, для того, чтобы обратиться в донорский центр, не нужны какие-то особые способности. Одно простое предложение объясняет столько вещей, что Чимин просто застывает, не в силах обработать все за раз. Вот почему он светится, вот почему он так быстро поправился, вот почему на нем все заживает, будто у Росомахи… Юнги пожертвовал ему свои клетки, а вместе с ними и частичку своей сверхъестественной сущности. — Но как… ты хочешь сказать, у нас абсолютно идентичные антигены? Стой, у фейри вообще есть антигены? А костный мозг? Юнги пожимает плечами. — Ну, с этим пришлось немного похимичить, но технически, это не исполняло твоего желания. Блин, а я рассчитывал хотя бы на «спасибо»… Чимин не может поверить. То есть, он будет жить? Прям окончательно будет? — Спасибо… — шепчет он, прикрывая рот рукой. — Я… я могу чем-нибудь отплатить тебе? Юнги улыбается. Его сияние разгорается ярче. — Может, чуточкой благодарности? Чимин бросается к нему и крепко-крепко обнимает. Свет разгорается все ярче, и от золотых искорок у Чимина немного щекочет в носу; он так счастлив, что, кажется, снова начинает плакать. — Спасибо! Боже мой… Спасибо, спасибо, спасибо. Я… я правда был уверен, что доживу только до лета, но ты… это и правда чудо… Юнги неуверенно обнимает его в ответ, а искры сыплются с него так, словно он зажженная бенгальская свеча.