Сашенька, мой милый Сашенька...

      Всю дорогу по пути к дому Жуковского писатели болтали о всем, чем только можно. Было видно, что обоих устраивает их новый компаньон. Только Николай Васильевич больше слушал Александра Сергеевича, нежели говорил, лишь изредка поддакивал, когда это было нужно. В любом случае, эта небольшая прогулка была на пользу обоим.       Подойдя к нужному дому, Николай наконец пришел в себя. Он согласился пойти на вечер, который сначала всей душой терпеть не мог!       «Ох, ужас, ужас, ужас, ужас, ужас!», — только и звучало в его напуганном разуме. Вот сейчас он был своим: напуганный, загнанный, он быстро отошел за спину Пушкина. Второй, в свою очередь, очень удивился столь странной реакции, но, только посмотрев на своего друга, понял: его новый знакомый не опаздывал на вечер, он боялся идти сюда. Своим желанием видеть совсем молодого писателя на таком вечере он и забыл спросить, хочет ли тот сам идти.        — Ох, Николай Васильевич. — помолчав, начал разговор старший. — Я… Я поступил просто ужасно, я заставил вас сюда прийти. Поверьте, мне очень стыдно за свое отвратное поведение. — его недавно радостные и сверкающие глаза наполнились отчаянной грустью. Николая будто током ударило. Он не хотел, чтобы все было так, чтобы его новый знакомый сейчас чувствовал себя виноватым, не хотел, чтобы его прекрасные глаза стали грустными.        — Вы не виноваты, Александр Сергеевич, правда!.. Вы на самом деле мне очень помогли мне. — он замолчал. Может ли он так открыто говорить о своих эмоциях и переживаниях человеку, с которым знаком несколько минут? Он отбросил лишние мысли и продолжил диалог. — Мне было бы очень страшно идти сюда одному, ведь это мой первый вечер в такой знаменитой компании, но я… Я правда рад, что мы познакомились раньше этого вечера. — Коля никогда никому искренне не улыбался, если и улыбался, то улыбка не была таковой. А с ним, с ним он готов был хоть весь день это делать! Хотел снова увидеть те глаза полные радости, ту лучезарную улыбку. Поэтому именно сейчас, на пороге дома Жуковского, он искренне улыбался Саше, тем самым заверяя, что все в полном порядке.       Пушкин не сказал ни слова, лишь приблизился к нему и обнял. От неожиданности тело покрылось мурашками, но они ушли также быстро, как и появились. Сейчас два писателя стояли в обнимку на пороге дома, эти объятия были полны тепла, из которого не хотелось уходить никогда. Нехотя первым отстранился Николай.        — Нас уже ждут. — сказал он тихо. Саша, улыбнувшись, кивнул и постучал в дверь. Вот, теперь он снова стал собой: те же добрые глаза, та же улыбка. Он больше не был грустным, его уголки рта больше не были опущены! Боже, Коля был настолько рад, что не заметил своей улыбки.       «Его состояние заразное… Но оно никак не мешает», — подумал про себя молодой писатель. Он больше не боялся, больше не нервничал. Ему нравилась компания Александра.       Дверь открыл мужчина на вид лет сорока-пятидесяти. Он был одет в чистую, поглаженную рубашку, темный пиджак, на котором был прикреплен цветок, черные брюки и начищенные туфли.        — Здравствуйте! — он распростер руки во все стороны и обнял Пушкина. — Мы вас уже заждались, Александр Сергеевич! — взгляд упал на Гоголя, который из-за своей «темноты» сливался с улицей. — С кем имею честь видеться?        — Н-николай Васильевич Гог-голь. — тихо и заикаясь ответил писатель, протягивая руку.        — Ах, Николай Васильевич! Нда-а, знаем такого! Я Василий Андреевич Жуковский! Рад нашей встрече! — он пожал худую, бледную руку. Жуковский был человек лучезарный, всегда улыбался, был очень вежлив, но при этом его знали все! Всегда успевал сам пошутить, чаще смеялся над другими шутками, которые говорили его друзья или знакомые, если они вообще у него есть. Гоголь всегда думал, что люди, которые всегда улыбаются и смеются, внутри очень одинокие и скрытые. Василий не был исключением для данной теории. Но такие мысли был ненужные, он постарался от них избавиться.        — И я тож-же рад. — с неким страхом в голосе сказал Николай. Василий уже чувствовал отвращение к его новому знакомому. Как можно быть настолько загнанным и боязливым человеком, шарахаться от любого звука, шороха, движения? Такие люди для него были очень отвратительными, он старался никогда с ними не разговаривать и не контактировать.        — Пройдемте, Александр Сергеевич! — внимание хозяина перескочило на более знакомого писателя, стараясь избавиться от нового знакомого, показывая всем своим видом, что его тут не ждут.       Александр первый понял такой ужасный намек, но постарался сделать вид, что этого не было. Сначала обратно в дом зашел сам хозяин, за ним быстро прошел в дом Саша, взглядом указывая Николаю заходить. Немного помявшись у входа, тот пулей залетел в дом. Дверь за ним захлопнулась и его взор наконец упал на всю комнату и ее присутствующих.       В комнате было очень громко, в воздухе стоял запах алкоголя, который выдавал один факт — все были слегка подвыпившие. Некоторые были пьяные, некоторые уже отрубились. Нет, не такую обстановку он себе представлял!       Дыхание участилось, глаза нервно забегали по комнате, ноги стали ватными, все тело дрожало, по лбу покатились капельки пота. Сердце бешено колотилось, словно его слышали все.        — Николай, вам плохо? — поинтересовался Саша. Он, возможно, был единственным, кто заметил его состояние. Немного опустившись к лицу, он взглянул в полные страха глаза.        — Н-не-нет. — дрожащим голосом ответил Коля. Мысль о том, что его друг расстроится, если узнает — ему очень страшно.       Пушкин явно заметил неладное, но ничего не ответил. Он выпрямился и собирался куда-то уже уйти, но обернулся.        — Вы не против, если я...        — Ох, да, да… Вы можете идти. — быстро сказал Гоголь. Ведь именно он здесь белая ворона, не Саша.       Улыбнувшись своей доброй улыбкой, старший пошел в самую пучину этой уже пьяной вечеринки. Вечером это уже не назовешь. Николай же, тихо вздохнув, ушел в противоположную сторону, в самый тихий угол. Но не успел он дойти, его схватили за плечо и развернули.        — Николай Васильевич! Что ж вы так скромненько стоите в уголочке? Пойдемте! Пойдемте, не стесняйтесь! — уговаривал Василий, почувствовав как тело напротив него начало сопротивляться и пытаться выбраться из мертвой хватки.       Молодой писатель был на грани обморока. Его в прямом смысле зажали и никто ему не поможет! Боже, за что это все?! Готовый смириться со своей участью, он осознал — руки уже нет, теперь их две! Пытаясь понять, что произошло, Коля увидел рядом с собой абсолютно неизвестного ему человека. Он был точно моложе его самого, года так на три-четыре. Оба смотрели друг на друга как на врагов, которые готовы были броситься в драку при малейшем движении. Стоило только гордо поднять подбородок, победно фыркнуть и встать перед пострадавшим, как Жуковский закатил недовольно глаза, но все-таки ушел. Убедившись, что тот не вернется, парень победно выдохнул.        — Спасибо вам огромное!.. — уже окончательно успокоившись, сказал Николай.        — Вам надо быть осторожней с этим гадом. Он сначала такой добренький-веселенький, а потом за шкирку у всех на виду из своего же дома выкинет. — проигнорировав благодарность, ответил спаситель. Одежда была не примечательной, сам очень аккуратно выглядит, причесанный, умытый, так еще и очень храбрый, в общем, лучший жених для дам. — Михаил Юрьевич Лермонтов. — полностью смотря в глаза собеседнику, говорит он, протягивая руку.        — Николай Васильевич. — без запинки отвечает, пожимает руку. Он не боялся его, вообще и намека на страх не было, наоборот — чувствовал какое-то родство с ним.        — Евгения Абрамовича Баратынского знаете? — неожиданно спрашивает он, вызывая естественное удивление.        — Знаю. — отвечает коротко, как всегда.        — Так он, этот Василий Андреевич, однажды настолько напился, что Евгения Абрамовича выгнал из своего дому. А тот, в свою очередь, человек серьезный, такого отношения к себе не потерпит. Ну и разругались они, Василий еще около года ходил прощения просил — без толку. Так ладно бы, уже три года прошло, а он все еще сердится. Даже на вечера, где Василий Андреевич будет присутствовать, не ходит. Я к чему эту историю — этот перестал выкидывать с вечера у всех на виду. Он подождет, пока все опьянеют и ищет таких как вы — которые одни на вечере, и на улицу вас быстро отправит, бесплатно. Так что вы аккуратнее будьте. Я, может быть, не смогу вам помочь в следующий раз. — подытожив, он посмотрел на собеседника, потом на часы. — А сейчас мне уже пора. Был рад с вами познакомиться, Николай Васильевич! До встречи. — сказал, надел верхнюю одежду и ушел.        — До свидания. — добавил Николай уже после ухода Миши.       «Вот бы и мне взять и просто уйти», — подумал он про себя, осматривая всех присутствующих. Среди них он заметил Сашу — уже подвыпившего, веселого Сашу. Он был единственным, кто держал его тут, заставлял остаться, но осознание своей же ненужности взяло вверх и заставило писателя выйти на улицу. Тут он впервые за весь вечер смог вдохнуть полной грудью, готов был бежать обратно, домой, и больше никогда не встречать всех тех людей на этом вечере!       Но снова вспомнился образ Александра. Нет, не всех тех людей на этом вечере. Ни за что бы не забыл он Сашу! Ах, милый Саша! Он был готов в кислоту бросаться ради него! Он влюбился в Сашу и в его образ!       Осознание собственных мыслей привело в полнейший ужас. Нет, это неправильно! Мужчина не может любить другого мужчину! Такого никогда не было, нет и не будет! Ведь так?.. Он не мог ответить на вопросы в своей голове, заставлявшие его еще сильнее трястись. Нет, он не должен именно сейчас об этом думать! Не сейчас, не сейчас!       Писатель тряхнул головой, стараясь выбить ненужные мысли, и посмотрел на небо. Смотрел, как перед казнью, смотрел, как в последний раз. Вдохнув побольше свежего воздуха, он вернулся обратно в дом.       «С этого дня моя жизнь никогда не вернется на круги своя», — мелькнула последняя мысль в его голове.