не бойся темноты.

Джэхёк тонет. Ему страшно, он пытается выплыть на поверхность, к свету, но всё безуспешно — плотная мутная вода не даёт свободно двигаться, сковывает тело цепями. Он просыпается в холодном поту и старается набрать в лёгкие побольше воздуха, потому что боится, что задохнётся здесь и сейчас, ведь сон, кажется, до сих пор не закончился. — Хён, ты в порядке? — голос Чону заставляет вздрогнуть и с испугом взглянуть на дверь. — Да… Да, всё хорошо, можешь зайти. Дверь еле слышно открывается, Чону заходит с телефоном и кружкой чего-то горячего в руках. Джэхёк сперва теряется, но потом улыбается и шёпотом желает доброго утра, хотя назвать его таковым не поворачивался язык. — Что ты здесь делаешь? — старший потягивается и ловит на себе нежный взгляд младшего, — В чём дело? — Асахи-хён разве не писал тебе? Он наверняка снова спросил, как ты. — Так и есть, но… Ты-то здесь почему? — Волновался. Чону вдруг почему-то стушевался, чем вызвал у Юна тихий смешок. Они были очень близки, а с Асахи и Харуто так вообще создавали просто идеальное сочетание. Вместе им было весело и просто, как-то слишком просто, даже когда двое из них улетели домой. Джэхёк слегка встряхнул головой и уже хотел вставать, как вдруг в одно мгновение по телу распространилась ужасная боль — парень вскрикнул, от чего Чону вздрогнул и вновь посмотрел на друга. Он обеспокоенно крутился вокруг Юна, спрашивал, в чём дело, но всё было бесполезно — ломота в теле не прекращалась, и вскоре в районе спины через лёгкую ткань футболки начали проступать багровые пятна от кровоподтёков. — Пак Чону, — было невыносимо, Чону начинал паниковать, — Уходи, пожалуйста… — Что? Почему? — Уходи, Чону-я, клянусь, всё в порядке. Пак не поверил бы. Никогда. Он ушёл, но не для того, чтобы исполнить просьбу Джэхёка, а чтобы позвать хоть кого-нибудь на помощь. Ему очень трудно было понять, что тогда творилось у юноши в голове, насколько отвратительные и скользкие мысли одолевали его после случившегося с Чонхваном. Тень, огромная и ершистая, словно ехидна, защищала его от других людей, не давала им и на метр подойти к нему — кажется, Джэхёк готов был назвать это чувством вины не только перед макнэ, но и перед остальными. Каждое утро начиналось одинаково — с попытки убедить себя в том, что всё в прошлом, Чонхван в порядке, он простил. Сперва Юну было легко — он перестал истязать себя жуткими мыслями, постепенно начинал возвращался к нормальной жизни. Затем что-то пошло не так. Вновь провалы в памяти, сильные головные боли и почему-то кровь — бесконечная, ни на секунду не прекращающая течь из глубоких царапин. Джэхёк отлично знал причину всех этих ужасных мучений. Он видел, как тень скользит по нему, чувствовал, как она неприятно обжигает кожу, но ничего сделать не мог. — Я простил тебя, хён, зачем ты так? — Чонхван однажды попытался взять старшего за локоть из-за привычки никогда не сдаваться, но хён быстро вернул его в реальность, посмотрев злобно и даже с какой-то ненавистью. — Поговорим позже, Чонхван-и, — Джэхёк словно опомнился и состроил что-то наподобие улыбки, потрепал его волосы, — Мне нужно принять душ. Сегодня весь день тело ломит, как будто не вы с Доёном в танцевальном зале были, а я. — Вот как… Отдохни хорошенько, хён, — при виде радостного макнэ стало только хуже. Юн почувствовал, как ноги становятся ватными, а кровь уже протекает через бинты и пропитывает их, поэтому стоило срочно уйти. Закрыться ото всех. Снова. Теперь он искренне считал, что никогда не заслужит прощения. По крайней мере, со стороны Чонхвана, но тот, казалось, уже не злился и с лёгкостью мог довериться — он понимал, из-за кого всё случилось, хотя в первое время обида и страх брали верх над простым и очень веским аргументом — мир был уже не таким, каким его знали до этого. Толстовка мягкая, удобная и достаточно широкая, чтобы скрыть под собой обмотанное бинтами тело. Юн не знает, сколько ещё придётся терпеть эти истязания, тень не хотела уходить и каждый день причиняла неимоверную боль. — Чонхван ведь стал прежним… В тишине эхом раздаётся голос Юна и звуки падающих капель воды. Он говорит сам с собой, стараясь всё же понять, почему уже второй раз его сознание застилает тёмная пелена. Словно мутная вода… Сдаться бы и задохнуться прямо в ней, но какой будет смысл? Для Джэхёка жизнь после смерти существовала, если он умрёт сейчас, то переродится потом несчастным человеком. — Они меня простили, — эхо слабеет, как и голос парня, дотрагивающегося до царапин на спине дрожащими пальцами. Он смотрит в воду, что стала красноватой от крови, вглядывается в своё отражение и не находит никакого ответа в нём. — Тогда почему ты продолжаешь терзать меня? Вода словно мгновенно остыла, а время замерло. Джэхёк знал ответ, но упорно избегал его и даже не собирался произносить его вслух. Пришлось — вода становилась всё менее прозрачной и превращалась в кровавое зеркало, тело покрывалось всё большим количеством ссадин и ранок. — Отстань от меня, прекрати, — страх прятать бесполезно, но парень всё же пытается себя защитить. Эхом разбивается капля о багровую воду. Джэхёк отмирает и широко распахивает глаза, смотрит вокруг, за дверью слышен голос Едама. — Уже выхожу, — голос Юна звучит энергично. Интересно, откуда взялись силы на такой бодрый ответ. Парень чуть не забылся, в последний момент на ходу забрал грязные бинты со столика возле ванны и, быстро укутавшись с головой в чёрное полотенце, вышел из ванны, тут же натыкаясь на Едама — тот выглядел спокойным, но это спокойствие могло предвещать что-то ужасное. — Что случилось? — Завтра прилетают Йоши, Машихо и Сахи-хён, — Едам, кажется, действительно рад. А ещё это значит, что до их приезда нужно разобраться, что происходит с тенью в его теле. Он не может ни к кому пойти с этой проблемой, он не должен быть эгоистом, нужно решить всё самому. Джэхёк в очередной раз убедил себя, что вести себя со всеми, как обычно — лучшее решение проблемы, хоть и не самое эффективное. Всё в нём кричало, что происходит что-то странное и ненормальное, и впервые это проявилось перед Харуто — младший вернулся раньше всех ради Чонхвана, как и обещал, от чего тень тут же решила указать на своё присутствие. — Хён… — сидящий на диване Руто вдруг наклонился поближе к Джэхёку, который оказался совсем близко по чистой случайности. Японец долго разглядывал лицо растерянного парня, затем коснулся большим пальцем его щеки и размазал по ней кровь. Он не хотел так делать, но когда Юн увидел его руку, то поджал губы и отвёл взгляд. — У тебя что, гемофилия? — Глупости какие. Может, случайно… Харуто больше не задавал вопросов, просто следил за медленно теряющим терпение и самообладание Джэхёком. Наконец не выдержав, тот взглянул на него и тяжело вздохнул. — Господи, Руто-я, знаю, что ты злишься, но… — Кто тебе такое сказал? Прекрати накручивать себя, я больше не злюсь, да и Чонхван тебя простил. — Но другие… — Юн Джэхёк, хён, — Харуто придвинулся ещё ближе и заставил посмотреть себе в глаза; Джэхёк этого не испугался. Ему нравились большие тёмные глаза младшего. — За кого ты нас принимаешь? Разве не видишь в нас друзей и товарищей? Тот случай ничему не научил? Я поднял тебя над землёй одной рукой не потому, что меня взбесило твоё поведение, а потому что мной завладела тень. — Руто-я, а что такое, эти тени? — Наши желания. Мне так кажется. — По-твоему, той ночью я хотел… Причинить Чонхвану боль? Харуто на мгновение замер, ведь не знал, что на это ответить. Серьёзный взгляд старшего немного пугал. Японец не мог подобрать правильных слов, но был уверен, что всему есть причина, и, кажется, такая позиция запутала Джэхёка ещё больше. Во второй раз за неделю он подвергся нападению незваной гостьи, и она всё ещё оставалась в нём и отравляла всё живое и светлое внутри. Джэхёк и сам начинал понемногу походить на присловутую тень, которые уже пугали разве тем, что выкидывали новые неприятные сюрпризы. Я… Правда хотел этого? Его простили, но почему на сердце по-прежнему скребутся кошки? Он чувствует себя маленьким ребёнком, который не понимает, о чём ему твердят взрослые, захотелось спрятаться ото всех, повернуться спиной к миру и заткнуть уши. Надоело думать, ведь Джэхёк лёгко простил себя за поступок с Чонхваном, но Харуто… И ощущение, словно чего-то не хватило, словно из-за кого-то пропало и без того мимолётное чувство облегчения. — Что ты ему сказал? — Чону впервые позволяет себе обидеться на Харуто по-настоящему. — Только то, что думаю. Не пойми неправильно, просто я… — Он не хотел! — парень толкает его в плечо, а тому только и оставалось, как слушать, — Не хотел, слышишь? Мы же ничего не знаем… — Он даже сейчас зачем-то себя мучает. — Что? — Я видел. У него всё тело перебинтовано, теперь сам на тень похож. Чону смотрит на друга с испугом в глазах. Он всё знал, но ничего не сделал, он видел избитое ранами худощавое тело, но никому ничего не сказал. В горле застрял комок. Пак лишь улыбнулся, сжал кулаки и уже хотел уйти в третье общежитие, но Харуто остановил его леденящим душу голосом; настолько чужим, что Чону невольно обернулся, чтобы убедиться, что с ним говорит Ватанабе Харуто. — Ты не должен этого делать. — Нет, Руто-я. Я не должен доверять это кому-то другому. В третьем общежитии стоит уже привычный для глаз полумрак. Чону знает, что это значит — кто-то занимается своим делом, кто-то уже спит. Однако в этот раз всё было немного иначе. Едам задерживался в студии, Чонхван со скуки был во втором общежитии со старшими — вместе они обычно рубятся в приставку до утра. Только в комнате Джэхёка горел свет. — Юн Джэхёк, знаешь, я… — парень зашёл без стука и случайно бросил взгляд на кровать. Чону не понимает, что ему делать. В голове путаются тысячи слов, но выговорить он не мог ни одно, потому что Джэхёка перед ним не было. В одеяле, уже насквозь пропитанном кровью и её запахом, сидел старший — пустой взгляд стеклянных глаз выбивал почву из-под ног, но Пак взял себя в руки, залез к Юну на кровать и придвинулся плотнее. — Не надо, — Джэхёк ему улыбается, закрывает ладонями лицо и готов заплакать перед младшим, — Это… — Не пройдёт! Чёрта с два это пройдёт, — Чону страшно, он боится крови на своих руках, но отчаяние, странное желание прекратить весь этот кошмар поскорее придают ему сил и не даёт пальцам мелко задрожать. Он резким движением сорвал с Джэхёка одеяло, затем принялся раздевать немного удивлённого парня, который всё это время наблюдал за младшим и блеском в его глазах — совершенно живым, пылающим и таким прекрасным, что дух захватило. Что он делает? Почему так поступает? — Потому что ты мой друг. Пак убирает с лица парня волосы и утирает запёкшуюся кровь с уголка губ. Он берёт старшего за подбородок и смотрит нежно, но всё так же смело. Джэхёк молчит и наконец-то понимает. Пак Чону он боялся подпустить близко после того, хотя тот наоборот остерегался и старался избежать безразличия. — Потому что ты мне дорог. Младший тянет его за руки, и Юн, совершенно потерявший весь свой прежний свет и красивую улыбку, выпрямился перед Чону грозной тенью, что парень, конечно, не оценил. Пак знает, что тени нельзя поймать, у них нет осязаемой формы, но он готов поклясться, что смог прочувствовать её холод, как только мягко обнял старшего за талию и прижал его к себе. — Потому что я не хочу, чтобы ты стал чудовищем. Тревожно. Не только на сердце и в душе, но и в голове, в лёгких и даже в теле. Джэхёк чувствует чужое тепло, он хочет больше, потому что тьма сомнений давным-давно лишила возможности согреться. — А ещё потому что я люблю тебя. Тонким пальцем он поддевает только зажившую рану, Джэхёк шипит, дёргается в его руках, но младший не обращает внимания и упрямо проникает под кожу между лопаток и расковыривает гнойник — пчелиное гнездо, откуда своим тонким жалом тень царапала кожу изнутри. — Стой. Хватит, прошу, мне очень больно, — Джэхёк вцепляется в него и прячет лицо в его шее, судорожно выдыхая. — Не бойся, хён. Чону осторожно вытягивает из раны парня синию нить, что тут же превращается в пепел на свету проступившего сквозь тучи солнца. — Я с тобой.