Тьма и звёзды

Кругом стояла тьма, но тем ярче сияли рассеянные под нею звезды. Варда отправилась на самые высокие вершины, чтобы зажигать новые созвездия и возвещать свет ночным путникам, и Мелькор, вопреки подозрениям Манвэ в одиночестве возлежал на своем черном ложе, хотя очень бы хотел, чтобы Элентари это одиночество скрасила. Он вдохнул глубоко, вытянулся, но отвлечься от мыслей о Варде не выходило, и он рассеянно спустил ладони к промежности, гладя пока что скрытое одеждами причинное место. Довольно скоро длинное одеяние показалось ему лишним, и он, прикрыв глаза, ласкал себя с мыслями о супруге. Взору Варды, хотевшей возвратиться в их покои, предстало дивное зрелище — тёмный вала с хриплыми стонами метался по темным простыням, то поглаживая собственную грудь, то до боли сжимая причинное место. Зрелище это показалось валиэ столь занимательным, что она не отказала себе в удовольствии постоять у входа еще немного, наблюдая за Мелькором сквозь широкую щель у двери. И его хриплый стон, и неприкрытая и вызывающая чувственность казались ей на редкость притягательной, поскольку Манвэ был подобного лишен и скорее позволил бы себе отсечь крылышки, чем показать себя в столь непристойном свете. Стоны становились глуше и протяжнее, и при последнем Мелькор выплеснулся и, пренебрегая всякой чистоплотностью, размазал семя по животу. Потом зевнул. На лице его была написана неприкрытая черная тоска — он взывал к Варде, пусть и безмолвно, и она решила более его не мучить, после чего вошла. Его темный взор сразу если не посветлел, то по крайней мере наполнился надеждой. Он проследил неотрывным взглядом, как она села на край ложа, а потом уже прижал её к себе, наслаждаясь стройным хрупким телом. Прошелся поцелуями по прохладной коже, почувствовал, выцеловывая грудь, как бьется сердце, и притянул ещё ближе, так что они смотрели друг на друга: одно лицо было полным глубокой страсти, другое светилось мерцающим звездным светом, озаренное чистой любовью. — Ты снизошла ко мне, — утвердительно сказал он. — Да, и уже давно, Мэлько, — ответила она. — Но я никогда не устану вспоминать это. Движения его были особенно сдержанными, точно темный вала хотел подчеркнуть свой трепет перед ней, свою благодарность, но в то же время полными желания такой силы, что ему невозможно было не ответить. Варда подарила ему один поцелуй, дотронулась его губ своими, мягкими и прохладными, и закрыла глаза. Он усадил её себе на бедра, предоставляя начать, положил её узкую кисть на свой член... она смутилась, поскольку Манвэ, как было сказано, никогда не желал чего-либо так откровенно, но справилась с замешательством и сперва провела по нему кончиками пальцев, а потом обхватила уверенно, чувствуя, как он наливается силой. Потом прошлась увереннее, высвобождая головку из-под крайней плоти, и прижала ко входу в собственное лоно, давая ощутить собственное желание. Мелькор подался вперед, толкнувшись, и Варда поднялась, позволяя овладеть собой. Он сжал ладонями её талию и сдерживая порыв насадить на себя несколько раз, позволил сделать несколько медленных движений. Дыхание у него перехватывало. Варда с любовью взирала на его томное лицо и искусанные до красноты губы, и на влажные пряди, прилипшие ко лбу. Лик темного вала хранил следы прежних истязаний, но вместе с тем был силён и прекрасен — и полностью отражал охватившее его желание. Череда резких движений, крепкие объятия — и замирающее невыносимое удовольствие внутри. Она вскрикнула. Только, кажется, она привыкла к череде движений, Мелькор приподнял её под ягодицы и медленно толкнулся ко входу чуть ниже её лона. — Мэлько! — прошептала она укоризненно. — Ты снова... Мелькор обаятельно улыбнулся. — Может быть, тебе понравится? Она много чего могла бы сказать. Что ему вечно хотелось чего-то большего — и в этом заключалось его проклятие. Но приглашающая улыбка была так хороша, что поневоле хотелось уступить. Она попыталась расслабиться... Нет, пожалуй, это её отверстие не было к такому готово. У нее на глазах выступили слёзы, а ещё раньше она оттолкнула его в грудь. — Прости. Прости, прости, — он поймал её руки, снова прижимаясь поцелуями. Скоро сближение продолжилось вновь. И этой ночью, и следующей он готов был брать Варду много раз подряд и предаваться любви неустанно. Элберет приходилось его осаживать. Временами нравы темного вала приводили её в изумление или заставляли бросить на него возмущенный взгляд — но уж совершенно точно с ним она никогда не ведала скуки.

***

Манвэ метался под белыми сводами, и их безмолвие казалось ему невыносимым. Он быстро понял, что произошло, и потеря терзала его сердце. Всю вину можно было бы отнести на счет Моргота, который лживыми речами убедил его супругу сбежать, но ведь он видел неподдельное сочувствие к Мелькору в её взоре, а затем — искреннее желание помочь, и понимал, что Варда покинула их чертоги по собственной воле. Ярость в его душе набирала силу и не находила никакого выхода; под конец она стала настолько велика, что Манвэ готов был преследовать Мелькора где угодно и сразиться с ним, чтобы удовлетворить эту жажду — пусть и ценой гибели. Только этим и можно объяснить то, что он решился последовать за влюбленными в одиночку в суровый край Эндорэ. Ему казалось, что брат непременно заточил Варду где-нибудь в темной цитадели на краю мира, и он должен вызволить её, должен вызвать у обоих раскаяние, и вообще много чего ещё должен и обязан, и это чувство долга заставило его совершенно безрассудно обернуться ветром и отправиться в полет к Сирым землям. Холодный снег, властвовавший над этим краем земли, лютый холод и голые хребты гор — вот и всё, что он видел и ощущал. Чем не царство Мелькора? Одна из долин показалась ему непрозрачно черной, будто бы окутанной чадом от множества печей; спустившись ниже, Манвэ воочию разглядел столпы искр и пламени, вырывающиеся их разверстого зева большой горы. Он сделал круг и опустился ниже, меж тем приняв свое крылатое воплощение. Ровно в это же время снизу вверх на него глядел, пронзая небеса огненным взором, высокий закованный в черный доспех майа. Перчатка, пальцы на которой оканчивались длинными когтями, поднялась вверх. Майа Саурон, прозванный Жестоким, указал на крылатую тень нескольким черным теням, кружившим подле него. И те, взмыв под облака, набросились на белый силуэт, точно стая ворон. Послышался многоголосый рев, отчаянные выкрики, лязг стали и прочие звуки боя — они трогали сердце Саурона, и на его бесстрастном и не видимом за забралом шлема лице появилось слабое подобие улыбки. Улыбка превратилась в оскал, когда под ноги ему бросили белую фигуру в черных путах. Манвэ не сразу заметил черных всадников, но когда ощутил могильный холод их порабощенных душ и из слепую злую волю, испытал трепет. Он знал про беспримерную жестокость, которую творили в этих землях Мелькор и падшие айнур, но никогда не примерял её на себя — и потому оказался беззащитен. Конечно, он выхватил меч и отбился от нескольких, но на него набросили цепи особого рода, те, что подавляли всякую возможность колдовать. Такими же цепями за Гранью Мира был некогда закован его брат Мелькор. Манвэ вскрикнул, забился в цепях, так что назгулы еле удержали его, но скоро был повержен. Резкий удар о землю — и его крылья бессильно распластались по серым камням. Сверху за ним следил острый пронзающий насквозь взгляд. — Кто ты? — Я слуга своего господина, которого ты некогда заточил. К счастью, мне удалось обмануть тебя и спастись — но какая разница? Главное — что ты сейчас в моих руках. И он развернулся, точно пленник не представлял для него интереса. Мелкие камни захрустели под его тяжелой поступью. Манвэ поволокли прочь, вниз, бесконечно вниз, так что ему начало казаться, что они спускаются к корням горы, в подземелья столь глубокие, что там не было и никогда не будет света. Подозрения его не обманули. Здесь стояла вековечная тьма. Манвэ узрел страшных тварей, отродий Шелоб, увидел орков, один вид искаженной сути которых вызывал у него тягостное чувство омерзения, и наконец ощутил проникнутую ненавистью душу Саурон, который спустился следом и явил ему свою суть, черную, как стены этих подземелий. Саурон пылал ненавистью и одновременно пребывал в восторге от того, что его слуги сумели пленить не кого-то, а самого Владыку Арды. Он ждал мести и предвкушал, как растянет её на многие годы, питаясь силами и мощью Манвэ. Быть может, когда тот станет ему не слишком интересен, он отдаст его на растерзание огненным демонам, балрогам, или оркам, или... Об этом он пока не задумывался. Но первым делом он приблизился к связанному пленнику. Узкие вертикальные зрачки сверлили Манвэ. — Покажи мне, что ты сделал с моим повелителем? Он погиб? — Тебе известно, где он, — коротко ответствовал Манвэ. Вопреки надеждам Саурона, тон его хранил прежнюю надменность. Они встретились глазами, и Саурон поочередно выхватывал внутренним взором картины, что представали в памяти Манвэ. Он увидел своего господина за Гранью Мира, где пустота высасывала последние силы из его ослабевшей сути, увидел Мелькор сломленным, ничтожным, цепляющимся за край одежд Манвэ с мольбой о прощении, и испытал отвращение и разочарование вместе. Как он мог ожидать, что его повелитель так низко падет? Но вот к Мелькору протянулась исцеляющая длань Элентари, и Саурон увидел его в ошейнике у её ног, ощутил наяву ревность Манвэ, которую тот никак не смог скрыть, и жестокая улыбка постепенно вернулась на его лицо. Вот повелитель прислуживает при мастерских, как он сам когда-то, а вот и Варда, создательница звезд, снисходит к нему. И вот светлый вала здесь — к своему несчастью! Саурон желал высосать все его силы, а затем выбросить, как грязную тряпку, как обглоданный скелет птицы, которую он сожрал на завтрак. Что-то совершенно ничтожное — вот чем он станет. Такова будет его расплата. Манвэ чувствовал, как неудержимо сильно бьется его сердце; под конец его биение причиняло боль. Страх и предчувствие неотвратимого конца овладели им и сковали его куда сильнее, чем даже цепи, что подавляли волю айнур. Он должен был отыскать выход. Должен был воззвать к этому погрязшему во тьме айну. Не может же он не внять голосу самого короля Арды? И Манвэ начал: — Мы были добры к Мелькору в Валиноре. Аулэ позволял ему работать у себя, я давал ему кров и позволил ему покинуть пространство за Гранью Мира, Йаванна позволяла ему ступать на землю своих садов, хоть он и не заслуживал того. Моя жена обратила на него свой светлый взор. И чем он отплатил? Глаза Саурона распахнулись чуть шире. Взор его метал злые молнии. Но в том и беда, что гнев этот не был бессильным — Саурон не собирался прощать его за падение своего повелителя. И весь его гнев был готов обрушиться на него. — Милость? Жалкое рабство — вот что это такое было! Ты оставил на нем ошейник, чтобы любоваться тем, как твой брат живет меж вами на положении раба или животного! Насколько тебе понравится, если я сделаю с тобой то же, Манвэ? Ты станешь служить мне, и эта цепь не позволит вести себя своевольно. Будешь прислуживать мне, а я временами буду позволять тебе отлететь... недалеко. Насколько позволит длина цепи. Или, может быть, сразу подрезать тебе крылья, чтобы ты понимал, как чувствует себя лишившийся прежних сил? Мой повелитель ослеп из-за обжигающего света твоей ложной праведности, но ты, Манвэ, ослепнешь из-за того, что погрузишься в царство вечной тьмы. Саурон закончил свою длинную речь. Ему пришло на ум, что любые физические истязания — ничто для высшего айну, тем более, что его дух до сих пор может расстаться с телом, если пытки станут невыносимы. Быть может, и цепи его не удержат. А вот сам Саурон с момента пребывания здесь утратил прежнее могущество и не мог ни творить, ни преображаться. Зато он мог питаться чужими силами, пить их, как кровь, и поддерживать собственное существование; весь этот черный край земли мог бы преобразиться благодаря им. Нужно только что-то, что высвободит их. Что-то, похожее на открытую рану в сияющих полированных доспехах. Может быть, физическая боль или страх смерти... Или отчаяние, которое приоткроет брешь в защите. И он распорядился оставить пленника здесь, в самом глубоком и хорошо укрепленном подземелье, сам же покинул его, чтобы поразмыслить. На другой день он спустился туда снова, и его горящий взор вновь испытывал Манвэ на прочность. Он пытался отнять у него силы и воспользоваться его властью творить и преображать, но вала Манвэ был вовсе не то, что какой-нибудь квенди, и обойтись с ним как с Келебримбором, чтобы потом выставить на общее обозрение его истерзанное тело, не выходило. И он не мог к нему подступиться. Физические пытки не значили для Манвэ ничего: он оставался силен, и вполне успевал исцелить свою фана к следующему дню. Они, конечно, причиняли страдание, и чуткий слух Саурона ласкали его громкие крики, но... Сильнее всего радовало, когда пленник взывал к милосердию — как будто он, Саурон, еще помнил, что это такое! Сам он приглашал палача и использовал весь арсенал своих инструментов, и неотрывно следил за Манвэ — не обнаружит ли тот слабости? Палач по его просьбе использовал раскаленное железо, плеть, вымоченные в воде прутья, которые рассекали кожу, использовал железную клетку, полную игл... Ему самому было больно дотрагиваться до светлого создания: сама Суть Манвэ была столь же обжигающей для рук Саурона, как и сильмарили — для рук его господина. Саурон отступился, хотя по его приказу Манвэ продолжали пытать. И он наблюдал: не из надежды что-либо выведать, а ради единственного способа, которым он мог удовлетворить свое самолюбие. — Скоро мой повелитель обретет прежнюю власть и вернется ко мне, — говорил он, склонясь над измученным ликом Манвэ. Но в глубине души Саурону казалось, что Мелькор ныне обретается высоко, в звездных чертогах рука об руку с Вардой Элберет. Но довольно скоро Саурону начало казаться, что он имеет дело с непроницаемым наглухо закрытым сосудом, из которого нельзя отпить ни капли, не разбив его. Он отчаялся. И отчаяние толкнуло его на последний шаг. Он думал, как погасить свет, который хранил в себе Манвэ, и погрузился в глубины своей долгой памяти, отсчитывающей дни с начала Первой Эпохи, после чего вспомнил о том, как вала Мелькор сбежал в Эндорэ, заставив майа Унголиант пожрать весь свет мира. Клыки его обнажились в улыбке. — Что ж, — объявил он Манвэ, — если ты не желаешь открыться мне, я ввергну тебя в объятия вечной тьмы, отдав тебя Унголианте. Она выпьет весь твой свет, а пауки, её многочисленной потомство, сожрут оставшееся. Я же буду взирать на твою казнь свысока. И по его приказу несколько огненных демонов. рассыпая искры и обжигая белоснежные перья, выволокли Манвэ наверх, на высокий уступ скалы, под которым чернело бездонное ущелье, на дне которого жила тьма этого мира, Унголиант, принявшая облик огромного паука. Саурон последовал за ними, затем приблизился к Манвэ с прощальными объятиями. — Прощай навсегда, — он обнял Манвэ, а затем, заломив его крылья, надрезал на них сухожилия, чтобы Манвэ не смог взлететь вместе со своими цепями. Раздался короткий вскрик, мелькнула белая тень... Саурон глядел, как белая пушинка погружается в бездну. Манвэ огромными широко открытыми глазами смотрел в бездну. Кажется, скоро на её дне должны оказаться острые камни, о которые он разобьется — и он заслонил себе взор крылом. Если бы он держал глаза приоткрытыми, то увидел бы, что непроглядная тьма не бесконечна и не бесплотна. Она медленно обретала плотные очертания. У нее вырастали длинные лапы с острыми когтями на концах. Она поглотила его, и сияющих холодный свет показался ей невыносимым, как если бы она попыталась проглотить уголь; но ей удалось потушить его, и он погас. Со всех сторон к поверженному майа сползались гигантские пауки. Боль от удара была настолько сильной, что он потерял сознание, но когда очнулся, увидел их длинные лапы и бледные животы, похожие на гигантские курдюки с водой. Они свисали над ним, опутывали его белыми нитями, быстро крутили своими когтями, и их жвала щелкали, обдирая плоть с его крыльев. К телу им было не подступиться: оно обжигало, как и положено свету Валинора, и темным тварям было больно. То, что не погасила сама Унголиант, прикончили они, и дух Манвэ ослаб. Он лежал, слабо подрагивая, но более ничем не отзываясь ни на холодные порывы ветра, что несли пыль по дну ущелья, ни на паучьи попытки себя прикончить. Пауки медленно расползались в разные стороны, сквозь темную пелену виднелось тусклое солнце, встававшее над этим проклятым краем земли, и темные твари спешили убраться в глухие щели. Манвэ хотел умереть. Холодно ему не было: он не чувствовал ничего, кроме обжигающей боли, от которой задыхался.