Доктор Гром

Ксения Зайцева, девушка двадцати трёх лет со средним телосложением, невысокого роста, с тёмными волосами как раз заканчивала заполнять отчёт на прогресс в деле о поиске украденного в метро у одного из пассажиров бумажника, когда Константин Цветков, её хороший друг, подошёл к её рабочему столу. Он принёс полицейской коллеге кофе и в придачу к нему завёрнутую в салфетку сосиску в тесте. — Не стоило тебе его оставлять. Мало ли что случится, Кость. Он же новенький. Тебе потом если не перед собой, то перед Фёдором Ивановичем отвечать, — немного взволнованно сказала Ксения, принимая предложенное. — Да что с ним случится? — глотнув из своего стаканчика горячий капучино, спросил Костя. — Бестолковое дело, как раз для него. Восемь единиц холодильников нашёл? Нашёл, — утвердил Цветков. — Значит, фигня, а не расследование, Ксюнь. Пусть побегает там ещё, повозится с ними, а я, возможно, напишу рапорт о закрытии дела. Внесу свой бесценный вклад, — горделиво заключил Костя. — Труд, Зайцева, труд из обезьяны что сделал? Правильно, человека. Вот наш стажёр и станет настоящим полицейским! Я же ему лучше делаю, что не лезу. — А, по-моему, — тёмные глаза девушки сузились, она смотрела на коллегу с ничем не прикрытым осуждением. Костя же мог быть нормальным, но иногда на него что-то нахлынивало, и он превращался из готового подставить товарищеское плечо парня, славного полицейского, с азартом в глазах бросающегося в новое увлекающее его расследование, в обычного идиота, отыгрывающегося на новичках и дурящего коллег тупыми приколами. Идиотов в жизни Ксения повидала немало. Первый парень, пытающийся её охмурить букетом цветов с клумбы, которые сорвал прямо с дачного участка её родителей. Подруга из академии, которая встречалась одновременно с двумя кавалерами. Плохо встречалась, не удосужилась узнать, что те являлись братьями, пока не оказалась на семейном ужине во время очередного свидания. Ну а сколько этих идиотов встречала в школе и в фитнес-клубе, куда ходила поддерживать форму с Костей, — ты тем и занят, что ничем. Был бы с нами Игорь, он бы уже тебя встряхнул и отправил за напарником! Вот точно! — упрекнула Зайцева и с нескрываемой печалью посмотрела на один из столов, расположенных по периметру внутри полицейского участка. Уходя, Гром бросил свою любимую кружку с эмблемой полиции и папки с тем, что в своё время не вернул архив. Столько раз балансировал майор на грани увольнения, и вдруг оказался уволен. Костя отпил ещё кофе, подкатил к себе стул от соседнего стола и сел на него, повертевшись. — Игорёк? Пффф, Ксюш, он таких, как наш стажёр, и за полицейских не считает, — усмехнулся Цветков. — Думает наверняка, как его в принципе комиссия к нам пропустила. Он же такой… Дубин? Ну, стук-стук, — сказал Костя и постучал по столу, — и ничего. Держу пари, Прокопеныч его из жалости или светлой памяти к его несостоявшемуся напарнику держит. О, — потерев руки, оживился Костя, — предлагаю ставить теперь на его увольнение! Как думаешь, долго он ещё с нами проторчит? Или провалится с холодильниками и вылетит? Ксения отрицательно помотала головой, а затем и вовсе устало прислонила одну ладонь к лицу. Всё же Костя был неисправим. Если вошёл в режим идиота, его из него не вытащишь. Привычную тишину, стоящую в полицейском участке, нарушил хлопок двери и громкий возглас: — Цветков! — грозно прокричал Фёдор Иванович. Цветков тут же соскочил со стула, уронив его, и вытянулся по струнке, Зайцева за его спиной хихикнула в ладонь. Всё же существовала в этом мире какая-то справедливость!  — Почему не с Дубиным? — возмутился полковник, пока полицейский удивлённо хлопал глазами и беспомощно разводил руками. — Ты вообще в курсе, где он? Быстро ко мне, адрес будешь записывать и выдвигаться! — А я говорила. Говорила-говорила, — не упускала возможности немного позлорадствовать на халявщика Ксения. В эти моменты она невольно ощущала себя отличницей, которая зазубрила весь материал, а Костю типичным троечником, периодически попадающимся на списываниях. — Не волнуйся, кофе твой, — Зайцева, недолго думая, подтянула стаканчик к себе, заулыбавшись, — я обогрею и не дам ему пропасть зазря. — Ну, Заяц, погоди, — шикнул Костя, быстро посеменив в сторону кабинета Прокопеныча. Выговоров от полковника он боялся примерно также, как попасть под горячую руку некогда майора. А это было вполне реально, несоизмеримые риски после каждого оборвавшегося на половине или заваленного дела.

***

Цветков с лицом белее мела и звоном в ушах вошёл в кабинет полковника. Там, кроме Прокопенко, находился и московский следователь, сидя в кресле, перебросив ногу на ногу. Фёдор Иванович как раз разговаривал с ним, не сразу заметив его появление. — У вас всё поголовье в фуражках такое? — отпивая кофе из крохотной белой чашки, интересовался Стрелков. — Или определённая доля? — Поголовье — у вас в Москве, — на это отвечал ему полковник, — а у меня сотрудники. — Если в главном управлении города полицейские с такой серьёзностью и ответственностью, как этот молодой человек, — Цветков и так побаивался, а при почти орлином, как изображение с гербом России на чехле для телефона Евгения Борисовича, взгляде втягивал плечи и смотрел в пол, — подходят к служебным обязанностям, то что творится в районных участках? — Вы, кажется, ищите Чумного Доктора, вот и ищите, — напомнил Фёдор Иванович. — Я бы искал его куда лучше, если бы некоторые ваши люди не путались под ногами. Кто знает, кто знает, — следователь отставил чашку на блюдце и поправил галстук на форменном чёрном костюме с белой рубашкой, улыбнувшись. — Наткнулся на газету с увлекательной статьёй про Дворцовую площадь. Всё думал, почему часть её закрыли на ремонтные работы, кто постарался. — Евгений Борисович, вы всегда находите время на что угодно, но не на расследования? Выпить кофе, погулять перед Зимним дворцом, газету почитать, навести шумиху в СМИ? Ну так займитесь работой, а со своими людьми я как-нибудь сам разберусь. Они не досаждают вам, вы ищите и не заходите за рамки ваших поисков. — Что вы так нервничаете. Ваши полицейские хоть и не внушают чувства защищённости, но они ведь не преступники, правда? У вас, конечно же, нет таких, кто бы превышал полномочия или прошёлся по всему уголовному кодексу, будучи при исполнении. Потому что в ином случае вы окажетесь в крайне незавидном положении. Как руководитель само собой. Цветкову оставалось переминаться с ноги на ногу в дверях, следя за ходом разговора. Он будто оказался в нужном месте, но не в то время. Следователь, если раньше заслужил у полицейских прозвище «пришелец» за вторжение в их рабочее пространство, сейчас походил на оккупанта, захватчика, явившегося без объявления войны наводить под шум от поджигателя в маске свои порядки, пользуясь положением стоящего за собой и давшего добро на разного рода инициативы руководства. Ксюша рассказывала, как её с напарницей полковник направил помогать на «Ваське», но потом на улице к служебной машине подошёл следователь и заявил, что если они сейчас не присоединятся к группе захвата, которая выдвинулась на вызов с ограблением ювелирных, то могут попрощаться с работой. Перечить Стрелкову напарницы побоялись и были вынуждены подчиниться. Вечером того же дня полковник устроил разбор полётов. Яростно негодовал, почему никто не поехал к суду. Тогда же с растянутой на всё лицо ослепляющей белозубой улыбкой явился следователь и продемонстрировал на весь отдел вставленный в деревянную рамочку со стеклом лист бумаги, заверенный официальной печатью московского ведомства. Стрелков предъявил его как документ, наделяющий его дополнительными полномочиями не допускать полицейских не только к делу Чумного Доктора, но и к подражателям. А если допускать, то сугубо на своё усмотрение. — Костя, тебе нужно что-то спросить? — Цветков отмер, когда полковник обратился к нему. Фёдор Иванович рядом со следователем смотрелся уставшим, каким-то нетипично измождённым, выжатым. — Так, адрес, — взволнованно напомнил Цветков. — Запиши его хоть на лбу и уходи уже! — стукнув кулаком по столу, раздражённо бросил Фёдор Иванович и дал полицейскому бумажку с адресом, открыв перед ним дверь. Стрелков за его спиной любезно попрощался, отпив из чашки ту часть горячего напитка, которая не успела расплескаться по блюдцу. Ну, Дубина, причитал Костя, покинув кабинет полковника и направляясь к метро, куда вляпался, сказали холодильники искать, куда ещё проще задача-то? И вляпался ведь! А отчитали за это его! Точно пари пора начинать заводить. Или не пора? Может, он его сейчас заберёт, а там Прокопеныч и уволит! Хорошо было бы. Первый тревожный звоночек раздался тогда, когда он прибыл по указанному адресу в бизнес-центр Лахты. Странно, а холодильники тут при чём? Дубина, ну вот тут ты что забыл? Или понравилось открывать двери людям при деньгах? Костя слышал краем уха, как стажёр до случая с Разумовским на парковке, где их двоих атаковала пресса, навещал миллионера в допросной, сидел с ним по указке Грома. Понравилось, видно. Вот нечего в полиции делать, поэтому, наверно, и решил побыть на побегушках у одетого с иголочки типа. Но крик Прокопеныча и его возмущения? Не вязалось. Полковник так злился разве что на выходки майора. Весь участок ходуном ходил после происшествия с развороченной Дворцовой площадью. А тут вдруг на нём сорвался. Из-за стажёра. Вторая колокольная трель пронеслась у Цветкова при входе в здание. Оно странно пустовало. Никого на стойке регистрации, охранников нет. Костя прошёл по короткому коридору к лифтам и, глянув на записанную на ладони ручкой инструкцию, зашёл в кабину и щёлкнул по кнопке последнего этажа. Тревога в голове забила горном, когда полицейский покинул кабину лифта и направился вглубь этажа к двустворчатым дверям из грубой породы дерева. По полу к ним протянулись потемневшие багровые отпечатки обуви, местами смазанные, нечёткие, но навеивающие некое ощущение опасности. Если в здание Костя входил резво, то по нему передвигался осторожно, медленно, чувствовал неладное. Как обычно происходит в фильмах ужасов с таким сценарием? Вызов в безлюдное место, а там, хоба! И случается какая-нибудь чертовщина! Цветков нутром чуял, не надо входить в эти двустворчатые двери. — Эй, Дима, Димочка, ты где? Отзовись, где мне тебя искать? — попробовал позвать Костя. — Дубина, рабочий день, завязывай, тебе ещё рапорты заполнять, помнишь? Из-за дверей раздался треск, потом стон. Цветков никогда не считал себя трусом, но в пустом высотном здании, в мёртвой тишине со странными звуками, доносящимися по ту сторону нужной ему двери кабинета, его мочевой пузырь весь сжался, а подмышки вспотели так, что пот неприятно выступил на синей рабочей форме. Костя сжимал руки на груди, чтобы этого было невидно. Робкими шажками направлялся к дверям. Ты собака, Костя, бери след. Вот только Цветков чувствовал себя не крутой овчаркой, которых страсть как любил, воображал себя иногда таким же невероятным нюхачом на преступления, а мелкой собачонкой. Не болонкой, а каким-то вечно дрожащим той-терьером или визгливой чихуахуа. Он приоткрыл дверь, просунул в неё голову, огляделся и только потом вошёл. Сердце будто оборвалось и упало куда-то в желудок. Костя фанател от фильмов ужасов, мог смотреть запоем слэшеры с тупыми подростками или пугалки с постоянными скримерами. Ещё любил брать на сеансы в кино Зайцеву. Девушка, в отличие от него, жутко боялась и тряслась, иногда закрывая лицо руками, или дулась на него, когда он подкрадывался к ней со спины после фильма и резко кричал. Из всех фильмов ужасов Цветков меньше всего боялся тех, где в главных ролях выступали дети или животные. Маленький безобидный мальчик оказывался маньяком-головорезом-зомби, а очаровательный пёсик лютым Цербером, ломающим челюстями хребет жертве. Но и так он десять раз мысленно перекрестился, помолился, хотя считал себя неверующим, да и молитв, кроме как «Господи, спаси и сохрани» не знал. — Господи, спаси и сохрани, — поэтому тихо повторял полицейский. В середине огромного кабинета с высокими панорамными окнами, в окружении распластавшихся по окровавленному полу тел вперемешку с каким-то оружием стоял стажёр. Просто стоял спиной к дверям. — Дима….Дмитрий? — стараясь выровнять темп бьющегося в ритме мотора спорткара из какой-нибудь «Формулы-1», позвал Костя. Дубин развернулся. Посмотрел на него, поправив коротким жестом сползшие к кончику носа очки. На светлом лице была размазана кровь, из-под подбородка виднелась тонкая алая нить пореза. В руках Дима ничего не держал, но от этого Косте легче не становилось. Мочевой пузырь некстати напомнил о себе. Цветков поставил ноги накрест, ему казалось, что вот ещё немного и случится кошмарное. — Ну-ка, погавкай, собачка, — стажёр сказал это настолько спокойно, что полицейский и не понял сразу. Его любимая шутка про собачий лай выветрилась куда-то прочь. Цветков весь трясся, исходил потом перед новичком и поджимал колени. Он начал догонять, зачем в фильмы пихали всех этих страшных милых собачонок или прелестных пупсиков-убийц. Приветливый лучик солнца, как Диму между другими сотрудниками прозвала Зайцева и её закадычная подружка-напарница Белкина, находился посреди кровавой бани. — Гав? — пугливо отреагировал Костя. — Гав, гав? Стажёр молчал с непроницательным лицом. — Товарищ мент, вы нас забирать будете или так до вечера проваляемся? — раздался хриплый мужской голос со спины. Сердце Кости пропустило удар и замерло, как спринтер перед забегом на шестьдесят метров. Он закричал так громко, насколько позволяли тренированные долгими пробежками и занятиями в бассейне лёгкие. Стоял на месте и орал, не смолкая. А когда смолк, то почувствовал, как теряет сознание. — Новенький что ли у вас? — спросил мужчина в красном спортивном костюме. — Ну, я понимаю, чё ты этого обоссанца с собой не взял, — мужчина обращался к стажёру, поглаживая забинтованную руку, сидя у стенки. — Хоть в штаны не обделайся! Всё тело стало вязким, вялотекущим, как желе. Цветков почти рухнул на пол, когда Дубин приблизился к нему и удержал, взяв под руки. — Всё нормально, — заверил Дима, бережно отпуская чуть не поседевшего полицейского. — С кем не бывает. — Понабрали ссыкунов, — всё ворчал мужчина в спортивном костюме с забинтованной рукой. — Я никому не скажу. Честно, — не обращая внимания на въедливого комментатора, пообещал Дима. Костя затряс головой, держал ноги крестом, чтобы не опозориться перед стажёром ещё больше. Мочевой пузырь также явственно напоминал о себе. — Но рапорты сам заполнять будешь, — наказал Дубин. — Их нужно дополнить тринадцатым холодильником. Все использовались под хранение поддельных денежных купюр. И проверь почту. Я отправил тебе материал на двадцать пропавших микроволновок. За тобой — приехать, забрать их, а признание уже готово. — Да, — кряхтя, поддакнул, мужчина. — Не перевелись у нас ещё полицейские. Чего уставился, больной, особое приглашение нужно? Тела на полу зашевелились. Люди в спортивных костюмах вставали и расползались по кабинету с забинтованными и заклеенными пластырями ранами. — Ещё увидимся на работе, — кинул на прощание Дима. Стажёр остановился в дверном проёме и отчётливо воскликнул. — Голос! — Ав! — совсем на автоматизме вырвалось у Кости. Рядом, смеясь, забил целой ладонью по коленке мужчина в спортивном костюме. — Шутка, — улыбнулся Дубин и теперь по-настоящему удалился. Цветкову никогда в жизни так не хотелось попросить не оставлять его. Он глядел в широко раскрытые глаза на кабинет, который так знатно разгромили, что по полу между длинными линиями трещин осела пыль, мебель валялась чёрт знает как, а люди двигались, шатаясь и хромая. Если расскажет о таком в участке, никто не поверит! Костя ещё припомнил Грома, дёрнуло его подстёбывать майора, а сейчас он сам чувствовал себя ужаснейшим образом.

***

— Ты не считаешь, что этого неоправданно мало? Он высмеял тебя, из-за его раздолбайского отношения к делу Дима с десяток раз оказывался в экстремальной ситуации, лгал, что после твоего увольнения расследование полностью легло на его плечи. Нам стоило записать видео и разослать всем вашим. Он должен был прочувствовать каждой клеточкой своего паразитирующего на работе в органах тела этот сочный и желанный вкус расплаты! Должен был получить столько унижений, чтобы ему стало бы страшно показаться в общественном месте, чтобы он просыпался от кошмаров, заработал бы недержание. Его бы обсмеивали, презирали, от собственной ущербности и никчёмности он бы бросил работу, без денег его бы выперли из съёмной квартиры. И он бы гнил, подыхал с голоду на улице в нищете и своих нечистотах. И никогда не отмылся бы от этого стыда! — Сергей, с него и этого хватит. Видео с камер наблюдения транслировалось в телефон. Заходя в высотный офис, Константин Цветков, не доглядел выезжающего с его парковки чёрного «ягуара», который прежде мелькал возле полицейского участка. — Почему Дима отказался проехать с нами? Мы бы довезли его до дома, а так он чёрти как будет туда добираться! Ещё и не дал упасть этому недоразумению в полицейской форме. В нём слишком много доброты, он даже не посмеялся над ним! — Разумовский снял белые перчатки, спрятав их в карманы фиолетового плаща, откинул спинку кресла своего переднего пассажирского сидения и полулежал на нём, водя носком чёрного ботинка на заклёпках по ручке бардачка. — Дима же позвонит, как доедет? Порез хоть и неглубокий, но, согласись, неспокойно на душе? Мне неспокойно. — Ему нужно время всё переварить. Или Сергей Разумовский каждый день размахивает катаной? — сидя за рулём, отвечал Гром. — Цветков своё получил. После этого розыгрыша он надолго завяжет со своими приколами. Как и похитители холодильников после тебя побоятся иной раз стырить жвачку в магазине. Сергей заулыбался, как довольный рыжий кот в квартире майора тянул лыбу, когда его гладили. — Это хорошо, — подметил Разумовский. — Чтобы никто ничего не воровал, а всякие недоделанные юмористы прекратили свой цирк. Хочет быть клоуном? Где угодно, но не в полиции. Чёрт, — разглядывая себя во фронтальной камере телефона в вытянутой руке, обречённо вздохнул Сергей, — из-за этих недоумков моя трёхчасовая укладка похожа на сноп сена. Надеюсь, их подольше подержат у вас. Представляю их тупые лица, когда они расскажут, как передрались из-за разногласий, а потом их застали с поличным. А та шавка с вишнёвой косточкой вместо мозга пусть несёт, что вздумается, писатели-фантасты забились бы в экстазе! — Тебя после всего волнует какая-то укладка? То, как они будут объясняться, а окружающие поведут пальцем у виска? — на это резонно, но при этом сдержанно спросил Игорь, сжав покрепче руль. — Да ты их поубивать был готов. — А они нас нет? — возразил Сергей, отложив телефон на колени. — Они первыми на нас накинулись и, хочу напомнить, один из них чуть не перерезал горло Диме. Как тебе такое? Я его защищал. Мы с тобой от них защищались, это была самооборона. Так ведь это явление называется? Впрочем, наплевать. Они украли холодильники, морально и физически готовились расправиться с нами, так что мы расстались заклятыми друзьями. А ещё я ничего не ел с ночи и не надеюсь прокормиться у тебя. Давай заедем куда-нибудь? Но только не в тот ларёк, где ты периодически мелькаешь. Вообрази, — подскочив на месте и едва не ударив отведённой в сторону рукой по лицу Грома, воскликнул Разумовский, — этот торгаш ценник на двадцать рублей поднял с тех пор, как я начал к нему заглядывать. Подлец! Я бы понял, если бы он рецепт своего товара улучшил или меню обновил, но завысить цену и не дать ничего взамен, — Сергей вздёрнул нос и фыркнул. — Пусть удавится наценками, я туда впредь ни ногой и тебе настоятельно советую выбрать другую сеть питания. Напримеееер, что-нибудь итальянское? Ты пробовал итальянскую кухню? Знаю отличные места, где подают восхитительную пасту. Тальятелле, фарфалле, феттучини, фузилли! — вытянувшись к бардачку и заглядывая в недоумевающее лицо майора, не унимался Разумовский. — Ну, болоньезе же знаешь? — Макароны? — по последнему более-менее похожему на русский названию догадался Гром. — Макароны, макароны, — передразнил Сергей, скривив лицо на манер серьёзного полицейского. — Пицца? Получше звучит, мм? Нееет, — свалившись обратно на сидение, заныл Разумовский, — хочу мороженное в большом ведёрке, политое карамельным сиропом и посыпанное шоколадной крошкой, и какой-нибудь, лучше, конечно, клубничный или ванильный, молочный коктейль. И картошку фри. С сырным соусом, нет, кисло-сладким. И бекон сверху. А к ней наггетсы или сырные подушечки. Лучше и то, и то! И сырок глазированный хочу! Со сгущёнкой! Отдельно! «Его не брал меч, не взял топор, булава и бита. Но кто же знал, что неуловимого последователя Робин Гуда и Зорро сломит его же настрадавшийся желудок. Птичьи повадки, тоже не рот, а пылесос какой-то», — Игорь оторвал одну руку от руля и приложил к губам, сдержав смешок. Разумовский по искусству тарахтения задрал планку не смолкающему ни на секунду стажёру. Всё говорил и говорил, точно знакомая серая курица открыла клюв и каркала неустанно. «Поначалу отвлекает, потом привыкаешь», — вспомнились майору слова Дубина. Стажёр тогда заладил о линзах, но его фраза годилась и для нескончаемой болтовни. «Пусть лучше разговаривает», — весёлый тон поездки перекрывали выразительные порезы на фиолетовой водолазке, ссадины на лице. И если последние не так бросались в глаза, то раны на теле порядком напрягали майора. А Разумовскому хоть бы что. Пребывая в перевозбуждённом, крайне активном после махания мечом состоянии, он как абстрагировался от окружающей среды и чувства боли. Чувствовал, но не её. Елозил по сидению, тянулся перехватить руль и повести машину, нудел, что хочет есть. Игорь вспоминал крышу поезда. Снегопад такой, что туманной дымкой затягивало уже в радиусе метра. Большие белые хлопья, будто осколками отлетающими от проносящихся пуль. Падающий на железнодорожные пути с мчащегося в чёрную даль состава подполковник, попавшийся на попытке оставить себе деньги за одно прикрытое подпольное казино. И кровь, фонтанирующая из пробитого левого бока. Но никакой боли. Пережимая открытое кровотечение курткой, выступившей в роли альтернативы жгуту, Гром без затруднений добрался до больницы, шокировав в регистратуре дежуривших медсестёр. Кровь хоть и била ключом, но кроме лёгкой слабости Игорь не ощущал ничего. Как царапина. Тем и перепугал принявшего его от медсестёр хирурга, что отказался от анестезии и без неё безболезненно перенёс все махинации человека в белом халате, достававшего пулю и зашивавшего его. Гром опротестовал и госпитализацию, как не сразу принял предложенную ему пачку какого-то сильного анальгетика. Хирург настоял, что взять нужно, предупредил, что лишним не станет. И не ошибся же доктор. На утро неуязвимость пошла на спад. Гром готов был на стенку лезть и завывать от стенаний, глотал таблетки по предписанию и хотел бы немного перенестись в тот отрезок времени, когда добрался до больницы без промедления. Адреналин, потом узнал майор, заобщавшись с Еленой во время добрых пяти дней адских мук, может послужить превосходной заменой анальгетикам, но эффект от него недолговечен. — У тебя в квартире хотя бы шоколадка какая-нибудь завалялась? Не надо нигде останавливаться, ещё ждать вечность, пока приготовят, — хмурился Сергей, сжимая руки на груди. — Фетакса, сыр, макароны. — А кетчуп? — прищурился Разумовский. — И кетчуп, — согласился Гром. — Эконом паста. Макароны, — едко подметил Сергей и отвернулся к окну, бросив украдкой взгляд через плечо. — Годится.

***

Как дежавю. Первая поездка домой — Разумовский в багажнике, он ведёт его, как надзиратель, держа на вытянутую руку за плечо. Возвращение в башню «Вместе» — поднимает на руки зарёванного, задёрганного после прессы и допроса следака Сергея. — Ого, сколько птиц. Тут бродячих животных кормят, да? Они прознали. Красивые, а гнёзда есть? Если есть, значит, и экология хорошая, — покинув салон автомобиля, Разумовский энергично отправился во двор. Игорь наблюдал, оценивал, догоняя и отводя под руку к парадной. Поднимать и нести не решался. Сергей и не совсем побитый, чтобы не идти, да и с его пылкостью они гарантированно протрут собой не один лестничный пролёт, пока доберутся до шестого этажа. Де-жа-вю. Глубокая ночь, он, подволакивая ноги, доходит до квартиры и начинает раздеваться ещё в прихожей, почти доползая до ванной. Вода быстро багровеет, перетекает в горячих после перчаток пальцах тёмными каплями. На лице мокрое полотенце. А потом дверь хлопает, стучат шаги, и вот напротив него обеспокоенное лицо, покрасневшее не то от слёз, не то от быстрого бега. — Тебя нужно осмотреть, — Игорь думал, выбирал между креслом в гостиной и ванной. В итоге повёл Сергея в санузел, разместив на бортике ванны. — Ты сам раздеться в состоянии? Разумовский пожал плечами и начал высвобождаться из плаща, как замер. И без того смотрящиеся какими-то сияющими из-за яркости и падающего на них света с потолка жёлтые линзы заискрили. — А если нет, то ты будешь меня раздевать? — и закусил нижнюю губу. «Как с зеркалом, кривым зеркалом», — снова представил Гром. Проблемы с агрессией? Избитые допрашиваемые, раненые преступники? Пожалуйста, чудом не убитые воры! Язвительность и остроты? Как насчёт не только их отразить, но и преумножить? Заставить краснеть вместо себя? Последнее у Разумовского отлично получалось. Раззадорился он, а чувство неловкости преобладало у Грома. «Это адреналин никак в крови не утихнет, он успокоится», — обнадёживал себя майор. — Сними плащ, водолазку, я отвернусь, — попросил Игорь. Сергей свесил голову набок так, что чёлка перекрыла ему половину лица, и поджал губы, гримасничая. — Потом вслепую, на ощупь меня осматривать вознамеришься? — Сергей, я серьёзно, — сопроводил слова тяжёлым взглядом из-под опущенных бровей майор, — перестань паясничать. От этого зависит твоё здоровье. Разумовский выпрямился, подёрнув бровью с неудовлетворением. — У тебя лицо такое охреневшее, будто я каждый день голым торсом перед всеми свечу, — вдруг высказался он, вложив в слова обвинение. — Попроще, Гром, иначе я тоже краснеть и прикрываться начну. Вдруг у меня в рану попала какая-нибудь железка. Всё, заражение крови, а ты и не разглядишь. А это уже веет смертью. Ну, конечно, проще же меня во всём обвинять! «Я виноват в том, что ты не хочешь подсобить в помощи тебе же? — но Игорь сдержался, смолчал. — Бессмысленно сейчас ругаться, он будет гнуть свою, а нужно, чтобы мог выслушать». — Плащ и водолазка, — повторил Гром. — А я поищу тряпку. — Зачем тряпку? — недоумённо спросил Разумовский. — Нам и вдвоём вроде нормально. — Тебя обтереть, — не сообразив, что именно так смутило Сергея, отозвался Игорь. — Хоть пойму, обойдётся ли всё перекисью со стерильной повязкой. — Руками слабо? — а это уже походило на выпутывавшегося из одежды, сидя на бортике ванны, Разумовского. — Негигиенично, — с ровным тоном консультанта в магазине сказал Гром. — Вам виднее, доктор, — хмыкнул Сергей. Гром проверил шкафчик под зеркалом, где хранилось всего по мелочи, и вынул из него вполне чистую и, что важнее, плотную салфетку из вискозы, предназначенную для влажной уборки. Предварительно вымыв руки, он тщательно смочил её под холодной водой, также качественно выжал и обернулся. — Хреново или очень хреново? Игорь затруднялся ответить. Вдоль по груди протянулась длинная линия пореза, точно такая же растянулась между рёбрами, одна поменьше вверх по руке, ещё одна вырисовывалась поверх ключицы. Мелкие гематомы россыпью расползлись по рёбрам и спускались ниже. Майор слегка подогнул колени и осторожно положил намокшую ткань на порез подлиннее, провёл аккуратно, стирая подсохшую кровь. Разумовский не дёргался, сидел смирно, хотя сердце и ритмично билось под тряпкой. Сергей молчал всё то время, пока Игорь вытирал кровь. Просьбы быть поаккуратнее от тёть Лены уже не звучали так обыденно, как напоминания не забыть есть или выключать электрические приборы в квартире перед уходом. Гром тревожился, когда в первый раз ополаскивал побагровевшую тряпку, его тянуло произнести то заевшее в голове — «в следующий раз будь осторожен, береги себя», когда делал это во второй. — Можешь сесть полубоком? Посмотрим, что на спине за узоры. — Скажешь тоже, — одёрнул Разумовский. — Узоры, — но пересел, повременил с пререканиями. — Этот вид тебе сильнее импонирует? И если до этого Игорь считал перебором ущерб, нанесённый похитителям холодильников, то, взглянув на спину Сергея, посчитал его недостаточным. Те люди не заслужили смерти, но заслужили ответа на свои действия. Спину Разумовскому зверски исполосовали так, что на ней только при очень детальном рассмотрении, и вышло бы найти живое место. Кожа была изорвана, рассечена, покрыта множественными порезами. Вдоль по спине протянулась изогнутой полосой кровоточащая резаная рана с гладкими краями. Недостаточно глубокая, чтобы уже проглядывались перерезанные волокна мышц, но и не маленький порез. Она пульсировала, кровотечение не прекращалось само. «Думай, думай, — Игорь углублялся в свой обширный опыт. Разбитый в драке нос, сломанная рука, порезы от ножей, стёкол, заострённого куска пластика, дырки от огнестрельного, ушибы, трещины на рёбрах. Он прошёлся по всем видам ран, за исключением разве что размозжённых и инфицированных. Гром мог дать оценку ранению и определить его серьёзность не хуже хирурга. У хирургов и нахватался знаний, когда очень нехотя, не желая иметь ничего общего с однотипными коридорами, где томились изморенные ожиданием пациенты и такие же уставшие от их наплыва врачи, обращался к тёть Лене. Елена самодеятельность не поощряла и деликатно напоминала, что старшая медсестра — это всё ещё не врач, сделать первичную перевязку и зашить незначительные раны в её силах, но когда кровь льётся из ранения, превышающего пятнадцать сантиметров в длину, это уже без альтернатив и отлагательств нужно к хирургу. К хирургу, который сболтнёт шутку про морг, увидев шов, наложенный пострадавшим самому себе на скорую руку обычными нитками, подивится, почему сразу не мулине, плюнет, узнав, что к нему привели не какого-то умника, а умника в форме, раскроит хлопковое безобразие, да наложит новый шов специальной шёлковой нитью. Она нетоксична, вызывает минимальные воспалительные реакции в тканях, обладает высокой прочностью и эластичностью, надёжно вяжется хирургическим узлом. Об этом хирург не рассказывал, скептично провожая взглядом горе-пациента и свою хорошую знакомую из терапевтического отделения, но Гром позже ознакомился из книг по медицине, посещая библиотеку, и обзавёлся небольшим комплектом для личного пользования. — Личного, как бы не так. Живёшь себе спокойно, встречаешь гения-миллионера-миротворца, а потом он истекает кровью в твоей ванной». — Её нужно зашивать, — сообщил Гром. — В больнице. — В больнице? — повторил Сергей и саркастично заметил. — Несколько раз случайно упал на кухонный нож? Гром стукнул кулаком с тряпкой по бортику ванны и практически выкрикнул. — Без разницы, сколько! — его взбесило с каким спокойствием говорил Разумовский. Сергея, видимо, совершенно не задевала ни рана, растянувшаяся от лопаток вдоль по позвоночнику, не беспокоило, что кровотечение открытое. Это его, майора, на ровном месте прорвало на злость, а Разумовскому что? А ничего ему, сидит себе, дерзит. Нервы покрепче стали будут. Как на него орать за парочку ожогов и ссадин — всегда пожалуйста. А как у самого спина исполосована таким образом, что хочется либо завесить её плотной тканью и не видеть, либо материться, так ноль реакции. — Если инфекция попадёт? Нагноение, слышал о таком? Тебе нормальный врач нужен. — И ты ни разу не штопал себя? — как-то удручённо и скучающе отозвался Сергей. — Не поверю. Ты явно практиковал, так в чём проблема? — В тебе проблема! — в том же запале утвердил Гром. — Я себя зашивал, а здесь ты, мало ли, как всё пойдёт. На разных людях оно по-разному. Хотя бы вспомни о таком явлении, как болевой порог. Разумовский развернулся, смотрел сначала пристально, будто пытался уловить ложь, понять, не обманывают ли его, потом выражение его лица смягчилось до такого, точно ему признались в чём-то, что ему понравилось. — Мне нельзя в больницу, — без злости или новой колкости ответил он. — Наше окружение — ФСБ и полицейские, так как ты думаешь, Гром, что это означает? Да и в какую больницу ты меня везти собрался? Время близится к полудню, в центре пробки. С первым аргументом Гром ещё способен был не согласиться и начать препираться, настаивая на том, что не все врачи прямо заинтересованы в личности своих пациентов, что им после приёмов кучу бумаг заполнять, за день забудут, какую звезду с первой обложки газет к ним занесла нелёгкая. Со вторым у Сергея вышло поубедительнее. Таскать его по городу в час-пик всё равно, что бросить в ванной и пойти погулять часок-другой, представив себе, что ничего плохого не случилось, позабыть о проблеме и вспомнить попозже. — Без спирта не обойтись, — потерев переносицу, сказал Игорь. — Для храбрости? — с долей ехидства пожелал выведать Сергей. «Хуябрости», — почти вырвалось у майора. В присутствии Разумовского Гром всё же старался получше следить за языком. — Дезинфицировать нужно. Лучше чтобы этиловым семидесятипроцентным, но его без рецепта не продадут. — С таким боевым настроем тебя хоть в аптеку за презервативами посылать. — Что? — не понял Гром. Разумовского только позабавила его глупость. — Твой, не могу не отметить хорошее чувство вкуса, изумительного светло-песочного цвета плащ весь рваный и запятнан кровью. Как и джинсы, да и лицо отсылает к каким-то криминальным разборкам во дворах. Будь я, упаси, конечно, кассиршей, попросил бы забрать всё из кассы или из магазина, главное — оставить меня в живых. И разве водка покрепче не прокатит в роли дезинфекции? Игорь посмотрел в зеркало и поразился. Действительно, покажись он в таком виде, и кто-нибудь да вызвал бы полицию. Гром вытащил из карманов плаща бумажник и телефон, отложил его в корзинку для белья и быстро умылся. — Сорок процентов — мало, чтобы убить бактерии, промыть разве что. Если намешать с обычной перекисью или хлоргексидином, градус упадёт. Закон какой-то мудрёный в девятнадцатом году выписали, до этого медицинский спирт так продавали. — Не сочти за оскорбление, но я думал, что твои знания в химии ограничиваются подсчётом промилле в двух бутылках водки. Разве нет другого способа обеззаразить? — Почему же нет, — Игорь поднялся и отошёл в кухню, найдя в ящике со столовыми приборами коробок спичек. Майор вернулся, достал одну и чиркнул по краю коробка, поднеся спичку поближе к лицу миллионера. — Прижечь можно. Сразу очистит рану от всех бактерий и не даст занести новые. Да, — Игорь отвлёкся на вопрос про водку, — в двух стандартных бутылках их наберётся три. В двух жёлтых фарах глаз отражался пляшущий тонкий огонёк чарующего пламени. — Выпивал? Неловко получилось, была мысль провести один эксперимент. — С водкой и алкотестером? — предположил майор. «А теперь следите за предметом», — Игорь медленно вёл рукой со спичкой в сторону, вытягивая её под углом почти в девяносто градусов. На приёме у окулиста, а его требовалось посещать во время плановых диспансеризаций для работы, врач просил закрыть один глаз, взять в руку ручку и завести её так, чтобы ручку стало невидно. Головой двигать запрещалось. В одну сторону, а потом в другую. Гром делал похожим образом, но спичку держал сам, а не дал Сергею. — С водкой и тобой, шахматист, — поправил Разумовский. — Не знаю, зачем тут алкотестер. Сергей так заинтересованно наблюдал за ней, как попрошайка уставилась на ложку, почти не моргал. — С трёх промилле наступает алкогольное отравление, — а если намешать алкоголь с сильными анальгетиками, то наступит кое-что гораздо хуже. — Но не переживай, Сергей, в твоей работе из предметов «технарей» только информатика и математика, разбавленные азами физики, нужны. — Тогда меняем планы, — Разумовский проморгался и задул спичку, слегка вытянувшись к ней, как будто задувал свечи на праздничном торте. — Надевай плащ обратно и лицо на полтона болезненнее, можно на два, как будто при смерти. Поджигать меня не надо, ты отправляешься в аптеку за этим особым спиртом. На алкоголика из перехода ты не похож, скорее, пострадавший, менее серьёзным будь и вообще превосходно войдёшь в роль, — и, опережая возражения, добавил. — Не распространять же коррупцию в сфере фармакологии. Запоминай легенду, Гром, ты подрался, тебя пырнули ножом, весь истекая кровью, ты пришёл за спиртом. И помни, я верю в твой актёрский потенциал.

***

«Пропади ты пропадом, Разумовский, — дойдя до аптеки, Игорь не решался войти в неё. Камеры? В аптеках есть камеры, не всегда, но в аптеках в центре города встречаются. Что если ему не поверят? Или вызовут врачей? Чёрный список ему, как редкому посетителю аптек, не светит, могут не запомнить. А вот продадут ли, что надо? Но делать было нечего. Других идей, как выкрутиться, не находилось, идти на риск и всё же попробовать вариант с водкой? Нет, с собой ладно, на себе всё заживёт, но не с Разумовским. Грома задевало и другое обстоятельство. Сергей подначивал его на то, что его так вывело из себя в ситуации с журналисткой и бумагами по делу. Игорю была отвратна сама мысль заниматься театральщиной, подобной той, на которую он когда-то повёлся. Фальшивить ради наживы. — Пчёлкина проворачивала это для себя, своего канала. Ты для спасения человека. Разница существенна. Вдобавок, ты оставишь деньги, заплатишь, как принято». Вдохнув полной грудью, Гром, опираясь на перила у входа в аптеку, завалился в неё. Зал с витринами, где стояли лекарства и медицинские приборы, к его счастью, пустовал. За кассой находилась женщина в белой униформе с забранными назад короткими волосами. На вид майор дал бы ей лет за сорок пять, на это указывали глубокие морщины на строгом лице и в целом какая-то дряблость кожи с тёмными мешками под потускневшими глазами. Такого типажа дама не продала бы ему пачку гематогена, если бы для его покупки требовался рецепт, но сыграть для неё… Направляясь к аптеке, Игорь прокручивал в голове, что встреть он за кассовым аппаратом молодую девушку или парня, хотя из своего скудного опыта с аптеками Гром не припоминал мужчин-фармацевтов, они бы попытались оказать ему первую помощь по молодой глупости или позвонить в скорую. Кто-то постарше и поопытнее не захотел бы брать на себя ответственность, вдруг смерть, а у неё дети, внуки уже появились. Вот, сразу отпадает желание подставляться, чтобы ненароком под суд не пойти. Игорь держался одной рукой за правый бок, шатался, вздрагивал, будто мог в любой момент потерять сознание. Женщина за кассой замерла, смотрела на него через крохотное стеклянное окошко. — Возьмите, возьмите, что есть, — Гром сунул руку в карман и достал из него несколько купюр номиналом в сто рублей. С наличными у майора дела обстояли туго, зато его больной согласился поделиться своими. Игорь протянул деньги дёргающейся ладонью на прилавок. — Спирт, пожалуйста, — на понижение голоса попросил он и согнулся для пущего эффекта, крепче сжав руку на правом боку. Женщина потянулась куда-то в карман, глаза беспокойно забегали по пространству зала. «Если не проканает, точно прижгу его», — Игорь собрался, вспомнил, что его пырнули, наверняка его недоброжелатели где-то рядом, а он в бегах, нужно срочно делать ноги. — Они…они придут, — надломленным голосом сообщил Гром и пугливо заозирался назад. Лучше переиграть, чем недоиграть, считал майор. Женщина убрала руку из кармана. Одумалась звонить, страшно ей за себя, подвёл за неё Игорь. — Помм… — оседая к полу, просил Игорь. — Помогите. Спирт. Медицинский спирт. Возьмите все деньги, но прошу вас, — у вас…доброе сердце? На такое бы и он не купился. Есть душа? Чуть лучше, но спорно. Фармацевт — это же тоже врач? — Вы давали клятву Гиппократу, — а что? Он теряет кровь, немного не в себе, но что-то смыслит. — Подождите, — быстро сказала дама в белой униформе и отошла на склад. Возвратилась она также быстро. Из протянутых денег вытянула одну купюру, смотрела во все глаза на страдальца. «Бинтов или перекиси не занесла. И ладно, с неё и спирта хватит», — точно спирта, убедился Игорь, выпрямляясь. Не перекиси или хлоргексидина, а две упаковки медицинского спирта. — Вы спасли мне жизнь. Там, — разглядев вблизи крестик на шее женщины, майор махнул рукой в потолок, пока забирал спирт и, хромая, добирался до двери, — этого не забудут. Покинув аптеку с гулко стучащим сердцем, Гром ещё поиграл в пострадавшего, но, свернув за угол, домой уже возвращался бегом. Конечно, он держал в уме, что перед уходом промыл ту сравнительно глубокую рану и наложил стерильную повязку, но по-прежнему торопился. Не очень кстати майор вспомнил, что следовало бы настрадаться на анальгетики, домашние запасы почти кончились. Зашивать придётся на живую, процедура не из приятных. Но возвращаться в аптеку не стал, а другая находилась в километрах десяти от дома. «Промедол», — всплыло в памяти название наркотического обезболивающего. Игорь помотал головой, вытряхивал из неё тот эпизод, когда пришлось набирать противоядие в шприц и колоть его в вену, дожидаясь врачей.

***

Вернувшись в ванную к ожидавшему его на прежнем месте Сергею, Гром первым делом обработал спиртом руки, затем ножницы и срезал стерильную повязку, успевшую за время его отсутствия немного пропитаться кровью. Обработал спиртом иглу, шёлковую нить и рану. От его консистенции начинали слезиться глаза. Игорь терпел, забыл и вспомнил про анальгетики, когда уже проткнул кожу иглой. — Нормально, — решительно сказал Сергей. — Я выдержу, не останавливайся. Хотя нет, остановись. Есть хочу. «Сильно же его перемкнуло», — прервавшись, майор забрал с кухни вилку, нераспакованную фетаксу, пачку кетчупа и нетронутую Димой тарелку остывших макарон, отнёс всё в ванную, не став смешивать, чтобы не тратить время. Стежок за стежком и чудовищная расщелина в спине срасталась в одно целое. Слегка кривое, но зато безопасное целое. Руки у майора не дрожали, однако шил он не так часто, чтобы накладывать аккуратные швы. Игорь мог похвастаться хотя бы тем, что кровотечение прекратилось, и всё было максимально стерильно. Закончив, он отложил иглу, подтёр остатки крови тряпкой и ещё немного поколдовал иглой над менее явными порезами. Пересел лицом к Сергею, снова обработал нитку и иголку спиртом, взялся за те, что расположились на груди, пока Разумовский поддевал вилкой макароны и поедал сыр, отламывая от него по кусочку и макая в кетчуп. — Будеф? — набив рот макаронами вперемешку с розоватого цвета фетаксой, спросил Сергей и, не дожидаясь ответа, поднёс вилку чуть левее, ко рту майора. — Еф, — произнёс он. — Не гол, — начал майор, но пропустил, как в этот момент вилка оказалась во рту. — Теперь верю. Ещё? — насадив побольше макаронин на вилку, Разумовский снова вытянул её. — Считай это наградой за твои актёрские навыки. Вместо одной сразу две — это успех. Я в детстве так пазлы и игрушки-головоломки доставал, подростком однажды наиграл на бутылку дорогого шампанского и плитку импортного шоколада. Первый Новый Год в городе, первый алкоголь в моей жизни. Как помню, мне тогда было шестнадцать, я сбежал на ночь, гулял по центру, разглядывал витрины магазинов, а потом в одиночестве распивал шампанское на набережной, глядя на салюты Петроградской стороны. Я не попрошайничал, Игорь, не опускался так низко, как та девушка из прессы, чтобы втираться в доверие и подворовывать. Те люди и рады были. Их лица так и светились счастьем от мысли, что они сделали праздник несчастной, обделённой вниманием, родительским теплом и любовью сиротке. Это не пластилиновые сахарные объедки из подачек спонсоров, настоящий шоколад на закуску настоящему алкоголю. Гром неохотно позволил нескольким новым макаронинам оказаться во рту. Уже потом задумался, не слишком ли это странно вот так кормить другого человека с вилки, с которой до этого ел сам. И нет, майор не брезговал. Вилка, которую Сергей не удосужился и обтереть, волновала его меньше, чем сам факт того, что Разумовский кормил его, почти как в первый раз, и рассказывал о себе. — Спасибо, что поделился, — кратко ответил Гром, проглотив макаронины. Отвечал майор не так за них, хотя в пустом с прошлого дня желудке что-то и неприятно булькало, благодарил за доверие, но пока осторожничал с постановкой вопросов. Побег, алкоголь и прогулку не трогал, но заинтересовался, почему один, куда из истории пропало дополнение, чьё имя было созвучно с «а вот после одиннадцати лет…». Майор решил не наседать, с ранами бы закончить. Учитывая длину ранения, повозиться с бинтами пришлось изрядно. Сергей уже поставил пустую тарелку в раковину и вертелся, поднимая руки, как его просили. Гром отшучивался, что если потом покрасить бинты зелёнкой или йодом, то будет не отличить от простенькой футболки. Разумовский вскидывал голову, вздёргивался и с напущенной злобой предостерегал, что тогда прижмётся к нему в своей футболке из зелёнки и уткнёт в неё лицом. — Хоть увидишь, чем рассечение обрабатывают, — на это парировал Гром. Забрав с журнального столика оставшиеся с ночи ватные диски и перекись, Игорь протёр им царапины на лице Сергея и обнаружил кое-что любопытное. Краску. Тональник, исправил его Разумовский. Удар у Димы оказался поставлен хорошо. Стажёр рассёк скулу миллионеру. А тот нет чтобы уделить минутку и озаботиться обработкой — замазал для вида. Ещё руками размахался, когда Гром с нажимом поводил диском, но отмыл тональник и подкрасил йодом, невзирая на сопротивление, потом подклеил пластырем. За что Разумовский сорвал с его лица старые пластыри и, не придумав ничего лучше, налил спирта на кусок ваты и вытер старую кровь на месте заживающего пореза. Но худшее оставалось позади. Перед ним сидел, сердито опустив брови и обидчиво щурясь, перебинтованный Сергей. Гром снова вообразил рану, растянувшуюся по спине, и сам не заметил, как потянулся вперёд, заключая в объятия Разумовского. Водил ладонью по белым повязкам, поднимался от них выше, забираясь пальцами в растрёпанные рыжие волосы. Сергей здесь, с ним, у него всё хорошо, ему уже лучше, ему никто и ничто не угрожает. Вопросы подождут, сейчас важно его самочувствие. — Мягко отделался. Могло быть и хуже, если бы ты не пришёл, — Разумовский сначала замер, оценивал по-своему, как поступить, пробовал погладить ладонью по грязной ткани плаща, плавно, не торопясь. — Я их немного недооценил. — Пожалуйста, помолчи, — тихо попросил Гром. Сергей не ответил. Потянулся ближе и, не встретив сопротивления, обнял в ответ, положив голову на подставленное плечо, фыркнул от ударившего в нос запаха спирта, свесил голову набок и прикрыл глаза.