Незваный гость

Кроули определенно не собирался ложиться спать. Вместо этого он в пять часов утра сидел на диване, таращился на забинтованную ступню и держал чашку кофе, наверняка уже давно остывшего. Нога даже толком не болела, просто глухо пульсировала, напоминая, что он выкинул какую-то глупость и что в ближайшее время лучше воздержаться от долгой ходьбы. В общем и целом, с ним могло случиться что-то похуже, чем прогулка по разбитой кружке посреди ночи. Впрочем, если совсем начистоту, оно того стоило. Азирафель Фелл. Эта мягкая подушечка, будто бы явившаяся из сновидения, которая одной теплой ладонью придерживала Кроули за руку, а другую прижимала в том месте, где шея переходит в плечо. Осторожные прикосновения, вырвавшие Кроули из сна. Давненько ему не приходилось просыпаться навстречу чему-то приятному. Пока Кроули пытался сосредоточиться, дезориентированный и наполовину уверенный, что еще спит, Азирафель улыбался. О, никто еще не выглядел таким очаровательным, нависая над Кроули в четыре утра, окутанный запахами утешения, дорогого чая и почти выдохшегося одеколона. Кроули не возражал бы, окажись все это на редкость привлекательным сном, и был бы совсем не против побыть в этом сне подольше — за вычетом противных ран на ноге. Он уже видел пару-тройку снов с участием соседа — не особенно откровенных, но определенно многообещающих. Кроули просыпался, уткнувшись лицом в подушку, с туманными картинками адресованной ему улыбки, которая никогда не казалась настоящей. Или нервных рук, скользящих по его голой спине. Собственных пальцев, проверяющих, так ли светлые волосы мягки, как выглядят. Теплых рук, обнимающих Кроули за пояс, приглашающих наклониться и зарыться в эту мягкость лицом. Но нет, милый сосед с его невозможными волосами, бабочкой, ямочками, глазами и ласковым голосом оказался очень, очень настоящим. И держал отвратительную окровавленную ногу Кроули, будто в некой пародии на сказку о Золушке. Унизительно. Мало было его обыкновения врываться к соседу по ночам, так он еще и продемонстрировал, что способен покалечиться, сам того не осознавая. В довершение всего он сидел, как идиот, пока Азирафель стоял перед ним на коленях в своих неожиданно облегающих брюках, обтягивающих самые прекрасные на памяти Кроули бедра, и осматривал его ступню. И проделывал все это с такой добротой и спокойствием, что Кроули не смог бы протестовать, даже если бы хотел. Трогал лодыжку, подъем и пальцы, бережно промывал и бинтовал. Кроули не помнил и половины того, что тогда наговорил. Как пить дать, ляпнул что-нибудь дурацкое. Но зато, если бы постарался, наверняка смог бы в точности описать руки Азирафеля. У Кроули никогда не было кинка на босые ступни, но сейчас он всерьез задумался о возможности такового. Стоило только вспомнить, как ангел в обличье человека раздвигал ему пальцы, проводя по чувствительному своду стопы. Кажется, у Кроули была проблема. А еще он начал подозревать, что настойчивым путешествиям в квартиру Азирафеля имелось крайне простое объяснение. У Кроули очень долго не было секса и еще дольше — кого-нибудь в постели. Похоже, его подсознание твердо вознамерилось это исправить, вот и гнало из одинокой холодной квартиры в поисках кого-то, рядом с кем можно уютно свернуться. Черт побери, теперь, передергивая в душе, он будет думать о тихом голосе, мурлыкающем на ухо — это уж точно. И Кроули даже не собирался на этот счет переживать. Ну ладно, разве что самую малость. Он ужасный сосед. * Идея, выглядевшая так хорошо в душе (пока Кроули стоял, привалившись к выложенной плиткой стене, чувствуя утихающие отголоски оргазма), сейчас казалась и вполовину не такой удачной. Кроули топтался перед дверью Азирафеля в полвосьмого утра, одетый в той степени нарядно, чтобы переживать, что его намерения слишком очевидны. Сперва он попытался создать привлекательный образ, но решил, что это будет выглядеть нарочито. Так что Кроули оделся повседневно, однако получилось так себе. Забинтованная нога после нескольких часов нагрузки разболелась, тонкая ткань носка не спасала ступню от нещадного соскальзывания в сделавшейся вдруг неудобной туфле. Кофе. Кроули собирался пригласить Азирафеля на чашку кофе. У него даже имелся отличный предлог. Он получил травму по собственной глупости, и Азирафель провел изрядную часть весьма раннего утра, разгребая за ним бардак — в самом буквальном смысле. Кроули задолжал ему кофе, и это меньшее, что он мог сделать. Он хотел быть хорошим соседом. Он хотел, чтобы у Азирафеля остались о нем какие-то другие воспоминания, помимо ночных вторжений и неловких встреч на лестничной площадке. Он хотел, чтобы Азирафель думал о нем непристойности. Было бы только честно. Он поднял руку постучаться. Опустил. Нет, нельзя было обставлять все действо как извинение. Тогда Азирафель лишь отмахнется и повторит, что ничего страшного и никакая компенсация за оказанные услуги ему не нужна. Он просто был хорошим соседом, поэтому помог Кроули. Кроули, который намеревался придать их отношениям добавочный оттенок еще до того, как они станут друзьями. И теперь Кроули не сомневался, что уничтожит свои будущие шансы заполучить Азирафеля на свидание-без-кофе. Свидание, в котором он определенно был заинтересован. Ему очень нужно было это свидание-без-кофе или хотя бы не только с кофе. Азирафель, небось, даже не пил кофе — только чай. План Кроули был обречен, не успев начать претворяться в жизнь. А еще очень болела нога. Кроули и прежде приглашал людей выпить — в том числе и кофе. Правда, довольно давно. Когда-то ему говорили, что он все так искусно обыгрывает, что люди даже сомневаются, заинтересован ли он на самом деле. Но нет, Кроули просто хорошо умел брать себя в руки и с любыми неловкими ситуациями и отказами справлялся как чемпион. Никаких проявлений слабости и обнажения уязвимого нутра. Но Азирафель уже видел его в беспомощном состоянии, наверное, в самом беспомощном из возможных — причем, с десяток раз, если не больше. Азирафель, должно быть, знал его лучше, чем большинство людей, с которыми Кроули доводилось спать. Ну и как после этого строить из себя крутого? Дверь неожиданно распахнулась. Кроули от удивления вскинул руку, словно запоздало собираясь постучать, и тут же постарался спасти положение, превратив эту попытку в приветственный взмах. — Ох, надо же, а я как раз собирался стучать. Он уже выглядел идиотом. Вероятно, и лжецом заодно. Но Азирафель широко заулыбался, будто и впрямь обрадовался нежданному визиту. И у него были очень красивые зубы. Кроули они понравились больше, чем чьи-то другие. По факту, он вообще не мог припомнить, чтобы раньше обращал внимание на чьи-то зубы… То есть, он, конечно, отмечал их наличие, но чтобы ими восхищаться… Ноги. Зубы. О да, у него была проблема. — Кроули! Как самочувствие? Нога, надеюсь, получше? А, нога, точно. — Да, все хорошо, сегодня уже лучше, еще раз спасибо. — Очень рад это слышать, — Азирафель улыбался так широко, что появились ямочки. Мягкие пушистые волосы светились белизной там, где их освещали струившиеся в окно лучи солнца. И Кроули точно знал, да, он рад. — Ты что-то хотел? Он хотел, господи помоги. — Ну да, верно, — Кроули понял, что машинально засунул руки в карманы, и вытащил их. — Позволь пригласить тебя на кофе… или чай. В благодарность за все хорошее. В смысле, ты вроде как здорово вышел за границы соседских обязанностей с той медицинской помощью и вообще… Кроули указал на свою ногу, словно Азирафель уже мог забыть грубую утреннюю побудку и словно они не упоминали это уже дважды. — Как добавку к «спасибо»… ну, не просто «спасибо», а мы могли бы стать, ну, понимаешь, я думаю, нам надо подружиться. Кроули понадеялся, что говорит уверенно. И очень старался не производить впечатления человека, который так крут, что ему наплевать на реакцию. Правда, он так долго делал прямо противоположное, что это уже стало привычкой. Кроули хотел, чтобы в его голосе звучал энтузиазм, хотел выглядеть заинтересованным. Он помнил, что именно так заводят новых друзей, хотя довольно давно этого не делал. — Я хотел бы, чтобы мы стали друзьями. Очень контрастными друзьями, надо признать. Азирафель в жилете, с бабочкой и в нарядных туфлях. И Кроули — весь в черном, в темных очках и с наколкой на лице. Азирафель улыбнулся ему — искренне, но по-прежнему удивленно и чуть нервозно. Кроули невольно ощутил прилив смелости. — О, можешь не беспокоиться. Я счастлив помочь. Вот оно как, значит? Кроули преисполнился уверенности, что этот человек для него слишком хорош. Но ничего не мог с собой поделать. В какой момент настойчивость превращается в навязчивость? — Я купил бы тебе кофе, или чай, или круассан — что захочешь. То есть, не обязательно именно сегодня утром, если ты занят. Ты, кажется, собирался куда-то уходить? Мы всегда можем перенести встречу на другой раз. Кроули не хотел обрубать идею о кофе — или, чтоб его, чае — на корню лишь от того, что предложил ее в неподходящее время. Встречу просто можно было отложить. Пусть Азирафель сам решит, когда ему удобнее. Азирафель потеребил ручку сумки. — Надо признать, я бы не отказался попить чаю. Вид у него был счастливый, пусть и несколько взволнованный. Кроули решил, что это хороший знак. Значит, он не единственный, кто заинтересован — в дружбе, хм. — Но не хотелось бы причинять тебе неудобство. — Не-а, я в любом случае собирался в кафешку, ну и подумал, что можно и тебя позвать. Честно, это меньшее, что я могу сделать. Кроули прикусил язык. Напомнил себе не обыгрывать приглашение исключительно как благодарность за помощь. Он просто хочет позавтракать с новым другом. С другом, к которому его невероятно влекло. Позавтракать, да. * Азирафель был не вполне уверен, что именно подвигло его согласиться на завтрак с Кроули. Он открыл дверь, а там стоял сосед, с неожиданной улыбкой, безукоризненной прической и в очках, сдвинутых так низко, что в освещении коридора был различим цвет глаз. Говоря начистоту, Кроули мог сказать все, что угодно, и Азирафель бы согласился. Что было не лучшим знаком. Меньше всего он желал сделать свой интерес очевидным. Азирафель хотел бы подружиться с Кроули, и не просто от того, что их закружило в каком-то странном танце сомнамбулы и ночного помощника. В городе у Азирафеля было мало друзей, у него вообще было мало друзей, и обзавестись еще одним стало бы нелишним. Кроули выглядел таким довольным и так естественно пристроился рядом, будто они всю жизнь прогуливались вместе. Обычно Азирафель радовался любой возможности поболтать, он находил удовольствие в том, чтобы узнавать новое, и сам обладал познаниями — пусть и поверхностными — во многих сферах. Он искренне и с наслаждением проявлял интерес к чужим увлечениям и хобби. Но этим утром волнение превратило поиск подходящей темы для разговора в настоящий вызов. К счастью, Кроули успешно заполнял тишину, а через некоторое время, пока они вместе шагали по городу, бережно подтолкнул Азирафеля и самого выразить кое-какие мысли. Кроули шагал в том направлении, в котором у Азирафеля было мало причин ходить раньше, и вскоре они добрались до маленького кафе, где только-только начали выставлять наружу столы и стулья. Азирафель засомневался, открыто ли заведение, но женщина улыбнулась и жестом пригласила Кроули внутрь. Знакомое место, значит? Такое, где Кроули постоянный посетитель? Такое, где он рад тому, что их увидят вместе? Азирафеля невольно воодушевила мысль о том, что Кроули привел его туда, где ему самому нравится. От этого его предложение дружбы звучало куда искреннее. Сам Азирафель в последние пять лет изредка выбирался на обед с Марджори, нанес несколько визитов Анафеме, нечасто появляющейся в городе, да было еще довольно катастрофическое свидание с одним ценителем книг, который в живом общении оказался куда более э-э-э… настойчивым, чем в переписке. Большой кофе без молока, одну сахара. Чай с молоком без сахара и слойка с малиной, на которую соблазнил его Кроули, застав за разглядыванием витрины. Азирафель послушно соблазнился и был вознагражден улыбкой, которую никогда раньше не видел и против которой не имел никакой защиты. — Ты так радостно на нее смотрел, — сказал Кроули, подхватывая чашки и следуя за Азирафелем к столику. Азирафель напомнил себе, что это лишь дружеский завтрак. От которого не стоит ожидать ничего особенного. Если он не соберется, то выставит себя круглым дураком. Кроули, казалось, вполне устраивала завязавшаяся беседа, в то время как Азирафель использовал свою слойку в качестве предлога быть несколько менее разговорчивым, чем обычно. Главным образом потому, что пытался не выдать, как восхищается блеском волос Кроули под утренним солнцем и его позой на стуле, которая представляла собой причудливую смесь элегантности и полнейшего неуважения к человеческому позвоночнику. У Кроули были длинные руки, ногти, хранившие следы темного лака, и одно из тех интересных лиц, на какие хочется посмотреть дважды и в итоге решить, что есть в них некая, немедленно завораживающая гармония. А еще в естественном свете проявилась россыпь восхитительных веснушек, вид которых заставил Азирафеля заволноваться, что он вот-вот себя выдаст. С треском и грохотом. Кроули не мог быть намного младше Азирафеля, но имелось в его углах и изгибах нечто, что создавало такое впечатление. Лукавинка в улыбке. Яркость глаз, когда очки опускались достаточно низко, чтобы позволить их разглядеть. В конце концов слойки не стало, и Азирафель обнаружил в себе смелость рассказать чуть-чуть о себе. А потом больше, чем чуть-чуть. А потом, когда Кроули взял им добавки, он завершил тем, что поделился парочкой скандальных историй о том, как увел отцовский магазин антиквариата у брата из-под носа. — Габриелю нравилась сама идея магазина, нравился его успех, но он совсем не интересовался ни работой, ни исследованиями, ни связями, которые необходимы для достижения консенсуса в спорных ситуациях. Несколько плачевных случаев неверной оценки, несколько невыполненных обещаний… Я думаю, Габриель сейчас в Америке. Азирафель хотел, чтобы Габриель достиг успеха, искренне хотел. Но еще больше он хотел, чтобы Габриель занимался этим где-нибудь подальше от него. Порой брат мог быть порядочным агрессором. — Без обид, звучит как очень подходящее ему место. Азирафель засмеялся, потому что внутренне был полностью согласен. — О, никаких обид, это утверждение я и раньше слышал. — Старший брат? — Нет, младший, — Азирафель глотнул чаю, пока Кроули, судя по виду, обдумывал услышанное. — Но я должен признать, роль лица бизнеса подходила ему куда больше, чем мне. У меня отличная память, я могу часами заниматься инвентаризацией, но вот в оформлении витрин, общении с покупателями и, признаюсь, расставании с вещами я никогда не блистал. Зато Марджори и Ньютон справляются превосходно, они оба весьма общительны и обаятельны. — Даже и не знаю, — внимание Кроули внезапно странно сфокусировалось. — Как по мне, ты очень обаятельный. Азирафель удивленно улыбнулся. — Взаимно, Энтони. Я могу называть тебя Энтони? Кроули скривился. — Если честно, я предпочитаю Кроули, — он откинулся на спинку стула. — Энтони — имя моего отца, и я никогда не чувствовал его по-настоящему своим. Он разглядывал что-то в чашке. — По-моему, никто из тех, кому я нравлюсь, не называет меня Энтони. Наверное, дело еще и в этом. Азирафель немедленно решил, что не будет так делать, если его, конечно, не попросят об обратном. — Я осознаю, что мое собственное имя довольно необычное, — поддержал он тему. — Азирафель, — от того, как Кроули выговорил каждый слог, Азирафелю сделалось жарковато. — Что-то ангельское Глоток чая пошел не в то горло, и некоторое время Азирафель откашливался. Кроули, что-то сочувственно пробурчав, протянул ему салфетки. А ведь Кроули неоткуда было знать, какое значение сокрыто в этом слове, столь важном для него во сне. — Нет-нет, на самом деле ты, в общем-то, прав. Изначально это было имя ангела. Моя мама, она… не то чтобы питала благочестивые надежды, но, по-моему, втайне надеялась, что по меньшей мере один из нас присоединится к церкви. — Ты или Габриэль? Да ну? Кроули сей факт, кажется, позабавил, и Азирафелю его реакция, так походившая на дружеское подтрунивание, понравилась. Говорить с Кроули оказалось гораздо легче, чем ему представлялось. — Именно. Полагаю, она не слишком удивилась, когда из этого ничего не вышло. Допив кофе, Кроули отодвинул чашку. — Если хочешь, можешь задавать вопросы. Про мой лунатизм. Это не такая уж больная тема для меня, просто… — он вроде бы пытался подыскать слово, но не смог и только пожал плечами. — Штука, которая иногда со мной случается. Я с ним всю жизнь живу. Азирафель, утерев губы салфеткой, поспешно замотал головой. — Ох, прошу тебя, только, если ты сам хочешь об этом поговорить. Ты вовсе не обязан делиться чем-то личным только из-за того, что я случайно оказался немножко вовлечен. Кроули вскинул бровь. — Я бы не назвал это «немножко вовлечен». Ты три или четыре раза в месяц укладываешь меня в постель. Азирафель ощутил, как от этой формулировки щеки вспыхивают предательским румянцем. Сам он находил ее некоторым преувеличением, пусть технически все именно так и происходило. — Ты, кажется, как-то даже постель застелил, — продолжал Кроули. — С «больничными углами». Азирафель, поморщившись, решил не уточнять, что делал это не один раз. — Мне ужасно жаль. Дело в том, что ты стянул всю простынь на пол, и мне показалось, что будет грубо… — он сделал беспомощный жест. — Укладывать тебя, не убедившись, что ничто не помешает тебе отдыхать. Дразнящие интонации почти улетучились, теперь Кроули смотрел с благодарностью, в которой Азирафель тут же яростно запретил себе искать нечто большее. — Я совсем не против. Я это ценю. Рад, что есть кто-то, кто отнесся ко мне с добротой. Со мной такое случается с самого детства, но люди не всегда реагировали… по-доброму. Азирафель мог себе это представить — людей, которые так быстро выделяли того, кто не похож на других, превращали непохожесть в изъян и действовали соответственно. Он слушал, пока Кроули делился своей историей о ночных прогулках, которые никогда не прекращались. Некоторые детали сам Азирафель нашел бы пугающими, но Кроули говорил о них, как о чем-то забавном. Азирафель почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы рассказать о собственных проблемах со сном, как все ухудшилось за последние несколько лет — по большей части для того, чтобы убедить Кроули, что тот во время своих ночных визитов вовсе не выдергивает его из теплой кровати, а лишь отвлекает от работы. — Черт, — Кроули скривился. — Я еще и замок взламываю, да? Прости. Я грабитель-лунатик. — Технически говоря, ты ничего не крадешь, — поспешил заверить Азирафель. Потом вспомнил кое-что и не смог удержаться. — Что ж, один раз ты пытался забрать с собой диванную подушку. Глаза Кроули округлились. — Что? — Наверное, ты решил, что это твоя подушка и ее надо унести в постель, — пояснил Азирафель. — Я старался тебя переубедить, но ты был очень настойчив. — Я ее не вернул? — Кроули, похоже, услышанное наполовину шокировало, наполовину насмешило. — Вернул. То есть, она, наверное, была тяжелее, чем ты ожидал, и ты уронил ее в коридоре. Тогда Азирафель находил происходящее весьма забавным, но делиться таким было, наверное, не слишком вежливо. Впрочем, совладать с растягивающей губы улыбкой оказалось сложно. — Я преступник, — решил Кроули. — Надо было сдать меня в полицию. Азирафель рассмеялся и невольно осознал, сколько удовольствия сейчас испытывает. Как сильно ему хочется встретиться с соседом вновь, может быть, даже каждый день — до тех пор, пока Кроули окончательно не пресытится его компанией.