Незваный гость

— Тебе понравилось? Азирафель засмеялся поверх буклета, который ему вручили на выходе. Это было уже пятое их свидание, но Кроули неизменно задавал один и тот же вопрос. — Чрезвычайно, — подтвердил он к явному удовольствию Кроули. — Особенно этот прием, когда художник оставляет пустые желтые пространства, символизирующие грусть. Отличный ход. Кроули придержал для Азирафеля дверь. Они выходили из небольшой галереи, где сейчас выставлялся один из приятелей Кроули, Эрик. — И эти детально прорисованные глаза на крыльях мотылька. А вытянутый горизонт, я думаю, является блестящим образом того, каким недостижимым кажется порой счастье. Кроули издал некий трудно идентифицируемый звук горлом. — Желтый был определенно очень желтый, — согласился он. — Хотя я всегда думал, что цвет грусти — синий. Кроули подстроился под шаг Азирафеля, будто ходил так годами — засунул длинные руки в карманы и клонился к Азирафелю всем телом. Азирафель понятия не имел, как Кроули умудряется так идти и не падать, но находил это отчаянно милым. Складывалось ощущение, что у него имелась орбита, и Кроули наполовину на нее затянуло. — Я считаю, что настроение полотна зависит от его палитры, — предположил Азирафель. Во всяком случае, так, по его мнению, это должно было работать. — И от тематики. Художник использует их, чтобы пробудить в зрителе необходимый эмоциональный отклик. Кроули коротко наморщил нос. — Если нет никаких общих правил, как я должен определить, которая картина грустная, а которая нет? Азирафель прекрасно понимал, что его дразнят: всякий раз, когда он смотрел на Кроули, то видел улыбку, хитрющую насквозь. А еще Кроули легонько покачивался навстречу, будто ждал, когда же собеседник вспыхнет, чтобы затем наклониться и его поцеловать. Азирафель был совсем не против и надеялся, что по нему это тоже хорошо видно. Кроули не надо было сильно утруждаться, чтобы привлечь его внимание. — Полагаю, тебе просто придется брать меня с собой, чтобы я тебе объяснил, — со смешком ответил он. Будто бы сама компания Кроули не являлась главным достоинством каждого музея, сада и галереи, которые им довелось посетить за последний месяц. В одиночестве Азирафель чувствовал себя в таких местах не в своей тарелке, но вместе с Кроули это оказалось весело, как никогда. — Придется, — отозвался Кроули — тихо и куда более серьезно, чем Азирафель намеревался добиться своим шутливым замечанием. — Кстати, Эрику ты понравился. Я в половине случаев ни черта не понимаю, о чем он там трещит. По-моему, когда ты уходил, он рыдал. Азирафель очень боялся не понравиться другу Кроули — по целому ряду вполне очевидных причин. Но Эрик оказался сгустком тепла и энтузиазма, который прямо-таки вибрировал рвением продемонстрировать свои работы. На его картины было крайне интересно смотреть: яркие густые мазки соседствовали со светлыми пустыми пространствами, а животные при ближайшем рассмотрении оказывались вовсе не животными. Эрик приехал в город лишь на несколько дней, и Азирафель не ожидал, что Кроули загорится желанием их познакомить. Но было легко понять, почему ему так нравился молодой художник. Впрочем, Кроули по своему обыкновению ужасно преувеличивал. — Это неправда, и ты об этом знаешь. — Рыдал, — повторил Кроули. — Он знает, каким грубым и нетерпеливым я бываю со своими друзьями, и теперь, наверное, убежден, что никогда больше тебя не увидит. Азирафель вытащил чужую длинную руку из слишком тесного кармана и сжал. А Кроули просто воспользовался этим, чтобы притянуть его ближе, и дорогая черная кожа прижалась к двадцатилетней куртке цвета дубленой коры. — Эрик был весьма мил, — сообщил Азирафель. — Мне понравилось с ним общаться. И ты и вполовину не так груб и нетерпелив, как думаешь. Кроули скорчил гримасу. — Честно говоря, даже половина — это уже многовато. Азирафель пихнул его локтем и на сей раз получил отпор в виде довольно дерзкого поцелуя в ухо. — Я уже даже не шучу. Ты ему понравился. Наверное, даже сильнее, чем я. Ты оценил его стремный рисунок с черепами. А самое большее, что он получает от меня, это «уф, чувак, ну и жесть». Теперь он при каждой встрече станет спрашивать о тебе. Надеюсь, в твоей квартире достаточно места, чтобы повесить туда морские пейзажи, которые будут заставлять тебя задумываться о собственной смертности. Азирафель притворился, что обдумывает это предложение. — Всю жизнь мечтал есть завтрак под аккомпанемент мыслей о неумолимом роке. — Завтрак — самая экзистенциальная пища дня, — подтвердил Кроули. — Ты так думаешь? — Разумеется. Где я был ночью? Я — это все еще я? Проснулся ли я там, где уснул? Не знаю, как для тебя, а для меня последний вопрос иногда остается загадкой. Азирафель улыбнулся — он заметил, что Кроули стал как будто легче относиться к своим небольшим особенностям с тех пор, как они… как их взаимоотношения сделались более крепкими и близкими. Кроули даже разрешил Азирафелю себя будить, если тот будет страдать от бессонницы и чувствовать себя одиноким. Впрочем, Азирафель еще ни разу не осмелился воспользоваться этим разрешением. — Что ж, полагаю, мне следует передвинуть несколько книжных полок, чтобы освободить место для своих новых картин. Лицо Кроули обрело донельзя забавное выражение — надутое и обвиняющее одновременно. — Нет уж, — заявил он. — Я передумал. Я первый с тобой подружился, я не позволю Эрику переманить тебя дурацкими картинками рыб с человеческими черепами. А то не успею я оглянуться, как ты будешь вести разговоры об искусстве, литературе или делиться рецептами восемнадцатого века. — У него действительно есть рецепты восемнадцатого века? — с проблеском искреннего интереса спросил Азирафель. — Это было бы замечательно. Ты же знаешь, я их коллекционирую. Кроули с великолепным видом человека, сраженного в самое сердце, прижал руку к груди. — Меня променяли на знаменитый голубиный пирог с требухой, — скорбно сказал он. Азирафель рассмеялся. — Это исключительно твоя вина, зря ты завел разговор о книгах. Потому что ну правда же, теперь Кроули даже неведением не мог отговориться. — Ты ведь знаешь, что это моя слабость. — Ты очень книжный, очень начитанный, очень умный, и это мне в тебе нравится. Все это было сказано с улыбкой, которая не столько смягчала слова, сколько превращала их в эдакую текучую, будто мед, похвалу. Улыбка соблазнила Азирафеля переплести их пальцы. Тепло его рук встретилось с холодной кожей Кроули. — Я вовсе не такой умный. В моих познаниях есть значительные пробелы, и ты об этом прекрасно осведомлен. Недавняя беседа о дельфинах подтвердила и закрепила сей факт на веки вечные. Они проболтали несколько часов, и теперь Азирафель твердо знал, что Кроули куда умнее, чем сам себя считает. — К тому же, у тебя тоже есть книги, — напомнил он. — Я сам видел. — Я пользуюсь своими книгами исключительно для того, чтобы баррикадировать себя в комнате, — запротестовал Кроули. — Это ложь, поскольку я также заметил несколько томов по астрономии, которые выглядели порядком захватанными. — Это подтверждает лишь то, что я их хватал. Кроули, до смешного любящий противоречить, улыбался, и это пробуждало в Азирафеле огромную приязнь. Возможно, даже больше, чем просто приязнь, если говорить начистоту. Впрочем, для чего-то настолько важного было еще, пожалуй, рановато. Позволив ему открыть входную дверь, Кроули скользнул следом. — Ты почти не спишь. У тебя магазин антиквариата, битком набитый всякими потрясающими старыми штуками. Ты прочел все книги в мире. — Одно из этих утверждений ложно, — благоразумно указал Азирафель, но тут его затащили в кабину лифта и там целовали, пока лифт не приехал на четвертый этаж. К тому времени, как дверцы, наконец, раскрылись, Азирафель весь раскраснелся — спасибо всевышнему за пустой коридор. Они оба были слишком стары, чтобы целоваться на лестничной клетке, подпирая стену, но все равно это делали. Азирафелю все меньше и меньше нравилась мысль о скором расставании на ночь. Ему хотелось большей интимности — хотя это слово едва ли было уместно сейчас, когда желания стали так очевидны и жадны. Тут подошло бы нечто более телесное, более сексуальное. Он жаждал прижавшегося к нему тела, тихих звуков из губ в губы, медленного плавного ритма обоюдного удовольствия. Вряд ли Кроули ждал, пока Азирафель что-нибудь скажет. Касательно его собственного желания не оставалось ни вопросов, ни сомнений, да и Кроули, казалось, всегда неохотно расставался с ним после их свиданий. — Проведи со мной ночь, — в приливе храбрости предложил Азирафель. Кроули, собиравшийся что-то проговорить, хрипло выдохнул: — Азирафель… Мысль о грядущем отказе заставила поторопиться с дальнейшими словами. Кроули даже не успел закончить. — Я пойму, если ты откажешься, но хотелось бы уточнить, что я не стану возражать, если мы двое… — Я хочу, — сказал Кроули, обрывая отчаянную скороговорку на середине. И Азирафеля снова принялись целовать, но уже медленнее. Их тела совпадали так естественно — выпуклости в изгибы, углы в мягкие местечки. Держать Кроули, обнимать за узкую талию, впиваться пальцами в куртку оказалось едва ли не слишком просто. — Я хочу, — хрипло повторил Кроули. — Я хотел бы остаться с тобой, в твоей постели, ты понятия не имеешь, насколько, — он прижался лбом ко лбу Азирафеля. — Но тебе следует иметь в виду, что я неважно сплю в незнакомых местах. — Он выдал слабую извиняющуюся улыбку. — Становлюсь беспокойным. Еще больше, чем обычно, если ты можешь себе такое представить. — Не думаю, что после всего, что было, моя квартира так уж тебе не знакома, — Азирафелю доводилось находить Кроули в каждом уголке своего жилища, где тот, довольный и смягчившийся, бродил и трогал вещи. — Во всяком случае, именно в этом ты убеждаешь мой холодильник. — Нет, — в полуужасе-полуизумлении запротестовал Кроули. Азирафель кивнул. — Но не беспокойся, ты всегда с ним очень вежлив. — Ага, спасибо, ты умеешь успокаивать, — скорчил Кроули гримасу. Азирафель поцеловал его в подбородок и отстранился, чтобы отпереть дверь, толкнуть ее и шагнуть в темноту квартиры. Потом протянул руку. Кроули шипяще втянул воздух сквозь зубы, но руку принял и позволил увлечь себя внутрь. Дверь за ним захлопнулась. Перед Кроули был ангел, прижатый спиной к входной двери. Ангел смеялся сквозь поцелуи, нащупывая выключатель. — Прости, я отвлекаю? — мурлыкнул Кроули. — Ты сам виноват, знаешь, улыбаешься мне, весь такой соблазнительный. Ну как тут устоять? — До этого момента у тебя вполне получалось. Прозвучало это как упрек, что Кроули немало позабавило. — Ложь. Я просто был джентльменом. Я не хотел… Он не хотел давить слишком сильно и создать у Азирафеля впечатление, будто ему только одного и надо. Он не хотел все испортить. Не было никаких обещаний относительно того, что они собираются делать что-то, помимо совместно проведенной ночи. Кроули не знал, что нравится Азирафелю, что ему нужно. Он не хотел брать все на себя. Не хотел ошибиться. Это было важно. Слишком, мать его, важно. — Ты был идеальным джентльменом.– От глубокого поцелуя Кроули забыл, как дышать. — А теперь мне крайне необходимо снять с тебя одежду и посмотреть, как ты будешь выглядеть обнаженным в моей постели. Если ты, конечно, не возражаешь. Кроули издал звук, который даже человеческим трудно было назвать. — Нет, совсем не возражаю… Черт, умоляю, скажи, что я тоже смогу тебя увидеть… Мысленная картинка: бабочка, жилет, рубашка и брюки, брошенные на пол — была хороша. Сильные бедра, широкие плечи, мягкие живот и грудь — все напоказ, все можно трогать, сколько захочется, руками и ртом, и прижиматься… И эти бедра обхватят его за пояс, или, может, закинуть их на плечи… Уф, возможно, с этим он поторопился. Азирафель улыбнулся. — Не исключено, что я позволю тебе взглянуть. Руки прошлись по ремню, по джинсам, скользнули внутрь, на обнаженные бедра, огладили кончиками пальцев кожу. Дразнящее предвкушение всего, что скоро случится, заставило Кроули выругаться. — Азирафель. — Голос у него уже был никакой. Глупые, неловкие руки поднялись стянуть жилет, потом принялись за пуговицы на рубашке. Это оказалось сложнее, чем обычно, потому что Азирафель продолжал целовать его и трогать. У Кроули уже встал почти полностью, а он предпочел бы, чтобы все по возможности продлилось дольше двух минут. Он поймал Азирафеля за руки — те все норовили преодолеть границу неудобно тесных джинсов и довести его до финала прямо сейчас. Ох, и Кроули бы ему позволил. Глупый, до чего же глупый. — Если ты сейчас дотронешься до моего члена, до спальни мы не дойдем. Получилась скорее мольба, нежели предупреждение. Азирафель, прижавшись к его груди, рассмеялся. — Я притворюсь, что это звучит вовсе не соблазнительно. Эхо собственной мысли заставило Кроули засмеяться в ответ и сдавить в объятиях этого прекрасного человека, по которому он медленно сходил с ума. До спальни они все-таки добрались, и Кроули обнаружил, что кровать Азирафеля большая, мягкая и на вид удивительно крепкая. Иметь такую роскошную кровать, когда много лет страдаешь бессонницей, казалось отдельным сортом жестокости. Впрочем, рассудил он, если тебе и не спится по ночам, то лучше делать это хотя бы в комфорте. Чтобы Кроули мог оценить кровать получше, его на нее мягко толкнули. Пока он сдвигал в изножье покрывало, Азирафель избавился от рубашки и трудился над старомодным ремнем брюк. Он представлял собой восхитительную комбинацию мягкого и твердого: широкие плечи, сильные руки и мощные бедра сочетались с мягкими грудью и животом. Каждый дюйм его был великолепен. Снимая собственные носки, Кроули зашипел в знак одобрения. — Ну что же ты так далеко и меня дразнишь? Иди сюда, дай тебя потрогать. — Я стою в шаге от тебя, и у тебя есть отлично действующие руки, — возразил Азирафель, но послушно приблизился, позволяя Кроули схватить себя, запустить пальцы за резинку боксеров и помять самую шикарную задницу из всех, которые Кроули доводилось трогать. — Я хочу расцеловать каждый твой дюйм, — сообщил Кроули и в подтверждение своих слов принялся покрывать мокрыми поцелуями мягкую грудь. В ответ раздался такой сладкий одобрительный стон, что Кроули усомнился, что сможет остановиться. Нет, он определенно не собирался останавливаться в ближайшем обозримом будущем. — Это желание взаимно. — Пальцы Азирафеля зарылись в волосы и тянули до тех пор, пока Кроули, с все еще открытым ртом, вкусом кожи на языке и стоном в горле, не запрокинул голову. — Ты всегда выглядишь так, будто хочешь, чтобы тебя поцеловали. Я пытался — тщетно — сопротивляться тебе с первой секунды, когда тебя увидел. Ты само воплощение соблазна. Белье в паху ангела топорщилось сильно и красиво, на ткани расцвело мокрое пятно. — Мне всегда хочется, чтобы ты меня целовал. Кроули медленно стягивал с Азирафеля боксеры, выпуская из-под резинки член. Тот был очень привлекательный: твердый, толстый, с розовой головкой, где уже собралась прозрачная капля, от вида которой Кроули тяжело сглотнул. — У тебя красивый член, — хрипло сказал он, потому что ну правда ведь. — Благодарю, — с очаровательным смущением отозвался Азирафель. Кроули пришлось стащить его, смеющегося, ниже на подушки, чтобы без помех поцеловать. Несколько движений — и они оба оказались обнаженными. И заодно столь бесстыдно возбужденными, что было невозможно скрыть это, невозможно не толкаться и не тереться друг о друга. Они ласкались и целовались, возя теплыми руками по голой коже. Кроули пришлось аж дважды перехватить себя за основание члена, потому что Азирафель не прекращал его трогать. Впрочем, жаловаться было бы нечестно, поскольку Кроули и сам хотел трогать и целовать всюду, где только возможно. Господи, как ангел был красив. — Дай, — выдохнул Кроули поверх напрягшегося соска и сомкнул на нем губы, потянул, вызвав задыхающийся стон.– Дай, — опустился ниже, расцеловал вздрагивающий живот, раздвинул, устраиваясь, прекрасные крупные бедра. — Дай. Рука в его волосах подтолкнула в затылок, и Кроули открыл рот вокруг липкой головки, лизнул ее, яркую, горячую, и заглотил сразу половину, присосался со стоном отчаянного желания. — Кроули. — Бедра Азирафеля дернулись, Кроули потянулся, сгреб одно, другой рукой обхватив член у основания, сжал, коротко и жадно работая головой. — Кроули, я долго не продержусь, если… господи… медленней, не то я сейчас кончу… В устах Азирафеля это звучало удивительно грязно. Кроули застонал, но ослабил хватку и выпустил член изо рта, уделяя головке немного заслуженного внимания. Серия посасываний оставила каплю жидкости на языке — такой явный признак возбуждения, что Кроули ухватил Азирафеля за ягодицу, приглашая двигаться, толкаться себе в рот, и до того завелся, что взял глубоко, как смог, пока вокруг члена не сомкнулось горло. Рука в волосах дернулась, заскребла пальцами, словно желая стиснуться и натянуть глубже. Это выглядело фантастической идеей — довести этого вежливого, интеллигентного книголюба до такого отчаянного желания кончить Кроули в рот, что тот стал бы самую малость грубым. Сам Кроули был и вполовину не так вежлив, позволяя Азирафелю мягко толкаться в свою глотку, двигая головой и рукой. Собственный член, повисший между бедер, тяжело пульсировал. Иногда Кроули задевал им постель, и тогда ощущения продирали тело маленькими молниями. Закончил он тем, что замычал с полным ртом. — Кроули, я не могу, я… Рука в волосах резко, предупреждающе потянула — и Азирафель выстонал свое наслаждение, струйка семени приземлилась на язык Кроули, потом еще одна, вкус наполнял рот короткими толчками. Кроули не отпускал до самого конца, после чего дочиста вылизал головку. Азирафель пробормотал тихие извинения — за слишком позднее предупреждение или за то, что не продержался и половины времени, которое хотел. Он был очарователен. Он вздрагивал, трясся и глядел сверху вниз расфокусированным обожающим взглядом. Кроули решил, что влюбился еще сильнее. Он подался вверх для очередного поцелуя, щедрое тепло тела под его собственным звало с такой силой, что Кроули просто обязан был обнять, стиснуть, пусть неудовлетворенное желание и становилось все отчаяннее. Поцелуй пришелся на последние, почти беззвучные стоны наслаждения, и Азирафель, кажется, был совсем не против того, чтобы чувствовать свой вкус во рту Кроули. Кроули слегка потирался о мягкий живот, член оставлял на коже липкие следы. — Используй меня, — посторгазменный голос Азирафеля, негромкий и сипловатый, заставил Кроули выбраниться и прижаться теснее. Его осторожно сжали за ягодицы, превращая движения бедер в нечто ритмичное. Мысль о том, чтобы кончить Азирафелю на мягкий член и округленный живот, привести в беспорядок бледные волосы, внезапно стала единственным, имеющим значение желанием. — Ох, блядь, да, ангел… Азирафель вздрогнул с громким выдохом, опавший член дернулся — потом он потянулся к тумбочке, пошарил внутри, сшибая предметы, и положил на постель смазку. — Если хочешь, мы можем… – В голосе звенела скорее нервозность, чем энтузиазм. — Хотя у меня давно никого не было. — И так хорошо, — заверил Кроули, целуя его в ключицу, теплое горло и мягкую яркость губ. — Идеально. Он на секунду присел на колени, чтобы пройтись по напряженному члену скользкой рукой, и снова прижался к Азирафелю. Издав тихое довольное «О», Азирафель одной рукой схватился за изголовье, другой обнял Кроули за пояс. Тому оставалось только пыхтеть в ответ на каждый толчок своего чересчур чувствительного члена. Боль ушла, выпуская на передний план страсть, вырывающую поскуливание из горла. Азирафель опустил глаза туда, где бедра Кроули терлись об него, и выглядел абсолютно захваченным мыслью, что его вот-вот обкончают. …Что Кроули, черт подери, и сделал. Он уронил голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как струйки семени расцветили Азирафелю живот и светлые волосы в паху. А потом мог только стонать и продолжать тереться, размазывая сперму, пока от всепоглощающего удовольствия сводило мышцы. Короткое «ангел» снова вырвалось на волю, и Азирафель впился пальцами в его бедра, удивив столь ярким знаком того, как ему пришлось по вкусу произошедшее. В конце концов они растянулись на кровати лицами друг к другу, слабо пытаясь целоваться, но, в основном, дыша и смеясь. Их пальцы все еще были переплетены, тела остывали. — Я бы с удовольствием повторил, — тихо сказал Кроули. — С тобой. Возможно, в следующий раз удастся продержаться дольше десяти минут. Азирафель каким-то образом умудрялся все еще выглядеть застенчивым, хоть был покрыт спермой — зрелище, которое Кроули в ближайшем будущем забывать не собирался. Впрочем, возле кровати оказался запас влажных салфеток. Кто бы сомневался. Ангел даже процесс приведения себя в порядок умудрился превратить в нечто очаровательное — возможность видеть его, мягкого, обнаженного, двигающегося в кровати, казалась подарком, которого Кроули не заслуживал. Широкие бедра смотрелись так привлекательно, что их немедленно захотелось вновь коснуться. В качестве компромисса они легли вместе, и Азирафель забросил ногу на ногу Кроули. Последний не был уверен, что когда-нибудь захочет вставать. Минуло много лет с тех пор, как интимность воспринималась так легко. — Будешь спать? — спросил Кроули. — Не знаю, — честно ответил Азирафель. — Наверное, нет. Но я все равно предпочел бы, чтобы ты со мной остался. Кроули даже не представлял, как сильно хотел это услышать. — Я с радостью. Только надо сходить к себе и одеться. Не могу спать голышом, сам знаешь, почему. — Можешь позаимствовать одежду у меня, — предложил Азирафель. Изгиб его губ выглядел лукаво, словно он ожидал, что Кроули будет спорить. Но бродить в чем-нибудь мягком, удобном, пахнущем Азирафелем… В этом определенно что-то было. — Да? Я, пожалуй, соглашусь, — кивнул Кроули. И получил долгое объятие и касание губ, прижавшихся к татуировке. — Только ты все равно будь готов к тому, что я встану. Я даже не знаю, куда могу отсюда уйти. Если честно, куда угодно. — Я приду и найду тебя, — пообещал Азирафель. — Где угодно. Куда бы ты ни ушел.