почему Россия?

Сначала Хельг увидел лишь спину в широком наряде, окаймленную золотом. Все платье, цвета первой черники, было вышито сзади тончайшими нитями желтого металла, они блестели от света горевших свечей; странные изображения толи животных, толи демонов плясали по всей длине, изощренно закручиваясь и извиваясь. Так нельзя было понять – хорош он или нет. Свободный покрой скрывал фигуру, что только больше возбуждало интерес. Ростом всего ничего 40 вершков. Из этих странных одеяний было видно лишь его голову и яркие волосы, отдающие всем и сразу. Там была медь и солнце, кровь и ржавое железо, в тусклом свете они не теряли своих красок лета, будто сияли, а может так и было. Каждый алый волос, похожий на бушующие в прилив волны могучего моря, лежал не шевелясь, даже Перун своими длинными леденящими рукавами боялся испортить их идиллию касанием. Стоило войти и он повернул головой, оценивая нас, прибывших на переговоры. Но рядом с таким человеком невозможно говорить. Он не был из хазар, но и не славянин. Его лику могли завидовать Леля и Лель, дети рожаницы Лады, что славились своей бессмертной красотой. Как бы Лель не старался разжигать страсть у ложа новобрачных, ему не принадлежал этот взгляд цвета драгоценного Белура, привезенного из далеких восточных стран по Великому шелковому пути. Эти очи бросали в лес и в глубокие пучины вод, напоминали бирюзу и нефрит, были холодными и проницательными. Он, словно ясновидящий, был грустен, а тоска отражалась в неизмеримой пучине его взора. Увидев нас, он выдохнул, немного приоткрыв уста. Губы его, цвета спелой поляники, северной ягоды, за которую всю осень на дольних берегах шли торги, так как ее мягкий сладкий вкус не мог вызвать насыщения, а лишь только заставлял желать еще, воспаляя притронувшихся страстью; пухлые и мягкие, ни одна из испробованных перин не могла вставать и близко с этими сладкими, будто спелая княжеская клюква, губами. Сначала чья-то нечленораздельная речь, а потом громкий немного писклявый голос толмача, режущий ухо и мысли: - Великий джавшигар Песаха приветствует гостей. Но ему интересно, что Вас, особенно тебя, такого молодого война, привело к границе, в столь отдаленные места. – Он показывал полной дланью на посетителей и пытался делать вид, будто его не пугает взгляд зверя, медленно просыпающегося в теле человека. - И как мне не прийти на зов народа? – по правде говоря, Хельг пытался сказать это как можно мужественнее, с уверенностью, но получилось слишком грубо, даже с некоторой усмешкой. После перевода толмача, джавшигар громко начал беседу со своими советниками, находившимися в палатах. Они толи ругались, толи смеялись, язык кочевников было не понять никому. Один лишь Он стоял молча в стороне. Зорин прищурился, пытаясь прислушаться, но сам, за незнанием, понял только пару слов. Он немного приподнялся и прислонился к моему плечу, говоря на ухо: - Речь у них о чем-то белом, а вот о чем, этого уже сказать не могу. Тот, черный, в яйцевидном шлеме, сказал что-то про «смысл», или про «копье». Кому-то они точно хотят всадить копье. Когда уже наши будут? Только успел он договорить последнее слово, как в нашу сторону обернулся длиннобородый старик, служивший драгоманом. - Сейчас я, покорный слуга этого господина,- он показывал в сторону лысого средних лет человека, одетого в шелк с вышитыми на нем цветами, его наряд отличал особый темно синий окрас, такие вещи могли позволить себе только очень богатые люди, и таким же был цвет одеяния рыжего советника, - попрошу Вас, дорогих гостей, сесть за один стол с моим господином и его, - он притворно кашлянул, - простите, совсем вылетело из головы. Как же это? - Слугами? – его так и хотелось перебить. Эти притворно вежливые речи лишь больше распаляли желание перерезать ему выя. - Как Вы можете, я хотел сказать добрыми товарищами. Негоже слугам делить стол со своим господином. После этой фразы, вкинутой ничтожным человеком, Его лицо немного побледнело, хоть и оставалось спокойно. В голове вертелись мысли: «Неужели и впрямь наложник? Нет, как такое старое чудище могло позволить себе касание к прекрасному телу столь красивого юноши. Нет, Он бы не позволил, не позволили бы Боги и сама природа. В целом мире не сыскать человека, достойного Его касания. За легкую улыбку в свою сторону, я готов отдать по меньшей мере двадцать пять контарей соли. Он слишком богато одет, вровень со своим князем, но не стоит подле него, а находится в углу, боком ко мне. Я не хочу в это верить. Он не может быть любовником узкоглазого развратника. Он не может быть способен на прелюбодеяние». Но их перебил скрипящий голос толмача: - Присаживайтесь, присаживайтесь, располагайтесь. Сейчас должно спасть напряжение. Как иначе можно говорить? – он махнул рукой в неведомом направлении. О чем тут говорить? Именно, не о чем. Но нас пытались убедить в обратном. Никто из них не имел право быть так близко к Руси. Но все же пришлось сесть – стан врага - неведомые традиции никто из нас не хотел нарушать. Стоило это сделать, как над правым глазом мелькнул темный рукав с золотыми завитками. Что-то холодное и неприятно гладкое коснулось кожи и обхватило шею. Меня начала душить эта тварь. Но откуда она? Почему давление стало сразу такое сильное. Ничего не оставалось, как вцепиться обоими руками в твердое тело, взявшее в кольцо горло. Я начал кашлять. Откуда-то издалека слышались возгласы и причитания, кто-то точно был недоволен. Но эти звуки быстро сменились на гул и писк. Я пытался хватать воздух ртом – ничего не получалось. Держала эта гадюка сильнее, чем настоящий богатырь. Так вот что чувствует мышь, когда ее душат. Их тела наполняются жаром и гневом, которые не в силах найти свое место, ноги начинают невольно дергаться, а все, на что способна глотка, это хрипеть и брызгать слюной. В глазах начало быстро темнеть, руки слабели и переставали слушаться. Я не готов умирать, но уже пора. Боги преподнесли мне подарок, видимо, на прощанье с явью. Когда лик Хельга окончательно побагровел, а левая нога перестала дергаться, мягкий мужской голос, приятный для любого слуха, таким бы читать сказанья и сказки, петь песни и рассказывать былины, раздался на все палаты: - Прей Чан. Никого не щадящий до этого хват резко ослаб. Молнией белая змея, чуть короче человеческой ноги и немногим толще запястья, понеслась к своему хозяину, стоящему над почти бездыханным телом. Он нагнулся, в этот момент рыжая прядь спала на лицо, и взял маленькое чудовище. Она обвилась вокруг руки своим длинным скользким телом и, достигнув головой Его уха, начала громко шипеть. Зорина и дружинников держали стражи, подпоясанные широкими черными ремнями с креплениями для своих изогнутых мечей. Все затихли. Это зрелище завораживало. Как только подколодная перестала вещать, Он поднял голову, затем махнул рукой в сторону еще красного и не пришедшего в себя Хельга, и начал говорить на латыни. Стражники отпустили ратников, и те сразу сели вокруг пострадавшего. Толмач, не напрягая слуха, но заговариваясь от пережитого события, начал нести что-то не совсем людское: - Значит, это самое, говорит он, что у тебя тяжелая судьба. Ты без дома и рода, но княжеский этот, ну тот, что ты есть. Говорит, что нет у тебя умысла какого-то страшного. Ты добрый муж, пришедший сюда один. Что Он знает? Что шептала ему чешуйчатая? Откуда ему известно про род и дом, сгоревшие в венгерском пламени, когда я был совсем юн. Вопросы всплывали в голове один за одним, и не на один не было ответа. - Ну, значится, говорит, что войско наше малочисленно, что не сможем мы ничего им сделать, что тут без всяких разговоров можно. Э-э-э, корабли наши стоят далеко, никому не скрыться от тяжелого копья. – Зорин причмокивал и медленно расслаблялся по ходу разговора. - Нечего ему знать. - тихо, с хрипотцой, сказал на другое ухо Хельгу Преслав, один из верных его воинов, сын одного из главных Новгородских бояр Путимира. От рождения ему не было пока двадцати пяти, поэтому они понимали друг друга с полуслова, редко спорили, лишь на тему бород и волос. Преславу, богатому человеку, не позволительно было их резать, да и Хельгу нельзя, не принято так, но первый соблюдал правила, а второй от горячей крови рубил. Это он говорил, что от крови, а на деле, когда он поступил к Олегу, тот не отменил для него общего правила: оборотные были обязаны стричь голову короче, чтобы их можно было отличить сразу. В это же мгновенье затрубил рог. Глубокий будоражащий звук начал разливаться откуда-то с берега, совсем недалеко от места, где были установлены палаты Песаха. Кто-то громко закричал, за этим голосом послышались и остальные. Лысый быстро начал крутить головой, вопрошающе смотря на своих подчиненных, которые тут же засуетились и начали разбегаться по сторонам. Охранники, после пары приказов, устремились к сидящим на полу переговорщикам, но не успели их схватить. Хельг вскочил и выхватил одним быстрым движением руки у стражника ятаган. Подошли. Корабли горят. Теперь главное самим отсюда выбраться. Там проще будет. Яйцеголовых семеро, нас шестеро, еще Он и старый хрыч. Сначала стражи, затем князь, а после Он. Его надо забрать с собой, ведь точно колдун, или что страшнее, но не человек. Почему Он стоит? И впрямь, пока тонкоглазые войны нападали на русичей, Он просто стоял ровно на том же месте, где и во время появления Хельга с дружинниками. Они, хоть и разоруженные, дрались так, будто сам Руевит направлял каждое движение. Зорин, мало что мыслящий в боевом деле, умудрился пырнуть хазарина его же ножом, хоть это и была случайность, не особо помогающая остальным, но его глаза заблестели от радости, так как толмачам не давали участвовать в драках, особенно в таких опасных, где кулаки противостояли мечам. Но его не ослепила удача, только он заметил, как двое, стоящие до этого подле джавшигара, взяли его под руки и вместе пошли прочь. За ним о пропаже схватился Хельг, успевши разобраться с тремя нападающими. Его рукав был немного испачкан чужой кровью, а в теле, лежащем у ног, было всего одно меткое ранение, из которого быстро вытекала алая, жизненно важная, густая, отдающая в черный, жижа. Преслава ранили, поэтому он облокачивался на своего верного слугу, помогающего ему в каждой битве, Онагоста. Этому старому мужу было можно доверять все что угодно, он многое видел и воспринимал Хельга и молодого боярина, как своих сыновей. Онагост не был свободным человеком, но никто не считал его рабом. Двое других побежали наружу, где творился настоящий беспорядок. Река, только недавно спокойно текущая к морским просторам, сейчас была покрыта огнем. Жар расходился по всему берегу, задевая близ стоящие деревья, которые загорались словно от искр огнива; их кроны, совсем зеленые, но готовящиеся к опадению, при соприкосновении с пламенем начинали сильно дымить, что вызывали еще больший переполох. Огонь распространялся стремительно по всему месту, где расположились хазары, сжигал ночлежные места обычных солдат, перебираясь и прыгая с одного на другое, подобно полету красной ласточки. Пожар был страшен, но еще больше пугала войско руссов, выбегающее из темного густого леса. Берег был охвачен красно-желтыми красками, в которых, подобно букашкам двигались черные точки. Ими были воины обеих сторон, отчаянно сражающиеся друг с другом. - Где Он? Вы Его видели? – начал было кричать Хельг в сторону, где только что стоял темно-синий силуэт. Он быстро осмотрелся, но в палатах были лишь знакомые ему лица. - Где он? – на этот раз твердый голос сорвался на крик. Воевода выбежал на улицу, где во всю шла битва, и увидел золотые отблески, скрывающиеся в ночи за походными жилищами. Он пошел в ту же сторону, не оглядываясь и не обращая внимания на происходящее. Все звуки будто стихли. Сродни охотнику, Хельг преследовал свою жертву, или, как это бывает с хищниками, он сам был добычей, но из-за уверенности в собственных силах не признавал этого. Каждый шаг приближал его к желаемой цели. Мимо пронесся человек с горящим рукавом, но он и не заметил. На самом краю был расположен шатер, обвешанные сильно подранными красными шелковыми занавесками, он стоял под уже тлеющим деревом, которое разносило черное зловонье за несколько верст. Отодвинув ткань, Хельг вошел. Он сидел так, будто вокруг не происходит битвы, будто пламя не охватило сушу и воду, будто Хельга здесь нет, и обвивающая его шею белая змея не шевелилась. Ему хватило лишь поднять взгляд на одного из лучших дружинников Великого князя Киевского, как у того перебилось дыхание. В попытках взять себя в руки и показать свою власть, Хельг поднял ятаган, дол которого был немного исцарапан, но очень остр, а крыж украшен витиеватыми золотистыми узорами и рядом полудрагоценного сердолика, и поднес его к подбородку смотрящего, чьи зеленые глаза, в темноте превратившиеся в самое топкое и смертельное болото, затягивали и обвораживали, не давая отвести собственных. Сейчас его животная сущность как никогда проявляла себя. Он был охотником не по натуре, а по природе, поэтому все его мускулистое необузданное тело напряглось от кончиков пальцев до макушки: жилы надулись, каждая мышца окрепла, готовясь к поимке добычи; плечи, и так по-богатырски широкие, расправились; грудь вздымалась все быстрее, с каждым вдохом надуваясь в попытке стать больше; сильные ноги, которым доставалась не самая лучшая роль – удерживать этого поджарого мужа, вросли в земельный пол, покрытый толстым слоем ковра. Все в лице, на котором почти не сохранилось мальчишеских черт, несмотря на юный возраст: тонкие губы, скрывающие ровный ряд зубов, настолько плотно сжатых, что линия челюсти превратилась в охотничий нож; впалые, за счет высоких желваков, ланиты, потерявшие свой добрый румянец за эту длинную ночь; нос, округлый кончик которого был немного приподнят; сведенные, почти прямые, густые темные брови; и глубоко посаженные, медово-карие очи, золотистыми дугами отражающие каждый луч света и отблеск меча – сейчас выражало беспокойство. А Он, точно огненный Жиж, без страха длинными своими пальцами лишь немного отодвинул колющий конец изогнутого меча, чем полностью разоружил противника. Не будет быстрого и ловкого прыжка, сын могучего Велеса, коим считался по крови Хельг, не мог заставить себя даже моргнуть, когда человек, облаченный в попорченные богатые наряды, встал напротив. Хельг и ростом был выше почти на целую голову, и в полтора раза шире, но чувствовал себя меньше и слабей, будто что-то, что он доныне не испытывал, туманило разум.