Шуга-бэби

Чимин любит петь. И после тягостного периода взросления, когда он был никем, когда ему открытым текстом говорили об этом изо дня в день, ему нравится находиться в центре внимания. Правда, сейчас этот ярко освещенный центр все чаще обжигает его и давит к земле грузом ответственности и чужих ожиданий. Но… Чимин действительно любит петь. Это то, что делает его собой. То единственное, что бы он выбрал из длинного списка вещей, наполняющих его жизнь. Не деньги, не внимание, не свою экзотичную внешность. Легко так выбирать — когда все остальное тоже прилагается. Но Чимину очень хочется думать, что он при любом раскладе вперед всего остального выбрал бы именно свой голос и свободу, которую ощущает, когда звуки, покидая его, наполняют мир вокруг. Это было единственным. И больше таковым не является. И сейчас Чимин думает об этой прошлой своей «свободе», которую считал за судьбу и призвание. Ему по-прежнему нравится петь, но… внимание, которое он получает, в котором купается (и в котором, возможно, однажды ему суждено утонуть), теперь выглядит в его глазах притянутой за уши нужностью человека, у которого не было ничего другого. Не было ничего большего. Это… ошеломляет. Чимин меняет положение в ванной, не замечая того, что вода остыла. Но пена все еще теснится сверху пышной шапкой, и, верно, это от нее щиплет глаза, так что хочется не просто их закрыть, а крепко-накрепко зажмуриться. Назло сбившемуся дыханию Чимин делает вдох поглубже и, повинуясь порыву, уходит под воду с головой. Он не рассчитывает спрятаться или на еще какую глупость. Но такая «смена обстановки» приглушает сумятицу в его голове. Потому что в этот момент Чимин сосредоточен на том, чтобы удерживать в легких воздух и случайно не вдохнуть. Чимин думает о том, сколько он сможет так пролежать. И еще немного о том, что с ним будет, если он все же впустит в себя воду. А потом сверху неожиданно прилетает широкая ладонь и за руку тащит его на поверхность. — Какого хрена, Чимин? — хмурится Юнги и тут же с беспокойством оглядывает его, предполагая, что в спешке мог сделать больно. Чимину и правда больно, но не от пальцев, которые продолжают цепляться за его предплечье, а от беспокойства во взгляде Юнги. Обычного беспокойства о Чимине-человеке, а не о Чимине-айдоле. — Ты волновался за меня, хён? — улыбается Чимин вызывающе мокрыми губами и оправданно мокрыми ресницами. По лицу Юнги видно — он бы не отказался отвесить кое-кому подзатыльник за его легкомыслие и стремные шутки, но Чимин с успехом отвлекает Юнги от этой мысли, продолжая тихо: — Иди ко мне. Ты все равно уже промок. Иди… И Юнги после короткого колебания лезет к нему прямо как был — в футболке и боксерах. Почему-то это кажется логичнее, чем раздеваться. Возможно, потому что этот момент не про секс, им просто снова хочется быть ближе друг к другу, коснуться, обнять. Молчать, прислушиваясь к редким каплям, срывающимся с крана, и мыслям друг друга. — Ты поехавший, знаешь? — хрипло бормочет Юнги Чимину в щеку. — Ага, — соглашается Чимин и поворачивает голову, чтобы поймать его губы своими.

***

Юнги обнаруживает его в своей студии, когда возвращается после короткой и скорее формальной летучки с ребятами. Непонятного парня, который без спроса и приглашения лежит в полумраке на его диване. Капюшон огромной толстовки надвинут на его лицо до самого носа, а одно из колен поверх спортивных штанов зафиксировано какой-то специальной утяжкой и покоится на приспособленной под это дело подушке. Машинальное «это что за нахер» почти срывается у Юнги с языка, но в последний момент он все же успевает его проглотить и задумчиво трет бровь. Наверное, это все влияние интеллектуального давления Джуна или такого же — почти токсичного — позитива Хоби, который регулярно чередует свои улыбки с шутками на тему фирменной угрюмости Юнги. Как следствие, Юнги даже на секунду теряется: потому что если не ругаться, то что тогда? Уйти и не мешать? Но это его — Юнги — студия. Выяснять, кто этот парень такой? Как бы потом помогать не пришлось. Юнги не слишком хорош во всех этих заботливых жестах, ему проще приглядывать за компьютером, синтезатором и микшерным пультом. Тех, как минимум, не удивишь его эмоциональной атрофией и не обидишь. Задумавшись, Юнги делает шаг к пульту, на котором, уходя, оставил телефон и все-таки шипит звучное «блядь», потому что в потемках запинается о провода. Парень на диване тут же шевелится и приподнимает краешек капюшона, выглядывая на голос одним глазом. — Вы что-то сказали? — Об провод споткнулся, — сухо отвечает Юнги. — И раз уж вы не спите, у меня сразу встречный вопрос: что вы делаете в моей студии? — Если честно, это была первая комната, которая мне подвернулась, — просто говорит парень. Юнги не нравится, что к нему так легко попасть. Но то, что он забыл запереть дверь, это лишь его проблемы. А не парня, который с такой легкостью этими незакрытыми дверьми пользуется. — Я уже ухожу. Не буду вам мешать, — к счастью говорит парень и тяжело ворочается, поднимаясь с заметным усилием. — Позвать кого-нибудь, чтобы помочь вам? — О, нет, не нужно. Однако когда он оказывается на ногах, то начинает медленно заваливаться куда-то вбок, и Юнги, повторно чертыхаясь — потому что снова спотыкается о тот же провод, — приходится подхватить его под руку. — Ох, — снова произносит парень и какое-то время просто дышит Юнги в плечо, видимо, в попытке справиться с болезненным спазмом. — Простите, — говорит он после, — а вы не могли бы помочь мне добраться до машины? — И как вы поведете? — уточняет Юнги с сомнением. — Хм. Тогда… до такси? — А как вы попадете из него домой? — Господи, — бормочет парень и медленно оседает обратно на диван. — Может, все-таки найти кого-то, кто отвезет вас? — Нет. Пожалуйста… У вас не будет воды? Юнги сбит с толку всей этой неразберихой и, не задумываясь, приносит незнакомцу запечатанную бутылку из упаковок, что вечно теснятся у него по углам. И это становится своего рода поворотной точкой происходящего. Потому что, когда парень отпивает из бутылки, капюшон сползает с его головы, и в приглушенном свете огоньков пульта Юнги различает знакомые нежно-розовые волосы. — Господин Пак, — тихо здоровается он. — Господин Мин, — отзываются ему в ответ. — Вы знаете, как меня зовут? — удивляется Юнги. — На двери было написано, раз уж это ваша студия. Простите за вторжение. — Теперь я просто обязан найти вам сопровождающего. В противном случае мы все останемся без работы. — Может, я могу остаться здесь? — как-то уныло смотрит себе под ноги очень — даже слишком — известный за стенами этой комнаты Пак Чимин. — Не хочу никого… «Видеть или напрягать?» — отвлеченно гадает Юнги, оглядывая его растрепанную макушку. — Можете, — соглашается он, таким людям не принято отказывать, — но ваше тело вам за это спасибо не скажет. Двойные стандарты в действии — тело Юнги вот, например, с такой участью уже смирилось и не ропщет. Но оно совершенно точно не стоит тех денег, которые килотоннами вкладывают в Чимина, и что актуальнее — которые потом за него платят. — Давайте я вас отвезу, господин Пак, — предлагает Юнги, понимая, что в любом случае — останется тот спать здесь или Юнги придется подхалтурить его шофером — шансы поработать сегодня стремительно тают, и так уже за полночь. И все же, если Юнги отвезет их звезду домой и потом вернется, они хотя бы есть. — Вы очень добры, — улыбается краешком рта Чимин, уставший, ненакрашенный, блеклый в полумраке и почти теряющийся на фоне своего безразмерного спортивного костюма, если бы не всполох волос цвета жвачки. Такой обычный, что его тянет чисто по-человечески одернуть, вывести на что-то позитивное каким угодно способом. — Чисто в корыстных целях, господин Пак, — усмехается Юнги криво. — Я привык работать один. — Я могу… — начинает Чимин. Но Юнги быстро устает препираться. Что бы там ни мог Чимин — быть незаметным или поспать за чьей-то еще незапертой дверью — это определенно не выход в их ситуации. — Можете поспать у себя дома. Это совершенно никого не затруднит, а всем будет только на пользу, — говорит Юнги вежливо, но как окончательный вариант. — Встать сможете? Чимин вздыхает и кивает после паузы. Он снова натягивает на голову капюшон, кутается в маску и немного заторможенно роется по карманам в поисках ключей от машины. — Позаботьтесь обо мне, господин Мин, — протягивает он их с легким полупоклоном, и Юнги слегка зависает от такой вежливости. — Как будто у меня есть выбор, — бормочет он неловко, подныривая под руку Чимина, и поздно спохватывается, что это могло прозвучать грубо. Однако Чимин хмыкает и добавляет едва слышно: — Я очень надеюсь, что он у вас все же был, господин Мин. Да что он все никак уняться не может, думает Юнги, пока ведет его к двери. Ведь умирал еще минуту назад, а теперь вон что ни фраза, то Юнги не знает, куда себя девать. — Юнги, — говорит он. — Меня зовут Юнги. Хён. Давайте без «вы», раз уж на то пошло. Смена темы кажется ему отличным ходом, чтобы избавиться от неловкости и избежать необходимости отвечать на предыдущую реплику. Но Юнги упускает из виду то, чего не мог знать ни из каких источников: ни официальных пресс-релизов, ни из бульварных домыслов. Чимин искоса бросает на него взгляд. Он по-прежнему до зеленцы вымотанный, без укладки и макияжа, в огромном мешковатом спортивном костюме. Но в свете коридора, в узком просвете между капюшоном и маской его глаза неожиданно мягко улыбаются. — А я Чимин. Просто Чимин. Приятно познакомиться, Юнги-хён.