Шуга-бэби

— Хён, — тихо зовет его кто-то сквозь сон. Не Хоби, который обычно не мелочится, а сразу прыгает на Юнги с разбега и смеется в ухо как припадочный. Не Намджун, который даже шепотом басит так, что мертвым под землей мешает. — Хён, ты завтракать будешь? — снова трется об ухо мягкий звук. И вот это совсем сюрприз из сюрпризов — про завтрак. Потому что Юнги такого не слышал примерно с того момента, как покинул родительский дом. А было это давно и как будто в другой жизни. Он ворочается в коконе незнакомого плюшевого пледа и не сразу находит выход из его ослепительно-желтой бесконечности. Еще бы помнить, как он в нее попал. А когда все-таки выныривает головой наружу, то с недоумением щурится на улыбающегося все еще ненакрашенного Чимина. В его квартире, его гостиной, на его диване и под его, судя по всему, пледом, которого Юнги вчера в глаза не видел. Пледа, в смысле. Хотя Чимина у него тоже не было особой возможности разглядывать. Чимин смотрится изящным, но мышечного веса в нем дай бог, не то что в Юнги, который работает только руками и башкой, а вместо спортзала и кардионагрузок предпочитает энергетики и косплей панды триста шестьдесят пять дней в году. Пока Юнги тащит Чимина от машины до квартиры, то успевает порядком охренеть. Причем не один раз. Как ни странно, или совсем не странно, но Чимин сам окончательно выматывается за эту короткую дорогу до машины и от нее. Он уже не улыбается — даже глазами, — а только сосредоточенно дышит. И не сопротивляется, когда, оказавшись в квартире, Юнги доставляет его прямиком в спальню и укладывает в постель. Чимин даже руки послушно поднимает, позволяя стянуть с себя толстовку. Шипит только на помощь при укладывании ноги на подушку. Не раздраженно, а вымученно. — Может таблетку какую? — спрашивает Юнги, хотя понятия не имеет ни какую, ни почему агентство еще не подняло на уши лучших врачей Кореи и ближнего зарубежья, чтобы устроить консилиум над пресвятой ногой их дорогостоящего Пак Чимина. — Я уже выпил. Нужно просто отдохнуть, — с трудом ворочает языком Чимин, не открывая глаз. — Спасибо. И Юнги не находит в себе желания настаивать или уговаривать его. После всей этой кутерьмы он присаживается на диван в гостиной лишь на одну-единственную минуту, чтобы перевести дух и вызвать себе такси. Почему-то не находит в кармане телефон… А сразу после этого с ним случается предложение завтрака и желтый плед. — Доброе утро? — хрипит он, выдирая из-под пледа руку с часами. И правда утро. Половина одиннадцатого. — Ты не уверен, хён? — фыркает Чимин. — Что? — не понимает Юнги. — Доброе ли оно. У меня однозначно да. Я, кажется… выспался? Не помню, что сегодня в моем расписании, но приятно удивлен свободным временем. А моя нога вообще в восторге. Кстати, — говорит Чимин, когда Юнги уже хочет спросить у него подробнее по поводу ноги, — ты не видел мой телефон? — Нет. — Не могу найти. И теперь думаю, не оставил ли его в студии. Дашь мне свой позвонить? Вдруг завалился куда. — Ага, — отвечает Юнги, еще обалдевший после сна. И это утро будто является продолжением этого сна, потому что абсолютно так же не поддается никаким логичным объяснениям. Юнги шарит по карманам, в куртке, почему-то оказавшейся на полу, оглядывается хмуро, но… — Кажется, мой телефон остался там же. Все это выглядит со стороны как чертово похищение айдола, внезапно приходит ему в голову. А если посмотреть по камерам агентства, как Юнги тащит беспомощного Чимина, который едва переставляет ноги, к машине, то тем более. И странно, что ещё никто не приехал по пятам с собаками и мигалками, чтобы вызволять свой многомиллионный актив. Словно ответом на эту мысль, в коридоре настойчиво заливается звонок. «Привезли твой телефон и ордер на мой арест», — хочет пошутить Юнги, но Чимин вдруг подрывается со своего места и дергает Юнги следом за собой. Тащит его к ближайшей неприметной двери, вталкивает в пахнущую чем-то ароматным тьму и ныряет туда же сам. Без света и второпях он спотыкается, налетает на Юнги. Тот машинально его ловит, поддерживая не снова, а опять, но спросить ничего не успевает, потому что его рот осторожно накрывают пальцами. А потом в тишине под грохот их сердец в прихожей срабатывает кодовый замок, и кто-то заходит в квартиру. — Господин Пак, — глухо через дверь зовет чей-то голос. — Господин Пак, вы дома? — Там наша обувь в коридоре, — тихо бормочет Юнги в чужую ладонь. — Ее там целый склад. Никто не разберет, какая откуда, — на ухо ему отвечает Чимин. — Меня за тебя посадят, господин Пак. — Что? Зачем? — За похищение. Не думал об этом? — Как посадят, так и выпустят. Пожалуйста, хён… помолчи. Юнги хмыкает, но послушно молчит. Если они сейчас, помятые после сна, вывалятся вдвоем из гардеробной, хорошего тоже ждать не приходится, а только плохое и во все поля напряженное и двусмысленное. В конце концов голос удаляется, и в коридоре, закрываясь за неизвестным гостем, снова щелкает входная дверь. Юнги понимает, что все еще зачем-то держит Чимина, а последний в свою очередь зачем-то за него держится. Зачем становится понятным, когда он пытается перенести вес на другую ногу и, дергаясь, с шипением выдыхает. — Подожди, — говорит Юнги и шарит ладонью в поисках дверной ручки. — Да где она, чтоб ее… Чимин, который все еще продолжает цепляться за его плечо, протягивает руку ему за спину, почти обнимает в процессе, и толкает невидимую дверь. Лицо Чимина, оказавшееся слишком близко, в потоке ворвавшегося света бледное, глаза щурятся, губа закушена. Юнги как-нибудь потом подумает о том, что даже таким все равно находит его красивым. — Как ты вообще умудрился нас так шустро сюда запихать, если тебе наступить на нее больно? — ворчит он, дотаскивая Чимина до дивана. — В состоянии аффекта, — в тон ему ворчит Чимин. Они как два пенсионера на выгуле, честное слово. «Как это произошло и когда?» — думает Юнги, а вслух спрашивает: — И причина этих пряток? Чимин пару секунд смотрит на него, на свои руки и снова на него: — Хён, а у тебя давно был выходной? — Будет пожизненный, если решат, что я тебя похитил, — говорит Юнги, разглядывает молчащего в ответ Чимина и добавляет со вздохом: — Не помню. — Вот и я не помню, — признается Чимин. Юнги открывает рот, чтобы что-то сказать. Но в его голове и так все складывается до ужаса понятно, и какие-либо уточнения, вроде тех, как Чимин планирует потом выкручиваться, в общем-то Юнги не сильно интересны. Он плюхается на диван с Чимином рядом и, сползая по спинке, трет ладонями лицо. — А мне что прикажешь делать? — спрашивает он. Чимин оборачивается к нему всем телом, подкладывает руку под голову, еще слегка морщась на смену положения, но все равно почти сияющий от радости и облегчения. — Выспишься. Хён, ты при свете дня на панду похож. Юнги отрывает руки от лица и смотрит на него с изумлением и… восхищением, что ли. Он сам не может понять, почему все странное, что происходит с ним со вчерашнего вечера, совершенно его не заботит. Подумаешь, ему предложили поспать вместо того, чтобы бежать и спасать свою шкуру. Когда это Юнги отказывался от поспать и сомнительных затей. — Но сначала завтрак, — говорит Чимин. — Поможешь добраться до кухни? И Юнги, который за этот короткий миг уже успел слегка зависнуть, разглядывая его, закатывает глаза: — О, ну конечно. Кто бы сомневался, что будет «но». Молчи, просто молчи, береги силы, — останавливает он Чимина, лицо которого уже вытянулось для ненужных оправданий. Для всеми любимого айдола он слишком часто рвется извиняться. Возможно, думает Юнги, если он будет мешать ему это делать, тот перестанет пытаться. И поэтому добавляет, не давая Чимину вставить слово: — Я надеюсь, у тебя крепкий желудок. Потому что в готовке я так же плох, как и в вежливости. Чимин от неожиданности прыскает, а потом и вовсе заливается тихим мелодичным смехом. И им приходится остановиться в коридоре на полпути к кухне, потому что Чимин все еще не пушинка, от смеха он дрожит всем телом, и в этих обстоятельствах Юнги боится ненароком его куда-нибудь неудачно вписать. Или не вписать — смотря с какой стороны посмотреть. — Ты вот не помогаешь, — жалуется Юнги фальшиво. Чимин пытается успокоиться и принять серьезный вид, но у него не выходит. Как следствие, он утыкается Юнги в плечо и беспомощно там всхлипывает. Юнги моргает, с размаха получая его розовую макушку прямо у себя под носом, и впервые чувствует, как в груди шевелится смутная тревога. Смутная, но не непонятная. Такая, когда хочется что-то сделать — что-то конкретное, — но нельзя, потому что это небезопасно для вас обоих. — Чимини, — бормочет Юнги, — если я помру с голода, то ты же тоже со своей ногой не выживешь. — Вот ты точно не помогаешь, — жалобно стонет на его плече Чимин и наконец отлипает от него. К счастью, он утирает глаза и не видит, как Юнги отводит взгляд и рассеянно чешет нос. Уже на кухне Чимин говорит: — Между прочим, что бы ты там ни думал, готовить я умею. А значит, нам не придется проверять на прочность наши желудки. — Между прочим, ты все еще недееспособен. Поэтому будешь есть то, что дают, — напоминает ему Юнги и целенаправленно усаживает за стол. — Ты такой грубый, хён. Юнги почти возмущен: как так, Чимин что, только сейчас заметил? — Но милый. А вот теперь Юнги возмущен точно, его так давненько не оскорбляли. — Мне нравится… — тихо заканчивает Чимин, и Юнги закрывает рот, чтобы с независимым видом залезть в холодильник. Он обязательно потом напишет об этом песню, может, даже несколько, но ответить Чимину хоть что-то сейчас просто не в состоянии.