Шуга-бэби

Этот день не может длиться вечно. Он и так дал Юнги с Чимином больше, чем они могли рассчитывать. И просить о чём-то еще, наверное, означало бы все испортить, смазать зыбкий неуловимый эффект волшебства. Юнги смотрит на Чимина, который смеется, размахивая руками в воздухе, и пытается вместить его в тот образ, который видел все эти годы на баннере в главном холле. Безуспешно. Как будто два разных человека. И стоит Юнги покинуть замкнутый мир этой квартиры, по какой-то нелепой случайности дарованный ему на сутки, как следом за ним исчезнет и этот смеющийся незнакомый Чимин. «Хён, а у тебя давно был выходной?.. Вот и я не помню». Чимин не бывает здесь часто в тишине и покое. И все то личное и нежное, что произошло с ними и между ними по счастливому стечению обстоятельств, уже завтра станет невозможным. Они не говорили об этом, но о чем здесь в общем-то говорить. Юнги видел контракты, которые подписывает их агентство с айдолами. В них от свободы остается разве что возможность дышать. — …вот тебе и шуга-бэби! — смеется Чимин. — Что? — переспрашивает Юнги, отвлекаясь от своих мыслей. — При чем здесь… — Меня так папарацци называют. Ты не знал? Иногда я даже начинаю сомневаться, не забыли ли они, как меня зовут на самом деле, настолько это стало привычным обращением. Знаешь, как бывает, когда не расслышал имени партнера и наутро роняешь обманчивое «милый» или «солнышко»… — Я бы называл тебя солнышком просто так, — рассеянно бормочет Юнги и дышит Чимину в волосы на макушке. Кажется, что Чимин даже пахнет сладко, как то волшебство, и во рту моментально собирается слюна, так что приходится судорожно сглотнуть. Чимин не разнеженный, не избалованный, не белоручка и не похож на девочку или сладкую детку, но у Юнги рядом с ним все внутренности до боли скручивает от нежности. Чимин довольно фыркает на его «называл бы», и Юнги добавляет: — Все это, конечно, очень занятно, потому что Шуга — мое сценическое имя. Чимин зависает, а после плавным кошачьим движением выворачивается в его руках и с удивлением напополам с весельем заглядывает в глаза: — Выходит, я, сам того не зная, все это время был твоей деткой? Как мило, хён. Думаешь это судьба? Не говори так, думает Юнги, как будто в этом есть смысл. Юнги не верит в судьбу, как и в совпадения, в удачу, в подарки вселенной. Он всю жизнь рассчитывал и рассчитывает только на себя. Но Чимин в его жизни совершенно не его — Юнги — рук дело. У Чимина вообще свой мир, отдельный, с платиновой картой привилегий и красной ковровой дорожкой на входе, к которому Юнги причастен лишь по касательной и как будто сквозь пуленепробиваемое стекло — все видно, но звуки не долетают и прикоснуться нельзя. — Хён, — шепчет Чимин, и вот в его глазах уже нет и намека на веселье, от беззаботного ребенка до состоявшегося айдола — Юнги не успел даже моргнуть, — что будет завтра? Ты… останешься? — И… — Юнги сипит, кашляет, приходится прочистить горло и попытаться вдохнуть, потому что ощущения такие, словно ему только что зарядили в живот. — И как ты себе это представляешь, Чимини? Как, по-твоему, я мог бы остаться? — А ты… не представляешь? — спрашивает Чимин без обиды или драмы, зато с ожиданием, ощутимым и пристальным. — Даже совсем чуть-чуть нет? Юнги молчит, смотрит, думает. Ему нет нужды напоминать Чимину об его обязательствах, нет смысла рассказывать про свои. Эти дефолтные условия они оба знают безупречно до автоматизма. Ночью подними, и можно с любого места спрашивать выдержки из контракта, а следом за этим еще из договора о неразглашении в придачу. Я не хочу ставить тебя и твои достижения под удар. Не хочу быть с тобой, все время оглядываясь. Не хочу сомневаться, справимся ли мы. И гадать, сколько мы продержимся. Не хочу, чтобы однажды ты пожалел, что твое решение было импульсивным и необдуманным. Не хочу терять тебя когда-то потом. И думать о том, что в конце концов это все равно произойдет. Не хочу быть твоим слабым местом. Чтобы ты защищал меня от остального мира. Потому что сам тебя защитить не смогу, как бы ни хотел. — Чимини, это погубит тебя, — мягко говорит Юнги. — Я… просто не могу сделать это своими руками. Чимин долгие несколько секунд колеблется, а потом разжимает объятия и отодвигается. Садится на кровати, зачесывая назад волосы, трет кончиками пальцев глаза и оглядывается по сторонам. — Тогда, наверное… уходи сейчас, — говорит он тихо. — Пожалуйста. Юнги так хотел бы обнять его и утешить. И утешиться об него самому последним прикосновением, которого не произошло. Но он не посмеет сделать Чимину больнее, чем уже есть. Пусть это может сойти за равнодушие. Когда есть хоть какая-то надежда, это на самом деле ни хера не легче. Поэтому Юнги подхватывает вещи и уходит собираться в ванную. Когда он заканчивает, и даже чужая футболка краешек к краешку сложена на туалетном столике, его стремительно захлестывает приступом тревоги. Какое-то время Юнги сидит, привалившись спиной к двери, жмурится до кругов перед глазами, дышит на счет и дергает себя за отросшие волосы. Твой мир никогда не будет прежним, говорит ему внутренний голос. Мой мир, как и я, меняемся каждый день, напоминает себе Юнги. Я в принципе не бываю прежним, я вообще еще не понял, кто я. Все, что мне доступно, это быть в моменте и принимать в нем решения, на которые у меня хватает сил и опыта. Решением Юнги было остаться с Чимином утром, быть с ним днем и уйти от него вечером. Его решением было принять ответственность за выбор, который он сделал. И с таким подытогом уже можно худо-бедно жить дальше, даже если сейчас кажется невыносимым и бессмысленным. Юнги поднимается на ноги, и он почти не дрожит, когда выходит в прихожую за своей обувью. А находит там Чимина. Тот не загораживает ему дверь. И он уже тоже одет — в очередную огромную толстовку с надвинутым до бровей капюшоном и подозрительно блестящие глаза. За то время, что Юнги возится со шнурками, Чимин не произносит ни слова. Не кусает губы, не смотрит с мольбой или разочарованием. А просто смотрит, как будто пытается насмотреться. «Господи, Чимин…» — думает Юнги и ничего больше, остальное — белый шум. И как Юнги удается не вздрогнуть и не отшатнуться на чужое движение, он сам не может объяснить. Но Чимин тоже делает свой выбор — он тянется к Юнги и осторожно обхватывает его руками. Трется носом в щеку, жмется всем телом, звучно выдыхая, когда чувствует ладони Юнги на своих лопатках, а потом целует. Все еще без мольбы, с нежностью и всем своим теплом. И у них на самом деле темнеет в глазах от нехватки воздуха, потому что они оба знают, что как только их поцелуй закончится, Юнги уйдет. Лишь когда за ним закрывается дверь, Юнги делает судорожный вдох и стоит, глядя себе под ноги. Одну минуту, другую, третью. Это похоже на смерть — будто в теле вдруг объявилась завывающая сквозная дыра, и от нее стремительно расползается холод с онемением. А мозг отказывается работать от боли и ужаса. В попытке хоть как-то отделаться от этого ощущения, Юнги генерирует в голове варианты, что могло бы быть хуже, и… первое, что приходит ему в голову, заставляет его резко развернуться и упереться лбом в закрытую дверь. — Чимин-а, — шепчет он. — Ты же будешь в порядке? Но за дверью тишина, даже уходящих шагов не слышно. И Юнги вдруг так отчетливо себе представляет, что может быть хуже и как, думает: «Да к черту. Будь что будет, но только не так…», — и набирает код на двери заново. Чимин, который, как оказалось, по-прежнему сидит здесь же в прихожей, вскидывает глаза на звук и с недоверием вскарабкивается по стене на ноги. Юнги не знает, что ему сказать. Это у него в песнях все складно и стильно, а в обычной жизни слов ему обычно не хватает. Впрочем, Чимин и не ждет от него объяснений. — Плевать, — говорит он, сгребая Юнги за куртку и тянет за собой как можно дальше от порога. — Что-нибудь придумаем. Что угодно. А на все остальное плевать.

*послесловие*

От очередного громкого разоблачения их спасает то, что Юнги прижимает Чимина к двери и тем самым не даёт ей распахнуться с первого толчка. Не то чтобы было не очевидно, чем они занимались до этого, когда у Чимина лихорадочный румянец от щёк по шее за шиворот и распухшие губы, а у Юнги пьяный в стельку взгляд и шухер на голове пограндиознее, чем после ночных бдений над микстейпом. — А вы, я смотрю, совсем не палитесь, — хмыкает Намджун, пока сам неловко трет шею и отводит глаза. — Никому же и в голову не придет искать здесь нашего любимого айдола. Не отсюда же его невозможно выковырять весь последний месяц. — Ты предлагаешь «не палиться» у тебя? — задирает бровь Юнги. — А что, неплохая идея… — Нет, — вскидывает руку Намджун, — я этого не предлагал. В отличие от некоторых, у меня нет столько связей, — указывает он на Чимина, — и наглости, — на Юнги, — чтобы отмазываться потом от начальства и папарацци. — Вообще-то я зашел попросить у хёна песню, — краснея, пытается оправдаться Чимин. Но судя по замешательству на лице Юнги, до этого не дошло, и слышит он о ней впервые. — Какую песню? — Про любовь, — бормочет Чимин и пытается то ли зарыться в капюшон своей худи целиком, то ли задушить себя ее завязками. Юнги довольно быстро перехватывает его ладонь и — благо, от Намджуна им нет нужды скрываться, — переплетает с Чимином пальцы: — А поконкретнее, Чимини. — Ну я тогда попозже зайду, — вздыхает Намджун. Когда эти двое находятся в одном помещении, разговаривать с любым из них совершенно без толку. — Ты чего хотел-то? — кричит ему вслед Юнги. Но Намджун, уже наученный опытом, только рукой махает: — Потом. Вы бы закрылись, что ли. Вдруг еще кто за песней придет… Юнги несколько мгновений смотрит на щелкнувшую за ним дверь и думает с паникой и предвкушением: если они в самом деле закроются, то хана любым ограничениям и тормозам, слишком соблазнительно и опасно. Поэтому он тянет Чимина к пульту, перед которым они усаживаются в кресла, максимально близко друг к другу, но все же по-отдельности. — Итак песня, — напоминает Юнги, потому что за этот короткий промежуток времени Чимин уже успевает задуматься о чем-то своем и снова залипнуть на его губы. — Точно. Песня, — говорит Чимин. — Я, конечно, не отказался бы спеть что-нибудь с тобой. Но ведь можно начать и с чуть менее амбициозных идей. Хочу песню про любовь, хён. Напишешь? Не про обман, расставание или проблемы, таких у меня уже целый список. — Благодаря им ты награды получаешь, а все домохозяйки мира дроч… плачут, я хотел сказать, плачут от умиления. Чем ты не доволен? — ворчит Юнги, поглаживая его пальцы. — Я не не доволен. Но сейчас я хочу другого. Хочу песню, в которой все хорошо. — Насколько хорошо? — как бы между прочим уточняет Юнги, вглядываясь в темноту комнаты звукозаписи за стеклом. — Очень, — говорит Чимин и все-таки перебирается к нему на колени, отчего кресло под Юнги подозрительно скрипит и кренится. — Наебнемся, — шепчет Юнги, рассматривая Чимина у самого своего носа, все абсолютно то же самое, как и месяц назад, но насмотреться невозможно. И его предупреждение скорее философское, потому что Юнги заранее ни о чем не жалеет. — Не наебнемся, — обещает ему Чимин. — А если да, то встанем и пойдем на диван. Там даже удобнее. — Ты вроде большой ответственный мальчик, Чимини, — тихо говорит Юнги, — но самоуверенность и выходки у тебя порой совершенно подростковые. — Я бы и сказал, что у меня рядом кое с кем мозги с чувством самосохранения отшибает, но ведь этот кое-кто переживать будет. Так что сделаем вид, что я такой сам по себе непосредственный. — Кое-кто тебе по жопе даст, если будешь пытаться на него ответственность перекладывать. Я, значит держу себя в руках… — Прячешься от меня. — …работаю. А ты… — Прихожу и пристаю. — …приходишь и пристаешь. — Смотри-ка, — смеется Чимин, — хоть в чем-то наши показания совпадают. Можно мы еще иногда будем дома совпадать, чтобы мне не приходилось сбегать от стаффа и выковыривать тебя из студии? Пока другие пытаются выковырять из твоей студии меня. — Чимин-а, я же свожу твою музыку. По твоей просьбе. Чтобы все идеально было. — Я знаю, — вздыхает Чимин, пристыженный, и укладывает голову Юнги на плечо. — Прости. Юнги какое-то время гладит его в тишине по волосам и тоже вздыхает: — Песню, значит… У меня еще тоже не было такой, в которой все хорошо. Звучит как нефиговый вызов. — Уверен, она будет особенной. — Потому что она будет твоей или потому что она будет моей? — со смешком тянет Юнги. — Потому что она будет нашей. И тогда Юнги напишет для Чимина «Serendipity». Он, конечно, напишет ее в первую очередь для себя и о себе. Еще никогда песни Юнги не были настолько буквальными и дословными о том, что он чувствует. И Юнги будет доставлять огромное удовольствие наблюдать за тем, как Чимин поет его признание на весь мир, гребаные чарты и именитые церемонии награждений. Поет, признаваясь Юнги в ответ, с полным осознанием того, кому принадлежат эти слова. Юнги как-то ради веселья тоже зачитает ему эти слова под бит. Чимин поначалу распахнет от изумления рот и будет долго хохотать, когда выйдет из ступора. А после целовать Юнги еще дольше. Через полгода он выйдет на сцену со стремительно набирающим популярность рэпером Agust D и будет с восторгом говорить о нем в интервью: «Этот парень меня вдохновляет». Не договаривая широкой общественности одну крошечную, но весьма значимую деталь — что это его парень.