Шуга-бэби

В следующий раз уже Чимин находит Юнги на кухне. Юнги не пытался от него сбежать или что-то такое, он просто проснулся голодным и готовит им поесть. Интересно, лениво думает он в процессе, если они с Чимином спят целый день, можно ли считать каждый их прием пищи завтраком? Хотя этот каламбур он крутит в голове лишь для того, чтобы не думать ни о чем другом. Не думать не получается. Подозрительный вздох за спиной Юнги различает, несмотря на шуршание закипающего чайника и собственные запутанные мысли. Юнги оборачивается, видит Чимина и на всякий случай выключает весь газ, чтобы ненароком не спалить чужую кухню. Потому что это может затянуться. Потому что Чимин, который стоит в дверях и смотрит на него, не просто помятый со сна, а какой-то еще неестественно бледный. — Ну ты что, ребенок? — сгребает его в охапку Юнги, пусть этот «ребенок» его всего года на два младше от силы. И это совсем не разница, разве что для вежливой приставки к имени, чистая формальность. Чимин пытается легкомысленно хмыкать и закатывать глаза, а по факту жмется к Юнги и прячет лицо в изгиб его шеи. — Что, опять плохой сон? — гладит его по спине Юнги. Ему вдруг совсем не сложно это делать. Не потому что этого от него ждут или потому что нужно, а потому что выходит само собой. Увидел бы Хоби — перестал бы с Юнги разговаривать на весь остаток жизни. Он этого с момента их знакомства добивается, только вот никуда дальше дружеских поджопников дело так и не продвинулось. — В следующий раз разбуди меня тоже, — просит Чимин вместо ответа на его вопрос. В следующий раз, думает Юнги, в следующий раз… Ладно, черт возьми, допустим, это возможно, ладно. — Договорились, — говорит он вслух, и это самая легкая ложь в его жизни, потому что Юнги сам хочет, чтобы она была правдой. — Голодный? Есть будешь? — Буду, — вздыхает Чимин и искоса выглядывает на Юнги с плеча: — А потом спать. — Спать, — повторяет Юнги и смотрит на него, заправляя нежно-розовую прядь за краснеющее ухо. — Ага. Во всех моих самых любимых позах для сна. — Да? А какие у тебя? — Не знаю, — шепчет Чимин, улыбаясь мягко. — Давай узнаем вместе. Но прежде, чем они воплощают эту многообещающую затею в жизнь, их неловко разводит по разным сторонам кровати перед вновь включенным телевизором. Юнги не перестает напоминать себе, что Чимин прохлаждается дома не только забавы ради, но и с претензией на реабилитацию и отдых. А Чимин в свою очередь думает о том, достаточно ли он выдержал паузу и можно ли уже начать снова приставать или еще палево и стыд. — Юнги-я, — тянет он в какой-то момент и кусает губы, потому что никто ему такого не разрешал и специально не предлагал тоже. — Что, Чимини? — спрашивает Юнги, кажется, даже не заметив этой заминки. Если быть честным, Чимин сам не знает, что спросить. Ему просто хочется любого какого бы то ни было взаимодействия с Юнги. Если тот не прикасается к нему, пусть тогда хотя бы смотрит. А если не смотрит, то пусть говорит. — Расскажи что-нибудь о себе. Думаю, обо мне у тебя уже есть какое-то представление… — О публичном тебе, — замечает Юнги, не отрывая взгляда от экрана. — Это не одно и то же. — Думаешь, я другой? Думаешь, я лгу папарацци и своим фанатам? У Юнги поразительная способность не замечать расставленные для него ловушки и не вестись на провокации. Но он наконец-то оборачивается к Чимину и говорит задумчиво и немного хмурясь: — Я не смотрю и не читаю интервью, моей жизни это погоды не делает. Фактически я знаю о тебе не так уж и много. Как ты выглядишь, потому что твое фото давно обжилось во главе нашего «иконостаса» в главном холле. И еще пару обычных фактов, скорее чисто профессиональных, таких как: возраст, откуда ты родом, диапазон голоса, предпочтительные стили исполнения… — Слухи о том, что моя внешность — целиком результат пластики? — поднимает бровь Чимин. Юнги смотрит на него без удивления или отвращения, качает головой: — М, нет. — Романы с половиной шоубиза Азии, внебрачные дети, асексуальность. — Одновременно? — Под настроение. — Все еще нет. — Самый ангельский голос в айтюнс шестидесяти стран мира? Сто миллионов просмотров клипа за сутки? Первая статуэтка от Билборд в Корее? Юнги даже на короткое мгновение стыдно, что он ни о чем таком не в курсе. Его мир ограничен лишь тем, что имеет значение лично для него, а этот список включает в себя разве что только… его музыку. И это, наверное, так мало на фоне списков других людей. — Ну… может, что-то и слышал, — тянет Юнги и отводит глаза. — Время от времени мне что-то рассказывают. И иногда я даже что-то из этого слушаю… — Увяз во лжи, — вполголоса напевает Чимин, — но я вытащу тебя из этого ада. — Врешь ты все, — бурчит Юнги. — Не так там все. — Ого, ты знаешь мою песню? — оживляется Чимин. — Сложно не знать, когда она играет из каждого утюга, — все еще не смотрит на него Юнги. — Но хорошая же песня, разве нет? — Потому что она твоя? — усмехается Юнги. — Тебе нравятся все песни, которые ты поешь? — Хён! — задыхается Чимин от возмущения. — Ну почему ты такой?.. — Какой? Чимин разглядывает его, подбирая слова, и его сиюминутный запал гаснет. — Нет, — внезапно говорит он и на вопрос в глазах Юнги отвечает: — Мне нравятся не все песни, которые я пою. Но эта нравится. И не смей над ней шутить, а то я тебя… — «укушу» хочет сказать Чимин, но в последний момент меняет на — защекочу, — и делает большие глаза. — Ага, щас, — тихо смеется Юнги. — Руки коротки, мелкий. А потом замолкает и внимательно смотрит на Чимина, который отвернулся, натянул рукава до самых кончиков пальцев и как ни в чем не бывало смотрит в экран. — Серьезно, Чимин-а? — зовет Юнги без упрека, с легкой усталостью. — Ты услышал только это? — Какого черта ты такой наблюдательный, хён? — огрызается Чимин. — Ты на самом деле довольно очевидный. Даже удивительно для звезды такого масштаба. Юнги вздыхает, ерошит волосы, задумчиво жует губу. А затем тянет Чимина к себе за плечо, буквально роняет себе в руки и — не успевает тот даже пикнуть — целует в поджатые губы. Чимин поначалу изумленно таращится на него — не ожидал. Юнги отстраняется слегка, смотрит, приподняв бровь, — нельзя? А, может, все-таки можно? Такой, не то чтобы наглый, а свой в доску. Чимин выныривает ладонями из рукавов, обхватывает его за лицо, чуть сжимает и смотрит на получившийся результат. — А у тебя щеки, — говорит он невпопад. — Какая неожиданность, — отвечает Юнги, не пытаясь высвободиться. — Представь себе, у тебя они тоже есть. Будь это кто-то другой, на такое фамильярное упоминание его щек Чимин (приветом из прошлого) мог бы с легкостью триггернуть и загнаться. Но с Юнги это замечание почему-то превращается из повода для паники в совершенно рядовой факт: вот Чимин, а вот его щеки. И заодно щеки Юнги про запас. — Ты такой умный, Юнги-хён, — гладит их Чимин большими пальцами. — Обращайся, — говорит Юнги и почему-то все еще не предпринимает попытки его снова поцеловать, какая досада. — Очень сексуально, — шепчет Чимин, не отводя глаз. И… да, это наконец срабатывает. Жизнь без телефонов реальна. Без телефонов быть собой намного проще. Никто не знает, где ты и с кем, чем занят. Ты можешь делать все, что захочешь, быть кем-то другим или наконец-то самим собой, и никто не в силах тебя остановить или отвлечь… Юнги не читает глянца и плохо представляет, в чем сейчас щеголяют попсовые айдолы на обложках… Господи, да зачем он вообще пытается сравнивать? Но Чимин в обрамлении сбитого одеяла, в одной лишь задранной майке, с опухшими искусанными губами и блеском испарины на коже — самое совершенное, что Юнги когда-либо видел и к чему прикасался. И если он такой — домашний, растрепанный и залюбленный — за душу хватает и без спросу тащит эту душу сквозь ребра наружу, то Юнги, пожалуй, благодарен судьбе, что не видел его во всеоружии на красной ковровой дорожке или уж тем более — в лучах софитов на сцене. И все же. Лишь спустя часы, проведенные вот так — наедине, — Чимин перестает прикрываться, следовать за Юнги покорно и цепляться за него как тонущий. А сам тянет Юнги за волосы, запрокидывая его голову себе навстречу. — Я хочу, — выдыхает он в губы не как просьбу, а как решение. И пусть он не объясняет, что конкретно имеет в виду, даже если не сформулировал сам для себя, Юнги просто говорит ему: — Хочешь — возьми. Чимин вглядывается ему в глаза, медлит, облизываясь, снова целует, а затем несильно упирается в плечо, вынуждая Юнги перевернуться на спину и нависая сверху. — Думаешь… у меня получится? — спрашивает он уже почти без колебания. О чем он интересно, думает Юнги. А у Чимина, похоже, просто личный краш на его голос в придачу ко всему Юнги целиком. И Юнги его не разочаровывает. — Думаю, в любом случае стоит попробовать, — хрипло говорит он и гладит Чимина по щеке. — Ты скорее потеряешь, если не попробуешь. Если бы улыбкой можно было греть или освещать, Чимин бы спалил эту чертову планету дотла. В конечном итоге спать их обоих уже не тянет, и они просто лежат, разглядывая друг друга и лениво сталкиваясь пальцами. — Ты так и не рассказал о себе. Отвлек меня, — говорит Чимин. — Сделаю вид, что таков был мой план. И он почти сработал. — Но только почти. Я все еще хочу узнать о тебе хоть что-то. Ну же, хён. Чимин делает умоляющие глаза, хотя и без них он кавайный до зубовного скрежета двадцать четыре на семь. А Юнги все равно сыпется без надежды на иммунитет и крадет быстрый поцелуй с его надутых губ. Не каждый день перед тобой эгешничает кумир миллионов, ну как тут удержаться. — Если ты так снова пытаешься меня отвлечь, то это не сработает, — мурлычет Чимин, блаженно щурясь. Юнги, конечно, мог бы с ним поспорить, что не сработает, при учете того, как Чимин мгновенно подается к нему, а потом — за ним и ерзает под боком. Но Чимин в очередной раз умудряется удивить Юнги. Вместо приставаний он устраивает подбородок у него на груди и смотрит в глаза со всей возможной серьезностью: — Пожалуйста, хён. Мне правда интересно. Не хочу, чтобы выглядело так, будто я прилип к тебе, просто потому что мне не хватало… тепла. Тепла, фыркает про себя Юнги. Кому из знакомых сказать, что за теплом обратились именно к нему, никто не поверит. А Юнги себе — самый первый из всех. Но вот они здесь, вдвоем с Чимином, и тепла между ними даже в одном этом моменте больше, чем за все прошлое Юнги, вместе взятое. — Что ты хочешь знать? — спрашивает Юнги. — Обо мне не ходит скандальных слухов, и я не получал именитых премий. Я… скучный? — Чем ты занимаешься в компании? — прямо спрашивает Чимин, не позволяя ему прикрыться этим нелепым сравнением. — Музыкой, — мычит Юнги неопределенно. — Странно, что ты спрашиваешь, если принять во внимание, что мы встретились в студии с моим именем на двери. — Ты пишешь музыку? А какую? — Разную. По запросу. — И тексты, — наобум ляпает Чимин. А Юнги от неожиданности соглашается: — И тексты. — И для меня, может, писал? Юнги тяжело вздыхает и признается: — Писал. — Что? Чимин не верит своим ушам. — То есть… — продолжает он на молчание Юнги, — из каждого утюга, говоришь, играет… Юнги-я, ты серьезно? — Что это меняет? — Как это что? А… для кого еще пишешь? Не только же для меня? — Не только, — подтверждает Юнги и снова молчит. Ему почему-то тяжело даются эти признания. В том, что он пишет песни, автора которых даже сами исполнители не знают в лицо. Словно он какая-то абстрактная функция по набору рифмованных строчек. — Тебе мало платят? — подает голос Чимин. — Я могу… — При чем тут?.. — выныривает из своих мыслей Юнги, а потом догадывается. — Ты ревнуешь, Чимини? Чимин нервно поджимает губы, пока пытается придумать достаточно взвешенный и разумный ответ, не выдавая себя с головой. Но правда в том, что да, он ревнует. Это единственное, что он испытывает при мысли, что Юнги может улыбаться так мягко кому-то еще. Юнги вздыхает и притягивает его за затылок, чтобы поцеловать. Слишком нежно для человека, которого пытаются сейчас таким варварским образом — не спрашивая его желания — присвоить. — Еще я пишу для себя, — бормочет Юнги в просвет между закончившимся поцелуем и в преддверии следующего. Чимин замирает и распахивает глаза. — Что? — усмехается Юнги. — Так тебя устраивает? — Хочу услышать, — вырывается у Чимина прежде, чем он обдумывает полученную информацию, и предупреждая возможное возражение Юнги, добавляет: — Пожалуйста, хён. Считай, что это вопрос жизни и смерти. Я страшно хочу услышать. Юнги несколько мгновений смотрит на него молча. — Думаю… это возможно, — выдыхает он еще одной ложью, в реальность которой почти верит. — Только не умирай, — хихикает и сгребает такого же хихикающего Чимина в охапку. — Шантажист хренов…