Дешёвую водку не мешают с дорогим вином

***

      «Я вру. Я так долго бежал от этого, бежал от каких-либо чувств к чему угодно и к кому угодно, пытаясь оставить в себе лишь холод, но вот я сосусь с тем, кого ненавижу. Но самое страшное, что мне это даже нравится…» — думал Ларссон, пока Томас застыл в шоке, не зная, что делать. Стоит ли отвечать? Ведь сейчас лидер слишком пьян и просто не осознаёт свои действия, а значит может разозлиться, если Томас не ответит. Но это не было слишком противно, наоборот, хотелось обнять Торда, поддаваясь теплу его грубых рук, точнее теплу только одной руки, если вдаваться в подробности, вспоминая тот крайне неприятный для всех инцидент.       Риджуэлл не понимал что делать, не понимал, что чувствует. Это не было особо приятно, ибо за все 4 года он натерпелся достаточно, чтобы желать Торду только смерти и не чувствовать ничего, кроме ненависти и отвращения к его натуре. Тогда почему же тепло его тела и горячие губы так манили мужчину? Нет, разумеется, не о каких чувствах речи и быть не могло, но что это? Симпатия? А может лучше настолько сильно распирающая ненависть? Да, точно!       От этой пожирающей всё на свете ненависти к Красному лидеру, так и хотелось закинуть свои руки ему на плечи, прижав ближе, отвечая на поцелуй и лишь углублять его, задохнувшись в эйфории чувств и недостатка кислорода, доступ к которому они перегородили друг другу. Это был бы акт насмешки, издёвка над лидером, но точно не порыв эмоций. Однако, так и не успев ничего сделать, Риджуэлла резко отбросило в сторону.       Ларссон, когда полностью осознал что творит, откинул мужчину от себя, резко поднявшись с кровати, чуть не падая на пол из-за количества алкоголя в крови. Не стоило ему пить так много, может смог бы себя сдержать. Закрыв рот ладонью, он стоял спиной к Томасу, думая, что теперь делать и как будет оправдывать себя, если Риджуэлл запомнит эту ужасную ночь. Риджуэлл умел пить, он пил всегда, поэтому от одной, и то не до конца допитой бутылки водки, ему вряд-ли отшибёт память на утро.       Мурашки, пронизывающие тело норвежца от прикосновения сухих, тёплых губ, исчезли, освобождая место стыду и отрицанию. Лидер не мог поверить в то, что он только что сделал. Он не любит Томаса. Ему просто было интересно попробовать целоваться с парнем, ведь пару раз ему на глаза попадался хентай с мужчинами, что в то время было как-то смущающе и странно. Он пьян и действует не думая, что это как-то неправильно и как он ненавидит секретаря. Плевать, что он выпил всего-то чуть больше половины бутылки, он всеми силами пытался себя оправдать, хоть и не был настолько уж пьян, чтобы прижимать к стене всех подряд. Он же правда должен ненавидеть Томаса, чем он и был занят всё своё свободное время и даже сейчас.       Время остановилось и все звуки умолкли, было слышно лишь прерывистое дыхание двух пьяных мужчин, что пытались осознать всю плачевность ситуации, в которую они попали. Томас пытался выдавить из себя хоть какой-то звук, но даже не знал, что лучше сказать в данной ситуации. Такое не так уж и часто случается, чтобы у тебя была заготовлена речь. Благо, долго думать не пришлось, спустя ещё минуту лидер вылетел из комнаты словно пуля, попавшая в Томаса и хлопнул дверью так, что, казалось, погнул её. Риджуэлл, не в силах никак помешать побегу Ларссона, продолжал лежать на кровати, смотря на дверь, в которую выскочил мужчина. Какой кошмар… Его на полном серьёзе сейчас поцеловал тот самый Красный лидер, который почти убил Риджуэлла? Который ненавидел его всю жизнь?       Мужчина прикоснулся кончиками своих пальцев к губам, не собираясь прогонять мысли о произошедшем из головы. И что же он чувствует теперь? Радость? Смущение? Гнев? Разумеется, он выбирает последнее. Его эмоции, желание утонуть в объятиях лидера — ничего не значили, ведь всё это было ненавистью. Ох, все мы знаем эту ненависть, которая заставляет нас желать сосаться с нашими врагами.       Кому же он так отчаянно пытается доказать свою ненависть к Ларссону? Может стоит хотя бы на пару секунд перестать притворяться, снять эту приросшую к себе маску лжи и увидеть хоть что-то кроме темноты? В этом месте больше ничего не цветёт, все сады давно завяли, надежды и мечты покинули эту чертову дыру, в которой Риджуэлл жил все эти годы. Они обитают теперь совсем в другом месте, намного дальше этого кладбища, а Томас давно потерял их след. Если он всё также будет продолжать торчать здесь, притворяясь, что всё хорошо и что-то извне не проникло сюда, то он не сможешь спасти их.       Сомнения погрузили голову во мрак, что сгущался с каждой минутой, мужчина был готов кричать от бессилия. Удача, что итак довольно редко появлялась в жизни Томаса, покинула его окончательно. Он словно медленно умирал, исчезал в своём мире лжи, теряя все чувства и самого себя. От него откусывали рваные куски плоти, давились ей, выплёвывая кости в кучу, пересчитывая каждую, от шейных позвонков до таранной кости. Кажется, эта пытка будет длиться вечно и ничто его не спасёт.       Мужчина так долго пытался уничтожить мысли о Ларссоне, с момента как тот уехал, что забыл всё хорошее, что когда-то связывало их. Все воспоминания взорвались в голове Риджуэлла, уничтожая всё на своём пути. Всё самое мерзкое полезло наружу, захватывало территорию мирного, пусть и унылого, мира мужчины. Бежать некуда, стена обрушилась, освобождая всех тварей, открывая им новые территории. А ведь что-то похожее уже когда-то происходило, оно врезалось в память Риджуэлла навеки и никакой алкоголь не мог это смыть.

***

— Да как же ты меня заебал, давай я помогу тебе оплатить эвтаназию! — раздался крик на кухне. — Я заебал?! — оскорблённый этим высказыванием Ларссон встал со стула, оставляя завтрак на столе стынуть, — А тебе напомнить, кто тащит тебя домой бухущего в говно чуть ли не каждую ночь? О том, кто помогает тебе блевать на улице, пока на нас осуждающе палятся какие-то прохожие? А может лучше о том, кто чуть ли не каждую ночь, как я кидаю его гнилую тушу на кровать, просит остаться и посидеть рядом?! Начинается блять твоя классическая триада о том, какой я бываю хороший, какой надёжный и как ты благодарен мне за то, что я не даю тебе покончить с собой, потому что разбавляю твою жизнь нашими ссорами! Да ты однажды чуть ли спать меня с собой не звал, потому что тебе было одиноко! Ты думаешь мне интересно слушать об этом каждую ночь? Если бы я не чувствовал тоже самое, я отвечаю, я бы давно уже задушил тебя во сне, алкаш чёртов! — Ларссон замолчал, переводя дыхание от криков и осознавая, что выдал себя с потрохами.       Риджуэлл застыл в недоумении. Никто и не ожидал, что он будет помнить хоть что-то из этого, честно, он даже не знал, что Торд забирает его чаще остальных, а слышать от него, что ты ведёшь себя так раскрепощённо — равно со смерти. Забавно, что в трезвом уме или хотя бы пьяным не до алкогольного отравления, Риджуэлл так никогда бы даже не подумал. Правду говорят, что настоящим человек становится только будучи в нетрезвом состоянии. — Не пытайся меня обмануть, Комми! — Ой, пошёл нахуй тогда! — крикнул Ларссон забирая тарелку с завтраком, — Буду я ещё распинаться перед тобой и что-то доказывать, — уходя в свою комнату, пробурчал коммунист.

***

      Беспокойная ночь, что вгоняла в панику даже людей на сильнейших транквилизаторах. Грёбанные мысли, что каждую секунду противоречат друг другу. Когда ж они заткнутся? Когда ж они поймут, что Ларссон ненавидит Томаса больше всего на этом ебучем свете? Когда же они поймут, что тот нисколечко его не волнует? Ненависть и раздражение — это всё, что вызывает Томас. И всё же, как долго теперь лидер не сможет подойти к Риджуэллу? Сейчас они могут вообще не видеться до полного его выздоровления, но стоит ли оно того? Хотелось ли Торду видеть Томаса? Нет. Но Ларссон устал выполнять всю работу сам, поэтому вскоре тому всё же придётся напрячь ногу, чтобы дойти до кабинета и потерпеть боль в руке при заполнении бумаг. Не умрёт.       Ларссон больше не смел появляться на пороге комнаты Томаса. Так прошло ещё какое-то время, наверное, месяц, если не больше, пока не настал момент очередного осмотра. Прошло уже достаточное время, чтобы раны зажили, у Риджуэлла уже начались тренировки для восстановления мышц, так что Томаса можно было назвать почти здоровым. Лидер должен был присутствовать на этом осмотре, так как нужно было точно убедиться в том ли Томас состоянии, чтобы начинать работать. — Если вы не будете сильно напрягать ногу и пользоваться костылями, то можете уже выходить на работу, хоть и кость ещё не до конца срослась, — Томас был явно не рад такому заявлению, — а рука была повреждена не так сильно, она уже практически здорова, но обезболивающие, если всё же соберётесь работать, придётся пить, — Риджуэлл хотел и дальше отдыхать, но сейчас Ларссон сразу же загрузит его работой, от которой будет невозможно сбежать. Во-первых, потому что нога ещё не работает достаточно хорошо, а во-вторых, ему не позволят отлынивать.       Было неловко находиться рядом с Ларссоном после той ночи, конец которой Томас запомнил во всех красках. Прошла уже не одна неделя, а ощущения такие, словно это было вчера. Вспоминая об этом, он всегда дотрагивался до своих губ, словно заново чувствуя жгучие прикосновения уст лидера, вымокшие в спирте, оставляющие во рту горький привкус, но сладкие ощущения. Риджуэлл помотал головой, чтобы прогнать эти мысли. Не стоило ему думать о такой ерунде, как подобные пьяные ошибки Ларссона. Томас и сам не заметил, как уже несколько минут сидел, смотря в пол, прикрывая пальцами губы. В это время доктор отошёл за чем-то, оставляя лидера и секретаря наедине. Торд сидел неподалёку от Риджуэлла, съедая его взглядом и покусывал нижнюю губу, отдирая от неё кусочек кожи. — Что-то не так? — это были первые слова Томаса, которые услышал Ларссон за несколько месяцев, они были произнесены с какой-то осторожностью. — А? — сам Торд тоже летал в облаках, не обращая внимание ни на что вокруг, — Нет, просто думал о всяком. Как твоя нога? Меньше болит? — лидер подошёл к Томасу, окатив его оценивающим взглядом. — Вы уверены, что мне стоит выходить на работу? — подняв плечи и опустив взгляд, спросил Томас, разглядывая ботинки Ларссона. — Да, — сухо прошипел лидер, — ты достаточно отлынивал от всех дел.       Риджуэлл тяжело вздохнул. Возвращаться в эту тиранию совсем не хотелось, особенно снова каждый день видеть нахальную рожу лидера, слушать его оры, Торд снова переложит на своего секретаря всю работу и будет постоянно всем недоволен, срывая злость на бедном Томасе. Снова разглядывать его уставшее лицо, наблюдать за тем, как бегает его серый глаз, который, казалось, в один момент просто лишился всех своих красок и стал напоминать банку колы изнутри. Снова слышать прекрасный запах его дорогого одеколона с едва уловимой ноткой чего-то сладкого, которая теряется в остальной суровости аромата. Риджуэлл снова будет отвлекаться на рассматривание его необычной причёски, эти рожки всегда делали вид Ларссона менее устрашающим, абсолютно не таким, каким тот пытался казаться. Интересно, он специально их делает?       Последние мысли явно шли не в том ключе и Томас решил как можно быстрее заглушить их разговором, что попытается высосать из пальца. Но сначала он должен был узнать то, что так долго мучило его. — Вы… Извините за вопрос, но в ту ночь, когда мы в последний раз пили, — Риджуэлл слегка замешкался, поднимая взгляд на лидера, — зачем вы поцеловали меня?       Ох, да, Томас отчётливо разглядел в глазу Ларссона панику. Он всегда выглядел непоколебимым, безэмоциональным, словно мёртвый, но вот его взгляд всегда сразу всё выдавал. Даже у такого холодного человека как Ларссон не всё идёт по плану и какие-то эмоции пробираются наружу. Пульс участился, а в голове все мысли, запечатанные в книги, посыпались с полок, порвались и перепутались между собой. — Надо же, как некстати ты это помнишь. То есть поцелуи ты запоминаешь, а свои обязанности нет? Почему тебя вообще интересует такое? — Торд нахмурился, заглядывая в экран очков секретаря, пытаясь унять эмоции. — Но ведь такое не каждый день происходит, — Томас чуть усмехнулся, он уже пожалел, что спросил об этом. — Я был пьян, — пытался оправдать себя Торд, — заткни рот и только попробуй кому-то сказать об этом, — лидер нагнулся к Риджуэллу так, чтобы их лица были всего в паре сантиметров друг от друга. — Хах, надо же, прямо как в тот раз, не считаете? — Томас всеми силами пытался перевести это в шутку, но лишь сильнее злил Ларссона. — Ты блять вообще слушаешь меня?! — вытащив руки из карманов, лидер ударил ладонями по рентгеновскому столу, на котором сидел Риджуэлл, тем самым преграждая ему любой выход, закрывая мужчину руками по бокам. — Хотите повторить? — неловко усмехнулся секретарь, пытаясь отодвинуть от себя Ларссона. — Конечно, сука, сплю и мечтаю о том, чтобы кинуть твою грязную тушу себе на кровать блять! — ох, чёрт, нет, Торд хотел сказать совсем не это, но злость на самого себя была так сильна, что ничего, кроме криков, выдающих себя за сарказм, не шло, — И не трогай меня! — Ларссон слегка толкнул Риджуэлла, удаляясь прочь из кабинета врача.

***

      «Да… мы ненавидим друг друга. Мы ненавидим всё, что связано с кем-то из нас, начиная с внешности и заканчивая характером. Мы ненавидим лица друг друга, что хмурятся сразу же, как один из нас замечает второго где-то в коридоре. Только вот лидер может делать это в любое время, а меня сразу же отчитают за такое. Мы ненавидим и голоса другу друга, которые постоянно звучат на высоких тонах» — пронеслось в голове Риджуэлла, как только захлопнулась дверь.        «Твой грубый и прокуренный до невозможного голос никогда уже не будет звучать нежно, он никогда не сможет сказать что-то ласковое, он не сможет выдавить даже благодарность, обычное «спасибо». Ты немой для этих слов. Ты так нелепо пытаешься скрыть свой акцент, только больше заостряя на нём внимание. Какой же ты глупый, словно так и остался закомплексованным подростком, аж раздражает».

***

      «Как же меня вымораживает твой грубый голос, в котором слышна едва уловимая хрипота. Совсем уже сжёг всё горло спиртом? Столько усталости и ненависти ко всем, с кем ты ведёшь диалог, такого нет даже у меня. Слишком много орёшь, постоянно ты чем-то недоволен, всегда используешь для своих придирок этот мерзкий баритон, который уже приелся до такой степени, что я начинаю его ненавидеть. Он никогда не произнесёт то, что я тоже многое делаю, он даже не будет пытаться сказать что-то, кроме своих тупых шуток и недовольства».       Эти двоя ненавидят даже чувствовать запах друг друга, о чём уж там говорить? Запах дорогого одеколона, что бил в нос, но оставлял такой приятный след. Томас знал этот запах наизусть и мог узнать из тысячи похожих духов. Ларссон же всегда чётко улавливал всеми известный и яркий запах спиртяги, что глотал Риджуэлл. Этот запах вызывал тошноту и неприязнь к человеку поблизости, но складывалось такое ощущение, что Ларссон уже привык настолько, что он начинал ему нравиться.       Это был особенный запах, присущий только Томасу, ведь остальные, даже если пили, пытались скрыть это от лидера. То, что о нём подумают и что скажут, как сильно наорут — не волновало только Риджуэлла. И правда, что скрывать, когда все и так знают правду? Томас алкоголик и скрывать этого не было смысла. — А ведь я уже забыл, что мы ненавидим друг друга, — опуская взгляд вниз, прошептал сам себе Томас, продолжая ждать доктора в полном одиночестве, среди лишь своих мыслей и ненавистного запаха больницы. В голосе было отчётливо слышно разочарование, но нет, это ни в коем случае не оно! Это ненависть. Да, ненависть, — Как же он меня бесит, как один человек может вызывать столько неприязни? Как такое вообще возможно? Ничего больше, только ненависть… — пытался убедить себя Риджуэлл, — Твою мать, почему меня тогда так трясёт от произошедшего? Почему я был так смущён в ту ночь? Блять, как же я ненавижу эту скотину… — Томас тяжело выдохнул, решив всё же покинуть белый кабинет без разрешения врача.       Усталость секретаря и эмоциональное истощение убивало его всё сильнее с каждым днём, пожирая его худое, измученное тело. Каждую минуту в его мысли лез Торд, он появлялся там даже чаще, чем обычно, что крайне напрягало мужчину. Он очень надеялся, что это скоро кончится, да вот только эти чувства всё не собирались покидать сердце Риджуэлла. Невероятное желание снова выпить с лидером, ностальгия по минувшим дням и желание вернуть всё назад. Каждую ночь он наполнял свою комнату воспоминаниями о беззаботных днях, проведённые с Ларссоном.       Риджуэлл ненавидел его самой чистой ненавистью, которая только может быть. Ларссон подавил его силу и волю, забрал свободу как у какого-то животного, запер в клетке с высоким напряжением и как только он попробует выбраться — его убьёт. Красный лидер чуть ли не ежедневно заставляет его убивать невинных людей только из-за того, что они не несут ему никакой пользы. Долгое время Риджуэлла мучили кошмары, но со временем действительно привыкаешь ко всему, вот и Томас научился убивать, безжалостно нажимать на курок и быстро, словно молния, дырявить людей ножами, оставляя истекать кровью где-то посреди мусора. Насколько же сильно нужно сломить человека, чтобы он во всём тебя слушался, выполнял каждый приказ беспрекословно?        Томас продолжал каждый день представлять как свергает Красного лидера, заставляя его проходить те же муки, которым ранее подвергался Свидетель Иеговы. Мужчина не мог терпеть выражение лица Ларссона, такое холодное и жуткое, научите его уже кто-нибудь выражать эмоции, не передать то отвращение, которое Риджуэлл испытывал к его физиономии. Она была совсем другой раньше, она была живой. Сейчас же, когда Торд зол, он жутко улыбается или угрожает растерзать тебя на кусочки абсолютно спокойно, с такой же уверенностью и безэмоциональностью в голосе и лице. Было противно смотреть на то, в кого превратился тот, кто когда-то забирал тебя по ночам из бара, с кем ты смеялся и клеил смешные пластыри на разбитые части тела после драк, с кем ты, хоть и довольно редко, но мог что-то обсудить и пожаловаться, с кем почти нашёл общий язык.

***

      Снова Ларссона вывел из себя какой-то пустяк, от которого он сейчас взорвётся как самая мощная на свете бомба, как ядерный реактор. Нужно было успокоиться, у него ещё куча работы, которую лучше не делать на эмоциях, думая о каком-то тупом секретаре. Вот же тварь, мешает даже когда его нет рядом.       Лидер забежал в ванную комнату, окатив лицо ледяной водой, сжимая кулаки и отдирая их от своей физиономии. Не описать то, насколько он был вымотан. Ларссон чётко понимал, что упускает что-то важное, ничего не делает, даже не пытается разобраться в том, что сейчас творится внутри него. Он теряет что-то важное, что-то, что не может понять и принять, но это «что-то» всегда занимало огромную часть его жизни, всегда было рядом, но он никогда этого не осознавал.