Мир, в котором я живу / The world I live in.

Всю ночь я буквально не мог сомкнуть глаз, поскольку даже в самых странных моих фантазиях ситуация, случившаяся со мной, просто не могла быть реальной. Какова вероятность за несколько дней до дня рождения своей девушки встретить человека, от картин которого она без ума? Какова была вероятность, что он вообще станет говорить со мной, что действительно согласиться продать одну из своих картин? А ведь это не вероятность, это действительно произошло. Разумеется, я вернулся в общежитие без книг Аманды, но рассказав ей о грандиозном сюрпризе, который я для неё готовлю, ее глаза засияли, а слёзы высохли. Я остался у неё, поскольку ее соседка лежала в больнице, но так и не смог остановить поток мыслей, поэтому пролежал в кровати до четырёх утра, после чего благополучно отключился. Проснувшись около двенадцати дня, я вовсе не сразу понял, что опаздываю. Сладко потянувшись, я нашёл на тумбочке записку Аманды, где она предупредила о том, чтобы я запер дверь ее комнаты и пожелала мне хорошего дня. Записав ей голосовое сообщение, я отправился на кухню, сделал себе кофе, вышел на балкон, сделал глоток и... В эту же секунду я выронил из рук чашку, которая благополучно разбилась. А случилось это потому, что на моем предплечье (как раз рядом с часами и остатками масляных красок) красовался поспешно написанный рукой Гарри адрес, где я должен был появиться меньше, чем через сорок минут. К сожалению, у меня не было ни его номера, ни других контактов, чтобы я мог хоть как-то предупредить о вероятности своего опоздания. Более того, не думаю, что он из тех людей, кто станет ждать меня даже лишнюю минуту. Итак, вариант у меня один — успеть.

***

Клянусь, сказочным везением было то, что в тот день я не встретил на дороге ни одного копа, так как скорость моей езды то и дело составляла около ста километров в час, в то время как 70 — максимальный лимит в черте города. Однако, я так боялся опоздать, что даже готов был смириться со штрафом, лишь бы не оказаться за захлопнутой перед носом дверью. Итак, ровно в час, стоя у входа в подъезд Гарри я понял, что на моей руке нет номера квартиры. Надеюсь, он это предусмотрел, иначе все мои попытки приехать вовремя обернутся прахом. — Ты пришёл, — мои размышления прервал знакомый равнодушный голос, — я не видел тебя из окна. — Мчал как ветер, еле успел. — Подняв глаза на Гарри, я заметил, что он стоит передо мной в одних спортивных штанах, которые едва держались на худых бледных бёдрах. Неужели он вышел встречать меня босиком и... Без рубашки? — Доброе утро. Разумеется, я не стал спрашивать его ни о чем, ибо никак не хотел, чтобы он отправил меня восвояси. Однако, это первый человек в моей жизни, которого я вижу в таком виде в первой половине февраля. Не то, чтобы в Сиэтле было холодно, но я и представить не могу, чтобы я вышел из дома без пальто в такую погоду. — Утро? — удивленно отозвался парень, — Уже за полдень. Проходи. Поднявшись на второй этаж, я удивленно заморгал глазами и настороженно остановился у настежь распахнутой квартиры. — Ты... Здесь живешь? — Рисую, но можно сказать и так. Ты идёшь или остаёшься? Черт возьми, я его не понимаю. Неужели он действительно вышел меня встречать практически голым и оставил дверь своей квартиры не запертой? И почему он так отвечает? Почему он вообще так странно говорит? — Я иду, — бегло ответил я и быстрым шагом зашёл в помещение сразу же после Гарри, после чего он захлопнул за нами дверь, — тебе не холодно? — Что? — снова я почувствовал, что он находится не только со мной, но и где-то ещё. Каждая секунда рядом с ним давала мне понять, что в его голове он, наверняка, общается с пришельцами с далекой планеты, настолько странно он себя вёл. — Сюда. Пройдя мимо нескольких комнат, Гарри указал мне на вход в самую дальнюю из них. Там не было двери, лишь дверной проем и прозрачно-голубая штора, висевшая у входа. Войдя в комнату, я какое-то время не мог вспомнить, как дышать: в небольшом пространстве без обоев, компьютера, шкафов и прочего находился огромный мольберт, стол с неимоверным количеством масляных красок, мастихинов, тряпок и кистей и... Несколько сотен картин. Возможно, я ошибаюсь, и их число даже приближалось к тысяче. Невероятное количество холстов самых разных размеров находилось везде: некоторые висели на стенах, другие были выставлены в ряд к стене, третьи валялись кучей в дальнем углу. Мне кажется, для того, чтобы нарисовать столько, у него должна была уйти целая вечность. — Эй? — Гарри махал мне рукой, предлагая подойти ближе, — извини, не знаю, как тебя зовут. Можешь посмотреть на вот эти, в углу. Я отложил их вчера. Возможно, одна из них подойдет. Подойдя ближе к Гарри я понял, что сейчас мне придётся рассмотреть порядка двадцати картин для того, чтобы выбрать самую лучшую. К несчастью, я не так хорошо разбираюсь в искусстве и понятия не имею, какая из них понравится Аманде больше всего. Хотя, после слов, что ее нарисовал сам Гарри Стайлс, думаю, она оценит любую. — Меня зовут Луи, Луи Томлинсон, — в то время как я протянул руку для рукопожатия, Гарри уже не только склонился над своим мольбертом, но и мысленно покинул эту комнату, поэтому протянутой в ответ руки я так и не дождался. Около часа я провёл в его мастерской, и будет ложью, если я скажу, что все это время рассматривал картины. Честно говоря, я выбрал несколько подходящих вариантов буквально за пару минут — мне нравились резкие цвета и дерзость мазков. Надеюсь, Аманде мой выбор тоже придётся по душе. Итак, что же я делал? Я смотрел на него. Не знаю, в чем было дело: то ли в том, как ловко он проводил мастихином по яркому холсту, то ли в том, как он, держа в зубах кисть, размазывал пальцами некоторые детали, то ли в том, как с каждым новым взмахом руки он пачкал себя и свой торс масляной краской. Не знаю, могу ли я рассуждать об этом так смело, но мне казалось, что он действительно был рождён для того, чтобы стать художником. Мне стыдно в этом признаться (и, клянусь, я не хотел сделать ничего плохого), но в один момент я достал из кармана телефон и сделал фотографию Гарри, который, нахмурившись, растирает рукой краску, добавляя мазок кистью в другой руке. Надеясь, что он не заметил, я поспешно спрятал телефон обратно и прочистил горло, заставляя парня обернуться. — Мне кажется, вот эта подойдёт, — повернув картину в его сторону, я взглянул на Гарри, как бы ожидая одобрения, — что скажешь? — Она называется «Голод», — нахмурившись, парень снова вытер руки о голый торс, отчего по моему телу невольно пробежали мурашки. Убедившись, что руки чистые, он взял картину и, сведя брови на переносице, стал рассматривать резкие линии на ней, — я написал ее, когда не ел два дня. — Что?— клянусь, слова вылетели из моего рта быстрее, чем я смог подумать, такие сильные эмоции вызвало во мне его признание. — Но зачем? — Забыл, а когда вспомнил — она была почти закончена. Хочешь забрать ее? Честно говоря, чем больше я находился с ним рядом, тем меньше мне были понятны мотивы его проведения и тем больше мне хотелось узнать о нем хоть что-то ещё. Однако, нутро подсказывало мне, что он более, чем не заинтересован в чьём-либо обществе, поэтому я просто понятия не имел, смогу ли увидеть его снова. — Да, конечно, — растерянно произнёс я, — сколько я тебе должен? — Не принципиально, — парень пожал плечами и, заложив прядь кудрявых волос за ухо, направился к своему мольберту, — тебе решать. Честно говоря, терпеть ненавижу иметь выбор. Я не считаю себя ценителем искусства, не понимаю, сколько времени и сил ушло на создание этой работы, сколько стоят материалы и насколько тяжело ему с ней расстаться. Однако, ни жадным, ни бедным, я, к счастью, никогда не был. — Хорошего дня, Гарри, — едва слышно произнёс я, оставляя на подоконнике пачку стодолларовых купюр. Возвращаясь к двери по широкому белому коридору, меня не покидала мысль о том, что я хочу ещё хоть раз появиться здесь и постараться понять его логику, его мышление, его слова. Однако, все то же чутьё подсказывало мне, что я никогда не появлюсь здесь снова. — Луи, — услышав своё имя, я невольно вздрогнул. Неужели он его запомнил? Неужели все же слушал меня? — Это очень много, я не приму тысячу долларов за одну картину. Пять сотен — это максимум. — А что, если однажды я приду к тебе ещё за одной? Тогда мы будем в расчёте. Клянусь, когда я сказал это, мои щёки запылали пунцовым румянцем, поскольку я вовсе не планировал произносить это вслух. Господи, Луи, научись держать свой чертов язык за зубами! — Почему же ты не хочешь забрать две прямо сейчас? Черт, он меня вычислил, он все понял. Все, Луи, собирай вещи, переезжай на Мадагаскар, пей кокосовую воду и всю жизнь скрывайся от разъедающего изнутри чувства стыда. — Потому что я хочу ту, которую ты рисовал сейчас, если ты не против. Так, ладно, Мадагаскар отменяется (ровно до следующей глупости). Однако, признайте, это самый лучший вариант ответа, который только мог прийти мне в голову. — Не знаю, когда смогу ее закончить. Извини, мне нужно идти. Быстро приблизившись ко мне, он взял в руки мою ладонь, раскрыл ее и вложил ровно половину той суммы, которую я оставил на подоконнике. Мои руки снова ощущали на себе масляные отпечатки и я словил себя на мысли, что мне становится не по себе. — Увидимся, Гарри. К тому моменту, как я попрощался, он уже скрылся за прозрачной шторой и я снова мог слышать мазки кисти по хлопковому холсту. Прошептав за Гарри фразу «до скорого, Луи», я поспешно покинул квартиру и направился восвояси.