Скала и голубь

Вечер. Уже довольно поздно. По улицам в такое время не бродят. Вся жизнь вечерней Москвы перетекла в кабаки, квартирки, да публичные дома. Быть может в ресторанчики, если кто-то засиделся там допоздна. Исключением не стали и люди светские, люди искусства, поэты... Вся их шумная, дружная компания сейчас облагораживала ближайший кабак. Собирались они по обычаю, как можно дальше от уличного гула и суматохи центра, где даже такие заведения были нелюдимыми, потому, кроме дней в которые наведывались поэты всей своей компанией, тихо было почти всегда. Но люди творчества наведывались часто, так что бедствовать хозяину не приходилось. Вот и сегодня кутили. Кутили все, кто мог и как удавалось. В углу, за дальним столиком пили Ахматова и Пастернак. Цветаева обсуждала что-то с.. а, впрочем, это не так важно. Обе дамы стояли спинами, и различить их удалось бы не с первого раза. Маяковский же вступил в очередную перепалку с Есениным. То-ли заклятым врагом ему, то-ли закадычным товарищем. Сам он не знал, кем же стоит считать мужчину. Но прикипел к нему знатно, как копоть к старому чайнику. И понять не мог, когда. Когда их перепалки, горячие споры стали спасением? Надеждой и верой в лучшую жизнь? Друзья уж на это насмотрелись так, что и подшучивать, как делали первое время, перестали. А они всё спорили и спорили. Не важно о чём. Стоило лишь сойтись и.. все их беседы сводились к одному спору. Были они слишком разные, но не могли оторваться от общения. Потому и разногласия их были столь частыми. Порой, мужчина, глядел с высоты своего роста вниз, наклоняя голову, едва ли не на одну только кудрявую, пшеничного цвета макушку. И думал, что нет в них ничего общего. От слова совсем. Он – реалист. Сергей – романтик. Он низкий, а он высокий. Есенин верит, а Маяковской знает. Да, оба жизни своей нахлебались вдоволь, но один повзрослел до поры, слишком рано.. другой и вовсе взрослеть отказывается. Думалось Владимиру, что они полные противоположности. И думалось, что потому-то их друг к другу и тянет, что они так различны. И думалось, что без этой разности, розни взглядов и многого другого.. не мыслится больше жизнь. А от чего? Не понятно. Отчего готов он прожить всю жизнь во спорах, тратя время и силы на такую бессмыслицу, лишь бы не терять своей противоположности? Подобное попросту ему не представлялось возможным в других обстоятельствах.. но для Есенина мужчина сделал исключение, мысленно уверяя себя, что тот лишь замечательный собеседник.. писатель.. человек, с которым приятно разговаривать, даже спорить, потому он и позволяет себе отзываться о Сергее, как о единственном достойном имажинисте, потому продолжает свои с ним перепалки, думает о нём часто вспоминает... Нет, он даже не вспоминает, он не может забыть! Потому снова и снова возвращается к драгоценным спорам. И.. даже сейчас, обсуждает с Сергеем нечто спорное. Диалог их развёрнут вокруг самой сущности жизни, её существа и того, что есть в ней ценного. — Позвольте, позвольте, Сергей, неужто Вы считаете, что красота души и рифм, слов и терзаний, важнее того, чтобы остаться человеком? Сохранить свою неповторимость для Вас важнее, нежели человечность? А "истереться на подобии старого бумажного листа" страшнее, чем своей неповторимой индивидуальностью кичиться больше, чем достижениями? Как же с Вами согласиться? Скажите, Сергей, неужели Вы действительно думаете, что человек безнравственный и бесчеловечный может быть наравне прекрасен с нравственным? И что разница лишь в переломном моменте? Ведь для одного он, по-Вашему, уже давеча прошёл, а для другого не наступил? Да что же Вы считаете этим переломным моментом в конце концов? И можно разве утратить то, что было в тебе так долго? Что взращивал и ценил? Простите, Сергей, но на мой взгляд, несёте Вы в свет полный вздор и бред, а за красивыми речами, многие того и не заметят. Признаться, я задумался бы над этим, если б Вы с таким рвением мне не доказывали, что в трудностях и невзгодах, нельзя остаться тем же, что был ты прежде... Мужчина хмурился и упирался, насмехался над собеседником и продолжал. Бывало, переминался с ноги на ногу или (быть может играючи) перекатывался с носка на пятку. Руки его всё время лежали в карманах брюк, куда заправлена была измятая рубашка. Они были согнуты в локтях и отведены назад. Загадка, как держался ещё на нём пиджак, накинутый лишь на широкие плечи. Смотрел он со странной загадочностью, насмешливо-хмуро. Смотрел с интересом на собеседника, цепляясь за каждую мельчайшую деталь, сохраняя в сердце и памяти, будто боясь потерять. Маяковский смотрел на него временами непозволительно долго и терял мысль, но продолжал всё так же спокойно вести беседу, мысленно отмечая очередную особенность, что раньше в нём и не замечал. Ему только и хотелось подмечать эти особенности. Всё дольше задерживать взгляд и вслушиваться в приятный голос, с упоением рассказывающий нечто глубокое и прекрасное... Но в реальность его возвращала новая реплика мужчины, услышанная вполуха и явно пытающаяся оспорить всё им сказанное... Сам Сергей Александрович, человек по натуре душевный, всегда любил людей. Он любил общаться с ними, спорить, даже ругаться (хотя частенько такая ругань могла перейти в драку). Он любил смотреть в их лица, вглядываться в эти черты. Ему нравились их глаза: чаще всего грустные, пропитанные мирским страданием. Ему нравились люди, нравилось находиться в их окружении... Но никогда бы лирик не подумал, что однажды эта странная любовь к общению перейдёт все границы дозволенного. Давно ему в душу запал человек. Прямая противоположность! Как во внешности его строгие острые, я бы сказал, черты никак не роднились с плавными и грациозными чертами деревенского поэта. Их взгляды не сходились ровно ни в чём! Они могли найти и развить спор из какой угодно темы, ты только дай им шанс. Часами они могли спорить, какого цвета была карточка: синего или жёлтого – когда она в свою очередь была зелёной! Просто у обоих был совершенно разный взгляд на все вещи вокруг, на тех же людей, на государство, на отдых, на природу, на душу! Маяковский был поэтом для народа. Есенин был поэтом из народа. И каждый день Сергей Александрович тихо умирал, сгнивал в очередной, пропитанной сыростью московской квартирке, а оживал лишь ночью. В том тесном кабаке, где уже было надышано людьми и где каждый вечер вместо музыки звучали их споры, сначала начинавшиеся тихо, за чашкой чая, но после перерастающие в нечто большее, порой срывающееся на крик. Владимир Владимирович вообще иногда мог раздражать Есенина. Не только своими словами, высказываниями, но и одними своими манерами, однако это раздражение также быстро потухало, как и появлялось. На его место приходила заинтересованность наконец-то достойным собеседником, таки противником в разговоре! Его привлекали манеры, голос, внешность, малейшие действия. И даже будучи ниже чуть более чем на двадцать сантиметров, он не чувствовал себя как-то жалко. Нет уж, у него было достаточно оппозиционных аргументов и запаса слов, чтобы выразить через спор восхищение и одновременно с тем нанести своему оппоненту ещё один удар. Вот и сейчас Есенин отвлекается на то, чтобы испить шампанское, но тем не менее внимательно слушает своего собеседника. Который это бокал? Он и не знает, не может вести счёт, ему сейчас далеко не до того, сколько уже алкоголя бродит в его крови. Ему нет дела, когда же он дойдёт до своего порога пьянства и как же он дойдёт до своего дома. Скорее даже доковыляет, ведь вряд ли в ранние часы утра, когда и солнце-то ещё не встало, он сможет поймать хоть какой экипаж. На нём уже нет пиджака. Он остался там, на стуле, так как по мнению поэта здесь слишком жарко и душно. Либо же его жаждущая простора душа не может удержаться в тесном костюме. Его душит этот галстук, что затянут под самое горло. Его душит рубашка с уже закатанными по локоть рукавами. Но всё, что заставляет его жить, это слова, слова, слова...! Поток прекрасных речей, наперебой льющийся из уст двух достойных друг друга поэтов. — Да как же тут сохранить свою человечность, когда вокруг люди давно потеряли её! – на эмоциях выкрикивает литератор, отставляя бокал в сторону на один из покосившихся столиков, стоявших так удобно, прямо под рукой «Золотой головы». В небесных очах играет секундная досада от того, что его не понимают. И даже здесь, здесь он отличается от своего собеседника. Он слишком много показывает на своём лице да в своих глазах, лишь изредка дивясь непробиваемому каменному спокойствию Маяковского. Но он.. он не Маяковский! И он не может стоять так спокойно! Его душа, его белоснежный голубь на части рвётся, из этой дурацкой клетки выбивается, уже всю свою пернатую грудь себе ободрав, лишь бы взлететь! Досада в глазах сменяется азартом, характерным для вновь "проснувшегося" после паузы в виде шампанского Есенина. Наверное, если бы кто пригляделся, то он бы обязательно заметил пляшущих в этих глазах чёртиков. Ещё весёлых, небольших. Со смешными свиными рожицами и длинными хвостами, с губными гармошками в покрытых шерстью лапах. — Владимир Владимирович, как же Вы не поймёте! Запросто можно утратить всё, всё, что было в вас, в ваших душах. Птицам можно отрубить крылья, они будут жить, но уже не смогут взлетать, ведь так и люди! Да в пример взять даже.. наше правительство, нашу власть! В глазах "народника" загорелся совершенно нехороший огонёк, не полный, а уже переполненный будто бы разгорячённым шампанским азартом. В кабаке повисла напряжённая секундная тишина. — Вот вы всё говорите, что, мол, русский мужик – злой человек. А отчего он злой-то? Он ведь многого не хочет, ты только поле дай ему для пахоты, только не трогай его, да семью его родную. Оставь ты мужика в покое – нет! Пришли всё те же воры да те же разбойники на своём Красном коне. Сами глядите, нет здесь никакой человечности! Поубивали её везде! Русской душе поотрубали крылья поочерёдно за одни желания только! Да даже собака озвереет, если её в углу бить да голодом морить, это ж всем давно известно! Вы-то, Владимир Владимирович, вроде как всё-то знаете, но сейчас как погляжу только верите в то, что человечность спасти можно. А она уже давно погублена. — Да как же нельзя по-Вашему? Как же вышло так, что Вы, поэт из народа, души чистой, так заблуждаетесь? Как же вышло, что в человека и человечность не верите? В торжество их над прочим? Как вышло, что я, по вашим же словам, "ледяная глыба", "человек грубый, сродни скалы" и прочее.. как же так, что я в человечность верю, а Вы нет? Ведь должно быть совершенно наоборот! Есенин, да как же так вышло, что Вы, человек чистый, неплохой судьбы везде-то грязь видите? Меня куда только не бросало, а я другое вижу.. так, давайте закругляться.. Вы уж совсем сипите. Скоро охрипнете. А есть у нас ещё и день завтрашний и после... На секунду, на спокойном лице футуриста промелькнула слабая улыбка. Он хотел было сделать шаг, но.. вовремя остановился и лишь переступил с ноги на ногу. Улыбка с его лица пропала так же скоро, как и появилась, а взгляд остался тем же. Только слегка потеплел. — Да верю.. верю я, Владимир Владимирович! Верю! И души не чаю, люблю я людей, просто жалко! Грустно и совестно осознавать, как всё это рушится в невыносимо жестокой реальности, будь она проклята в конце концов! — Сергей, полно нам спорить... Ну хватит, хватит.. Наговоримся ещё вдоволь... Пойдёмте может покурить выйдем? Или нет, не так... Я покурить, а Вы меня очередной раз отчитать и поспорить, да потише. Маяковский как и всегда порывался остановить их спор, беспокоясь за собеседника. Было в этом что-то заботливое, был в этом порыве весь он. Теплый и живой донельзя. Чувствующий так, как иной раз самый эмоциональный не сможет. Было не то, что другим видимо, а то, что под оболочкою. Что влекло к другим. Что и к Есенину повлекло, утянуло и привязало. Была в этом взгляде его живая душа. Искренне любящая. Любящая странно, сама того не понимая. — Жалко, что убивают эту человечность, окаянные! Нет моих больше сил терпеть это! Хоть убейте, расстреляйте, честное слово! Пожалуй, нынче поэт уже и не только к Владимиру обращался. Не сразу слышал его попыток успокоить его жаркий пыл. Вошёл в роль, в кураж, разворачиваясь к залу. Не может он молчать о власти, когда душа родная, любимая страдает... — Толку от вас нет, все за власть якобы, за народность! – упрекал слушателей Есенин, — Да чем только эта народность будет достигнута? Просто выбора у людей не будет! Будут скованы единой цепью, как рабы! Да даже при крепостном праве лучше жилось раз уж на то пошло! Имажиниста кто-то тянет вниз за рукав. Это Толя. Анатолий Мариенгоф, давний друг поэта, не дающий ему раскрыться, не дающей птице расправить крылья!.. и сейчас тянет вниз, успокаивая разгорячённый алкоголем пыл, накидывая на плечи пиджак и подталкивая к выходу. Ему и вправду нужно проветриться. Немного, совсем чуток постоять на улице, повдыхать свежий воздух и одновременно с тем запах табака. Сам Сергей курил, но чрезвычайно.. чрезвычайно редко! Всё-таки выбор между двумя ужасными вещами, в равной степени губящими организм, больше падал в сторону алкоголя. — Куда уж Вам!... Душегубы, человеконенавистничеством пропитанные... – Не устаёт возмущаться деревенский поэт, замолкая лишь когда в лицо дует холодный ветерок. На улице стоит слишком грозная темень, что в какой-то мере действует на Сергея как хороший наркоз. Быстро тушит страстный огонь в душе, пока тот не превратился в пожар, способный потухнуть только в полицейском участке. Маяковский вздыхает, направляясь за ними. Мрачнеет сильнее, чем обычно и вправду сейчас походит на ледяную, а может быть каменную глыбу. Жалеет, что сам не усмирил друга. Пылкого и ещё совсем юного, вопреки его настоящему возрасту. Он смог лишь присоединиться, когда они с Мариенгофом вышли. Да и то, стоя поодаль. Глядя на Есенина с досадой и некоторой обречённостью. В моменты, подобные этому, хотелось выть. Владимир становился лишь жёстче и фальшивее. Зная, помня, что берётся за сигарету милый ему собеседник крайне редко. В моменты, когда его душу затронули, но не позволили ей раскрыться. Он почувствовал себя неимоверно жалко, и сигарета задрожала и в его руках. — Прошу прощения за этот цирк... Так он в который раз извинялся перед Мариенгофом, прислонившись к холодной стене. Выдыхая облако сизого дыма. Ощущая горький привкус на губах и от чего-то думая, что целовать его в такие моменты было бы безумно противно. — Толь, ей богу прости, я лишнего с ним заспорился... Должен был сам увести, а не ты. Опять тебя дёргаем. Стыднее всего было перед ним. Перед Анатолием, которого даже Есенин, в моменты относительной трезвости, звать не хотел или боялся. Знал, что выручит, но беспокоить ненавидел. Маяковский тоже звать его не любил. Хоть за последнее время они с ним завели странную дружбу. Обычаем стало: холодное утро, ещё до рассвета, чаще пьяный Есенин, сигарета и Мариенгоф. Бесконечные извинения, от которых уже стыдно, и знакомая ухмылка перед уходом, когда Сергея, пьяного и злого оставляли на него, пока не протрезвеет. — А ты, Сергей, совсем того? Чего ж буянить опять? Тебя уже выручать устали.. ты сколько выпил? То был десятый бокал или одиннадцатый, а может и того больше... Говорили тебе, в спорах шампанское не трогать. Нет же, балалаечник вновь напился. Вот же... Цвет имажинизма... — Ваши игры однажды перейдут всякие границы. Мариенгоф не в восторге... Ах, если бы не дружба с Есениным.. да ему бы плевать было на этого кудрявого мальчишку, но судьба свела его с ним и теперь они в равной мере привязаны друг к другу узами крепкой дружбы. Впрочем, в том числе и узами владения кафе да книжного магазинчика совсем недалеко отсюда. Анатолий сейчас меньше всего хотел вдыхать сигаретный дым и слушать переживания буйного Сергея Александровича, что как-то стал, пошатываясь, отдаляться, уходя на узкую аллею. Больше всего сейчас он желал вернуться к разговорам в компании друзей, к теплу и к абсолютной беззаботности. — Проследи хоть сейчас за ним. – Бросает Анатолий, смирив Владимира холодным взглядом, после чего скрывается за скрипящей дверью, откуда секундно доносятся тёплые голоса, смех и звон бокалов. Это придаёт уюта, но.. ненадолго. Слишком быстро это тепло исчезает, оставляя две души в полной темени и в полной растерянности.