Сломленные нефриты: автозапоминающая кукла Мари

Лапобиа был красивым деревенским посёлком, окруженным зеленью. Он располагался у подножия высоких гор. Именно там и была представлена вся территория чарующего места. Богатые люди скупали здесь летние убежища — небольшие, но очень аккуратные и хорошо обустроенные виллы с личными садами и дорожками. Весной здешний пейзаж будет заливаться цветами и радовать глаз людей. Летом многие будут искать отдыха у огромного водопада, который издавна был известным местом. Осенью дождь из гниющих листьев ударит по сердцу каждого. А зима даровала бы покой, заставившую всё место стать мертвой тишиной. Поскольку смена времён года была очень легко различима, земли было более чем достаточно, чтобы отвлечь внимание тех, кто приезжал сюда в любое время для осмотра достопримечательностей. Виллы были построены довольно однообразно. Это были деревянные коттеджи, выкрашенные в разные цвета. Стоимость собственности в этом районе, от самых маленьких до самых больших, составляла довольно большую сумму, поэтому строительство виллы уже само по себе было доказательством богатства. Туристическое место было доверху заполнено магазинчикам с самыми разными товарами для привлечения внимания. По выходным на главной улице с рядами магазинов было много людей, а на заднем фоне людской суеты неизменно играли приятные мелодии. При таком ассортименте товаров никто не мог высмеять это место только за то, что оно находится в деревне. Маринетт вздохнула, поглядывая на запыленные сапоги. Осень. Снова она. Это период, когда высоко в небе плыли перисто-кучевые облака, а сухие ветки хрустели под ногами. Это время, когда листья срывались с могущественных деревьев и медленно кружились, опускаясь на непоколебимую гладь местного озера. Вдали от посёлка у подножия горы, у того самого небольшого озера, которое не особо ценилось среди городских достопримечательностей, стоял неприметный уединенный коттедж. С другой стороны, это был дом в традиционном стиле с утонченным вкусом. Но даже так было хорошо видно, что место уже давно какое-то заброшенное и в скверном состоянии. За его арочными воротами, выкрашенными белой краской, открывался панорамный вид на сад, заросший сорняками и безымянными цветами. Гниющие стены из красного кирпича, казалось, никогда не отремонтируют. Плитка на крыше трескалась здесь и там, вероятно, раньше ее идеально выровняли, но она стала ужасно сколотой. Рядом с входом в дом стояли качели, увитые опутанным плющом, которые больше никто не мог сдвинуть с места. Это была подсказка о том, что раньше здесь был ребенок. Раньше. Но теперь уже нет. Покрутив головой, Маринетт бегло осмотрелась. Её ждала очередная работа куклы автопамяти. Хозяином дома был мужчина средних лет по имени Алим Кюбдэль. Довольно известный драматург имел простую и даже причудливую внешность. Его шатенистые волосы отдавали рыжиной, а серые глаза в очках с толстыми линзами в чёрной оправе было почти невозможно рассмотреть. В целом, у мужчины было детское лицо, из-за чего он выглядел моложе своего возраста. Окинув хмурым взглядом грязный уличный стол, Алим скривился. Этот дом был ему не мил. Он строил его когда-то давно. В самое лучшее время своей жизни. В то самое, когда в его ещё целом и хрупком сердце теплилось искреннее желание провести здесь всю свою жизнь. И сделать это он собирался не один, а вместе с женой и маленькой дочерью. Здесь было много места, так много, что даже если бы к нему переехали соседи — он бы не заметил. Но у судьбы были свои планы на этот счёт. Молодая супруга Алима Кюбдэля скончалась от болезни — просто сгорела на его тревожных глазах. Самое прискорбное было то, что женщина страдала от проблем свёртываемости крови в сосудах. А болезнь эта была наследственной и передалась ей от отца. Она же передалась и их невинной розоволосой малышке-дочери. Лишь один вопрос Алим задал на похоронах жены. Это были тихие, совсем ничтожные слова в пустоту, брошенные в самом конце прощальной процессии. — Почему? Почему… Если бы только его возлюбленная рассказала об этом, если бы только рассказала с самого начала. Он бы продолжил искать лекарство для неё столько, сколько мог. Отдал все свои деньги и даже жизнь, лишь бы муза его жила. Алим познакомился с ней ещё до того, как стал драматургом, местом их встречи была библиотека, которую он часто посещал. Так тривиально и обыденно. Но в тот самый миг их души сплелись воедино. По сей день Алим помнил, что она за человеком была. А была она красивой, прекрасной женщиной с задорной улыбкой. В этой библиотеке изо дня в день он тысячу и один раз влюблялся в книги, но в этот раз — в неё одну. — Почему? — вопрос, прыгавший в его голове настырным звоночком, противно скрежетал до боли в ушах. А потом резко исчез. Ведь невинное дитя с волосами цветущего вишнёвого дерева была такой же. Уязвимой. Нелюбимой жизнью. Однажды, когда его дочь лежала в постели с лихорадкой и внезапно впала в самую настоящую горячку. То, что произошло потом, развивалось медленно, но в глазах Алима это было слишком быстро. Чтобы не допустить повторения трагедии, как с его женой, Алим обратился ко всем известным ему докторам. Лекарства и побочные эффекты были двумя сторонами одной медали. Его дочь плакала каждый раз, когда брала их. Дни ухода за больной малышкой протекали безликой чередой. Никаких событий, за которые бы стоило зацепиться, в его жизни, наверное, и не было уже. Какие бы новые лекарства они не пробовали, состояние его дочери не улучшилось. В конце концов, у них закончилось даже то, что могло хоть как-то облегчить страдания малышки Аликс. Алим смотрел на пасмурное небо и покачал головой: — Интересно, не заманивает ли моя жена её в преисподнюю, потому что она одинока… Примерно так ему думалось каждый вечер. Все были одинокими. Молодого вдовца буквально загнали в угол. Из-за чрезмерного количества рецептов, употребляемых маленьким ребёнком, щёки его дочери, которые раньше напоминали лепестки роз, плавающие в белом молоке, стали сильно желтоватыми, и она стала ужасно слабой из-за потери веса. Её волосы, которые раньше пахли сладко и были похожи на мед, быстро выпали. Видеть это было невыносимо. Это действительно была внешность, на которую он не смел оглядываться без боли. В конце концов, в результате того, что Алим повторил бесплодные споры с врачами, они согласились прописать его дочери только обезболивающие. Он не хотел, чтобы остаток её и без того короткой жизни был погружён в страдания и сожаления. Аликс была юна, крошечна и любознательна. Почему же у неё должны быть сожаления? Их спокойные дни были сочтены, молодому вдовцу оставалось лишь наблюдать за гаснущей улыбкой дочери. В тот день, когда она скончалась, стояла чудесная погода. Это была осень, и всё вокруг мгновенно теряло свой цвет. Небо было чистым. Таким же ясным, как когда-то её круглые глаза, в которых можно было рассмотреть весь мир. В непосредственной близости от больницы находился фонтан, построенный как место для отдыха, а гнилые листья плавно перемещались по поверхности воды. Листья падали, подплывали и блуждали по воде, накапливаясь, как будто их притягивал магнит. Это были остатки, которые стали еще красивее, несмотря на то, что они потеряли свою жизнь. Аликс часто говорила о том, какие они «красивые». — Синий цвет воды, смешивающийся с жёлтым цветом листьев, очень красив. Эй, если бы я была на вершине этих листьев, интересно, смогла бы я пройти по фонтану, не упав? — весело, почти непринуждённо болтала розоволосая красавица. Такое детское понимание мира резало по внутренностям хуже ножа. Не отказывая своей последней радости в жизни, тогда Алим в шутку ответил: — Если бы у тебя был зонт и ты была подгоняемая ветром, возможно бы у тебя всё получилось, маленькая Аликс… Он не хотел испортить этого ребенка, которого уже нельзя было спасти, пусть даже немного. Услышав его ответ, его Аликс улыбнулась, а мерцающими глазами она показывала, что поверила ему. — Я покажу это тебе однажды, хорошо? На том озере недалеко от нашего дома. Осенью, когда опавшие листья носятся по поверхности воды. Однажды я сделаю это, папа. Пронесусь вместе с ними! Однажды она покажет ему это. Вот только однажды так и не наступило. Позже, после многократного кашля, его дочь внезапно скончалась. Ей было всего девять лет. Проливая слезы, Алим задавался вопросом, действительно ли она когда-либо была жива или ему просто снился продолжительный сон. Он похоронил свою дочь на том же кладбище, что и жену. А затем, с тихой скорбью на покрасневших глазах, вернулся в тот самый дом на троих. Там он и продолжал коротать свои дни. У Алима Кюбдэля было достаточно денег, чтобы вести жизнь, ничего не делая — написанные им сценарии использовались повсюду, и, в свою очередь, он продолжал копить деньги на счетах. Большую часть суммы было не на что тратить. Однажды, спустя несколько долгих и мучительных лет оплакивания собственной жизни и судьбы тех, кого он любил, в дверь Алима постучали. К нему обратился старый товарищ по прежней работе с предложением снова написать сценарий. Это задание было от элитной труппы, которой восхищались все, кто работал с театром, и для самого Алима, у которого в индустрии осталось только своё имя и который пытался стереть своё существование, такая работа была честью. Его дни были только безликими, серыми, беспросветными в потакании собственному горю. Люди — это существа, которые устают от вещей и не могут вечно оставаться грустными или счастливыми. Такова их природа. Алим принял предложение двусмысленным ответом, решив снова взяться за ручку. Однако именно с этого и начались неприятности. Ради того, чтобы сбежать от суровой реальности, он превратился в пьяницу. Это также служило ему лекарством от плохих снов, которые его преследовали. И хотя зависимости как таковой не было, его руки нервно тряслись, стоило лишь взяться за перьевую ручку. Будь то на бумаге или на пишущей машинке, он просто не мог нормально писать. В его груди оставалось только желание сделать это. Всё, что ему нужно было сделать, это найти способ выразить это словами. Когда он попросил совета у коллеги по работе, последний сказал ему: — У меня есть для тебя кое-что хорошее. Тебе следует использовать куклу. Куклу автопамяти. — Это что? Товарищ изумлённо приподнял брови и сжал губы в тонкую полоску. Хотя в глазах и отразилось некое подобие понимание. — Боже, Алим, ты так оторван от мира. Они популярны. Необычны и умны. Это девушки, которые могут написать всё за тебя. Только скажи. В настоящее время их можно заказать по довольно низкой цене. — Кукла… может мне помочь? — он сомневался. В себе и в этой идее. — Она сделает это, даже если тебе покажется, что всё идёт не так, как надо, — товарищ загадочно усмехнулся. В этот раз его губы растянулись в искренней улыбке. И тогда Алим решился. Он должен был использовать инструмент, о котором так много говорили, а само название врезалось в его мутную память. Тогда они и встретились. С тихим шорохом листьев, на пыльной дороге. Молодая девушка поднималась по тропинке. Тёмно-красные ленты украшали её мягкую простую прическу, а хрупкое, по-детски крошечное тельце было одето в простое белое платье с завязками на почти незаметных лентах. Её нижняя часть наряда — юбка из шёлковых складок — изящно раскачивалась, когда незнакомка шла, изумрудная брошь на её груди сверкала блестками, словно настоящий магический кристалл, наполненный жизнью На тонких плечах неловко свисал простой чёрный пиджак, резко контрастирующий со светлой частью девичьего образа. С тяжёлой на вид сумкой-тележкой в руке она прошла через белые арочные ворота дома Алима и двинулась вперёд. Едва она вошла во двор резиденции, как пронесся порыв осеннего ветра. Красные, желтые и коричневые сгнившие листья, словно танцуя, кружились вокруг маленькой фигурки. Они приветствовали первого гостя в этом заброшенном пристанище. Из-за россыпи маленьких сухих лепестков, также подгоняемых ветром, Маринетт потеряла обзор на какое-то время. Она поднесла руку к броши, крепко ту сжимая изящными руками, спрятанными под перчатками. Алим видел, как незнакомка что-то тихо пробормотала, и, поскольку её голос был тише, чем шелест гниющих листьев, он растворился в воздухе, никто не смог его услышать. Как только озорной ветер утих, прежняя атмосфера осторожности и какой-то отстранённой медлительности синеволосой незнакомки вернулась обратно. Дойдя до главного входа, она без особого колебания нажала на звонок дома пальцем. Скрежет зуммера эхом разнёсся, как крик из ада, и через короткое время дверь открылась. На пороге грязного дома стоял неопрятный хозяин — Алим Кюбдэль. Возможно, он только что проснулся или не спал вовсе, но его одежда и лицо в любом случае не подходили для встречи с гостями. Маринетт сделала вид, что ничего не замечает. Когда Алим посмотрел на неё, то он был крайне озадачен. Не потому ли, что её наряд был слишком странным? Или это потому, что она была такой потрясающей? Что бы это ни было, он на мгновение сглотнул. — Вы автозапоминающая кукла Мари? — Верно, — Маринетт вежливо кивнула. — Меня зовут Мари Дюпэн. Я приду туда, куда пожелают мои клиенты. Я из службы кукол автопамяти «Лейф». Словно принцесса из сказки, она говорила елейным, нежным голоском. Идеальная фарфоровая кукла. На человека она не была похожа, хотя Алим не стал подмечать это вслух. Молодая девушка выглядела такой же красивой и сдержанной, как настоящая кукла. Это было однозначно. Голубые радужки её холодных глаз обрамляли чёрные ресницы, делая и без того образ более значимым. Алим будто смотрел в само дно океана. Здесь было слегка прохладно, поэтому бледные щёки сменили оттенок с молочно-белого на вишнёво-розовый. Это напомнило его дочь. Они были чем-то до отвращения похожи. В какой-то момент Алиму показалось, если бы девушка не моргала, она превратилась бы в простой объект признательности. Алим Кюбдэль ничего не знал о куклах с автоматическими воспоминаниями и поэтому попросил друга устроить эту встречу. Ответом послужило короткое: «Служба направит её туда, прямо к тебе, через несколько дней». Почему-то он был уверен, что к нему отправили настоящую роботизированную куклу. «Насколько сильно изменилась цивилизация, пока я уединялся в своём собственном аду?». Он не читал ни газет, ни журналов, у него был скудный нрав. Если бы у него не было друзей, которые интересовались им, то список людей, с которыми он мог видеться, сузился бы до доставщика продуктов и почтальона. Алим почувствовал себя неловко. Наличие в доме, предназначенном для троих, другого человека… или чего-то похожего на человека, доставляло ему ужасное чувство дискомфорта и каким-то образом заставляло его вспоминать вещи с горьким послевкусием. А ведь незнакомка даже не пересекла порог. «Такое ощущение, что я делаю что-то ужасное со своей семьей…». И всё же, Алим открыл дверь шире, впуская что-то новое. Не имея представления о таких мыслях мужчины, сама Маринетт уже зашагала в гостиную. Когда Алим предложил выпить чай, она, к его удивлению, не отказалась. А когда и вовсе начала пить, то мужчина был и правда обескуражен. По его мнению, в последнее время машины стали заметно более развитыми. Он и предположить не мог, что перед ним сидит самая обычная девушка. Только вот с металлическими протезами вместо рук. Поэтому со стороны Алима не было ничего удивительного в вопросе, который он задал: — Что происходит с черным чаем, который вы только что выпили? Маринетт оставила кружку, на секунду подбирая слова. — Со временем он выйдет из моего тела… и вернется в землю? — немного наклонив голову, девушка сказала это немного неуверенно. Это был ответ механической куклы. — Если честно, я в замешательстве. Хм, потому что ты немного отличаешься от того, что я себе представлял, — признался Алим. Он всё ещё не понял своего главного заблуждения. Маринетт быстро осмотрела свой наряд, а затем снова посмотрела на Алима, который смотрел на неё, оставаясь на ногах, а не сидя с ней на стуле. — Есть ли что-то, что не соответствовало вашим надеждам? — только и спросила Маринетт. — Нет… — поспешно бросил Алим и отвёл глаза.  — Если вам некомфортно, я могу попросить хозяина отправить вам другую куклу автопамяти из службы. — Нет! Это не то, что я хотел сказать, просто я удивлён, — Алим поднял руки вверх, нервно оправдываясь. — Что ж, всё в порядке… Пока ты можешь выполнять работу, все в порядке. Ты не выглядишь шумным человеком. Точнее, он думал, что она вообще не человек. — Если вы так прикажете, я также смогу дышать как можно тише, — спокойно напомнила Маринетт, вернувшись к горячему чаю. — Нет необходимости заходить так далеко, — кажется, он правда чувствовал себя неловко. — Я буду работать так, как вам надо. Чтобы вы смогли получить удовольствие от того, как будут реализовываться на бумаге ваши идеи, я исполню ваши пожелания. Это задача каждой куклы с автоматическими воспоминаниями. Меня не волнует, будут ли инструменты в моём распоряжении лишь обычными ручками или только пишущей машинкой. Пожалуйста, используйте меня так, как вы планируете. Когда она сказала это, глядя на него своими большими, похожими на драгоценные камни, голубыми глазами, Алим в ответ мог лишь кивнуть. Однако его сердце забилось несколько чаще. Срок, на который он должен был растянуть работу, составлял всего две недели. Им нужно было закончить рассказ, несмотря ни на что. Алим переключил свои чувства, стараясь держаться подальше от воспоминаний о дочери. Затем он показал Маринетт свой кабинет и немедленно приступил к работе. По крайней мере, он так утверждал. Рабочего лада в помещении не было вовсе. Комната Алима, представлявшая собой объединенный кабинет и спальню, находилась в ужасном состоянии: одежда, которую он снимал с себя перед сном, давно валялась по забитым пыльным углам; сковородки с прилипшими к ним заплесневелыми остатками пищи стояли в самом центре; маленький диван нуждался в чистке, а шторы — в долгой стирке и сушке на осенних уличных ветрах. Маринетт осмотрела комнату ещё раз и молча перевела взгляд обратно на Алима. — Это не рабочее место, — заметила сухо она. — Вы не работаете. Так это не делается. Подобранные слова были максимально корректными и всё же Алиму стало немного стыдно. — Мне жаль… Конечно, это была не комната работающего человека. Он почти не использовал гостиную после того, как остался один, поэтому она была чистой, но спальня, кухня, туалет и ванная, в которые он часто входил и выходил, пришли в ужасное состояние. «Хорошо, что Маринетт — кукла автопамяти, всего лишь механизм, а не человек», — подумал Алим, в очередной раз не подозревая, как сильно он заблуждается. Судя по тому, что он мог видеть перед собой, образ девушки был списан с подростка, которому не было и шестнадцати лет. В действительности, Алим побоялся бы показывать свой дом кому-то столь юному. Это было бы смущающее место для такой молодой девушки. — Мастер, я писатель-призрак, а не горничная, — сказала Маринетт прежде, чем сбросить кофту с хрупкого тела. Несмотря на свои слова, она вытащила белый фартук с рюшами из сумки, которую принесла с собой, и охотно всё прибрала. В своем белёсом платье она сновала туда-сюда, и без малейших колебаний избавлялась от хлама в доме. На этом первый день закончился. Потому что убирать пришлось много. Слишком много. На второй день они вдвоем обосновались в кабинете и так или иначе приступили к работе. Алим лежал на кровати, а Маринетт терпеливо сидела на стуле, положив руки на пишущую машинку на его столе. — Она сказала… — хрипло протянул Алим пока девушка записывала каждое его слово с ужасающей скоростью. Она делала это вслепую. Обернувшись к Маринетт, он был поражён. — Довольно быстро, да, — тихо бросил Алим. Когда он сделал этот скудный комплимент, Маринетт сняла одну из чёрных перчаток, облегавших рукава её одежды, и обнажила одну из своих рук. Она была металлической, такой блестящей, словно каждый вечер она сидела и полировала детали сложных механизмов. Кончики пальцев имели какую-то странную утончённость. — Я использую руки, разработанные иностранной компанией, поэтому мои показатели выносливости достаточно высоки. Также я могу использовать такой уровень физической силы, на который человеческое тело не способно. Вы можете диктовать так, как вам удобно, я запишу всё без пропусков. Маринетт вздохнула. Эту фразу приходилось повторять достаточно часто, когда она снимала перчатки, но неизменно в её душе что-то трепетало от этих слов. — Ох, да? — казалось, Алим был слишком растерян. — Даже если это и правда, тебе не нужно записывать то, что я сказал сейчас. Просто подмечай фразы для будущего сценария. И он продолжал диктовать. В процессе они сделали много перерывов, но даже так дело сдвинулось с мёртвой точки. У автора была недоношенная история где-то в груди, которую он никак не хотел выплеснуть полностью. Да и сам Алим не должен был слишком часто зацикливаться на тексте. Во время разговора он понял, что Маринетт отличный слушатель и писатель-призрак. С самого начала она производила впечатление самой безмятежности, и это остро ощущалось, когда Маринетт вошла в рабочий режим полностью. Хотя Алим не приказывал ей этого, он действительно более не мог слышать звук её дыхания. Всё, что он уловил, — это цокающий звук, производимый её печатной машиной. Закрыв глаза, он даже мог почувствовать себя так, как будто это он использовал пишущую машинку. Когда бы Алим не спрашивал, до какого места она написала, было забавно, когда она читала ему последние сказанные им строки. Её голос был умеренным, а декламация была искусной. Чудное создание не говорило, а пело своим тонким голоском. Любой текст казался торжественной вымышленной историей, если рассказывала она. Маринетт Дюпэн казалось такой странной куклой. Поэтому Алим остро познал величие кукол с автопамятью. Тем не менее, хотя до третьего дня всё шло гладко, период неспособности что-либо писать сохранялся с четвертого дня. Это было обычным явлением среди писателей. Бывали случаи, когда нельзя было правильно подобрать слова, несмотря на то, что уже было принято решение о том, что будет написано. Из своего многолетнего опыта Алим знал, как справиться с ситуацией, когда он не мог писать. Ему было жаль Маринетт, но пришлось оставить её в ожидании. Оставшись без дела, она без всякого выражения взялась за уборку и готовку, в которой так нуждался хозяин дома. Скорее всего, изначально она была наделена характером трудолюбца. С такой прытью и усердием Маринетт бралась за всё, что должно было быть убрано, вымыто и вычищено. Алим терялся в собственных ощущения, ведь в последний раз он ел еду, приготовленную не своими руками… слишком давно. Это давно стояло комом в горле и резью в покрасневших глазах. По какой-то причине, глядя на неё, Алим воспылал излишней печалью, а уголки его глаз стали опущенными. ― Я живу сейчас довольно одинокой жизнью, — напоминал Алим всякий раз, когда встречался взглядом с Маринетт. Тот факт, что кто-то был в одной из комнат дома, когда он засыпал и просыпался, поражал его. Когда он выходил во двор, Маринетт была вольна делать что-угодно. Все это заставило Алима осознать, насколько он одиноким человеком был всё это время. У него были деньги и никаких хлопот в повседневных делах. Однако вместо того, чтобы любить его жизнь, он от неё отказался. Это служило не чем иным, как защитной мерой, чтобы его сердце не ожесточилось ещё больше. Не было гарантировано заживление ран после того, как Алим бы вернулся в общество. Маринетт Дюпэн, появившаяся в его жизни, была подобна водной ряби. Небольшой всплеск, принесенный в озеро, лишенное волн, оживил его удивительно быстро. Это было похоже на глоток свежей воды в его безвкусной жизни. Была ли перемена хорошей или плохой? Алим не знал, да и не хотел загадывать. По крайней мере, слёзы, которые хлынули из печали, которую он чувствовал, когда Маринетт была рядом, были намного теплее, чем все те, что он пролил до сих пор. История, которую Алим заставил написать Маринетт, была о загадочных приключениях одинокой девушки. Уйдя из дома, она будет контактировать со многими людьми и событиями в разных местах, тем самым развиваясь. Мотивом для создания такой девушки, как неразгаданного и оригинального персонажа, стала его покойная дочь. В конце концов, такая героиня вернётся в дом, из которого уехала. Её отец, которого она оставила, будет ждать её там, не в силах сказать, действительно ли это она, потому что она слишком выросла. Обескураженная маленькая героиня будет умолять вспомнить старого отца, вспомнить о прошлом обещании и словах, которыми они обменивались в прошлом. Чтобы она показала ему когда-нибудь, как сможет пересечь озеро недалеко от их дома, пройдя по гнилым листьям, упавшим на воду. Чтобы заговорила об этом ещё раз. — Люди не могут ходить по воде, — с сомнением протянула Маринетт, качнув руками. — Это игра слов, — порывисто воскликнул Алим. — Мне просто нужна такая картина. В сюжете истории помогать героине будет сам дух воды, от которого она заслужила божественную защиту во время одного из своих приключений. — Даже если и так, чем я могу вам помочь? — сразу спросила Маринетт, догадываясь о том, о чём её будут просить. — Сущий пустяк. — Сомневаюсь, что я смогу вам здесь помочь, мастер. Я не пригодна для такого. Девушка из этой истории жизнерадостна, мила и наивна. Она не похожа на меня. Они спорили с Алимом до хрипоты. Точнее, хрипоты последнего. В конце концов, Алим с жаром умолял Маринетт надеть одежду его дочери и пройтись по берегам озера, усыпанного ссохшимися листьями. Он дошёл до того, что заставил её заниматься уборкой, стиркой и другой работой по дому, и вдобавок ко всему просил о таком одолжении. Он почти обращался с ней, как если бы она была его горничной. Несмотря на то, что Маринетт казалась ненастоящей и была хрупкой, её стержень внутри нельзя было сломать. Это уже могли сделать. Но точно не Алим Кюбдэль. Воспоминания о майоре Агресте резанули сердце Маринетт, которое пропустило удар. Покачнувшись, девушка схватилась холодными пальцами за деревянную оградку. — Какой неприятный человек, — подумала Маринетт, отворачивая голову от Алима. Она почти злилась от того, что воспоминания о дорогом для неё человеке были вызваны таким подлым способом. От этого тошнило.  — Мастер, я всего лишь писатель-призрак. Кукла с автоматическими воспоминаниями. Я не ваша жена или дочь… Не рабыня! Хотелось закричать, что она не инструмент, больше нет. Ей не могут приказывать. Не могут! — Я з-знаю это, — Алим отвёл глаза, запинаясь от всепоглощающего чувства смущения, — Просто… твоя внешность… она напоминает мне дочь. Если бы она была жива, она бы точно стала такой же, как ты… вот что я думаю. Может, у вас и разный цвет волос, но вы чем-то похожи. Маринетт нахмурилась, пытаясь понять — действительно искренне пытаясь понять — как её внешность может быть связана с воспоминании о его погибшей дочери. Она слегка закусила губу. Её лицо выглядело так, будто она была в конфликте со своей совестью. Что-то хотелось сделать, что-то сказать. Но она продолжила непоколебимо стоять. Была одна вещь, которую Алим понял о Маринетт за последние несколько дней. Дело в том, что она придерживалась «праведной» стороны, когда разрывалась между добром и злом. — Как автозапоминающая кукла я хочу исполнить желания своего клиента, но мне интересно, не нарушает ли эта просьба мои рабочие правила. Хотя Алим и чувствовал себя виноватым, когда юная девушка перед ним продолжала тихо бормотать что-то себе под нос, он попытался окончательно её убедить: — Если ты сможешь создать образ взрослой девушки, вернувшейся домой и выполняющей своё обещание перед старым отцом, то всё будет замечательно. Это поможет мне продолжить писать. Я могу заплатить вдвое больше твоей первоначальной цены. Эта история очень важна для меня. Написав это, я хочу сделать работу важной вехой в моей жизни. Пожалуйста… Он умоляюще смотрел в лазурные глаза, отдающие морозным холодом, но по-прежнему не находил чего-то обнадёживающего или однозначного. Ни отказа, ни согласия. — Мне придётся переодеться? — с сомнением протянула Маринетт. — Я не буду делать никаких фото, ничего из этого, — подчеркнул Алим. — Мне просто надо, чтобы картина в моей голове ожила хоть на секунду. После этого Маринетт с угрюмым лицом подумала, что даже майор был более прост в своих приказах. Майор… Сердце болезненно сжалось. Думать о нём горчило, заставляло терять равновесие. В этот самый миг Маринетт проиграла настойчивости Алима и его сумасбродной просьбе. Только на этот раз мужчина отказался от своей жизни в заточении и пошел сам за пределы виллы, чтобы купить для Маринетт изысканную одежду и зонтик. Наряд представлял собой белую кружевную блузку поверх синего комбинезона с перекладиной с ленточным поясом. Что касается зонта, то он купил голубой и белый в полоску с оборками. Когда он протянул ей зонтик, она открывала и закрывала его, открывала и закрывала, вращая вокруг с видом возбужденного интереса. — Он кажется тебе странным? — взволнованно спросил Алим. Это были вещи, которые он пытался подобрать максимально осторожно, максимально бережно и уважительно к той, что стояла перед ним и той, что его уже покинула. — Впервые вижу такой очаровательный зонт, — тихо сказала Маринетт. — Разве ты сама не одета в симпатичную одежду? Кажется, девушки любят такие вещи. — Я ношу то, что предлагает мне президент моей компании. Я сама не часто бываю в модных магазинах. Это было правдой. Нино Лейф с удивительной настойчивостью скупал странные костюмы и отправлял их к дому Маринетт. Гардероб пополнялся без участия девушки, но саму её это мало заботило, хотя вещи ей понравились. Вот и сейчас она стояла с очевидной заинтересованностью поглядывая на зонт. Был ранний полдень, на улице немного пасмурно. Не было похоже, что дождь хлынет, но атмосфера его присутствовала. Холодный воздух, позволяющий почувствовать приход осени, всё ещё был недостаточно холодным, чтобы уколоть кожу. Алим решил сначала выйти на улицу и подождать. Он поставил деревянный стул прямо у озера и покурил трубку. Входная дверь, всё более и более грохотавшая, открылась со скрипом. — Прошу прощения за ожидание, — бросила Маринетт, медленно покачиваясь у двери. Он повернул только голову на милостивый голос. — Ты… — Алим поперхнулся едким дымом, застрявшим в его горле от увиденного, — …не заставила меня долго ждать. Он резко подавил долгий вздох. Алим был ошеломлен, как в первый раз, когда впервые взглянул на Маринетт. Она была слишком очаровательна с распущенными волосами, казалось, так невинный образ с нотками грусти способен отнять много времени у каждого, кто осмелится взглянуть на это сияющее лицо. Потому что глядеть было на что. Её волосы оказались заметно длиннее, чем Алим предполагал. ― Если бы моя дочь выросла такой … она бы… Она была бы прекрасна. Чопорно одевалась и смеялась, сбрасывая обувь у тёплых берегов. Когда он задумался об этом, что-то полоснуло по его груди. Странное тело. Оказавшись в мире осенних красок, девушка с небесным взглядом взяла подол юбки и попыталась тут же закружиться. — Нужно будет просто сделать вид, что я пытаюсь пересечь озеро, верно? Эх, но мастер, разве это не та сцена, о которой вы действительно хотите написать? Вместо того, чтобы просто ходить в этой одежде, хотя бы на несколько секунд, было бы лучше, если бы я показала, что бегу по озеру. — Это невозможно, — отрезал Алим, пытаясь прийти в себя. Маринетт приподняла тёмные брови. — Оставьте это мне. Я специализируюсь на физических нагрузках, так что хоть ненадолго смогу оправдать ваши ожидания, — объяснила она так же невыразительно и равнодушно, как всегда — не обращая внимания на самого Алима, которого переполняло слишком много эмоций и который не мог ответить что-то большее, чем просто «а-а…». Там, у небесной глади глубокого озера, стояла девушка, отличающаяся от его дочери. Несмотря на то, что они были похожи, глаза их сияли по-разному. Маринетт прислонила закрытый зонт к плечу, крепко сжимая его одной рукой. Она отошла на большое расстояние от озера, пристально глядя на него, как будто внимательно рассматривая его поверхность. Осенние оттенки увяли и опадали, и такие гниющие листья плыли по воде. Ветер был неустойчивым, дул и утихал, дул и утих. С обеспокоенным видом Алим наблюдал за ней, пока Маринетт кончиком языка облизала один из своих механических пальцев, чтобы подтвердить указанное направление ветра. Сурово ступив на землю, она взглянула на мастера и слабо улыбнулась. — Я последую куда-угодно за клиентом. Сказав это сладким голосом, Маринетт сделала широкий шаг. Хотя расстояние её приближения было незначительным, она мгновенно пролетела мимо глаз изумлённого Алима. Такая скорость походила на сам ветер. Буквально в шаге от ила, когда она вошла в озеро, девушка резко оттолкнулась, выпрыгивая наверх. Удар был достаточным, чтобы земля выдолбилась. Её цепкая сила ног позволила ей прыгнуть к устрашающей высоте. То, как она это сделала, потрясло даже птиц, резко снявшихся с веток раскидистых клёнов неподалёку. Маринетт будто намеревалась подняться по лестнице в рай. Алим так и остался стоять с открытым ртом. Действия девушки были далеки от шагов обычных людей. С этого момента он видел всё в замедленной съемке. В критической точке прыжка Маринетт широко подняла руку, державшую зонтик, и сразу же открыла его. Как будто распустился цветок. Зонт с оборками красиво раскачивался, и, как она и предсказывала, ветер поднимал ей ноги. Пышная юбка и зонтик вздулись воздухом, прямо на глазах вязаные сапоги мягко ступали по гнилым листьям на водной глади. Это длилось одно мгновение, одну секунду. Как изображение, идеальная картина в глазах испуганного Алима. Он словно получил маленькую мечту наяву. Так вот как бы выглядела его дочь, если бы сделала нечто подобное? Девушка с подвешенным зонтиком и развевающейся юбкой ступает на поверхность озера. Она была похожа на колдунью. Алиму вспомнились слова дочери из того дня, когда её сердце остановилось. — Однажды, однажды серым днём я покажу тебе, папа. Я покажу на том озере недалеко от нашего дома. Осенью, когда опавшие листья унесутся прочь по воде. Я пробегу по ним прямо к тебе. — Я покажу его тебе однажды, хорошо? — Папа, — говорил её шепелявый сладкий голос. — Я покажу его тебе однажды, папа! И он зарыдал. — Ты говорила мне, милая Аликс, что это поможет мне отвлечься. Мы дали обещание встретиться здесь. Даже как иллюзия, я рад, что встретил тебя. В другом обличии и человеке… Моя очаровательная маленькая леди. Моё единственное сокровище, которым я бы никогда не стал делиться. Это обещание, а также твоя смерть сделали меня бесполезным. Я жил в беспорядке, ища твои следы. Я обиделся на это. Но этот момент, момент, когда кто-то, кто не ты, выглядел твоей копией… Стал прощальный объятием, Аликс. Алим утирал слёзы растянутым рукавом рубашки, но они не кончались. Он просто смотрел на промокшую в озере Маринетт и сходил с ума. — Может быть, я все еще жив, потому что хотел стать свидетелем твоего обещания. С незапамятных времен я хотел увидеть тебя, имя которой я даже не могу прошептать от грусти столько раз, сколько бы хотел. Я любил тебя, принцесса. Он был так счастлив, что ему хотелось смеяться. Но рядом с ним были лишь рыдания и ветер перемен. Слёзы текли, словно собираясь привести в движение застывшее, застывшее время Алима. Он закрыл лицо руками, но понял, что морщины на них ужасно увеличились. Как долго его время остановилось с тех пор, как эти двое скончались? Звук погружения Маринетт в озеро эхом разнесся по его залитому слезами миру. Момент проблеска исчез, и голос его дочери, который он смог вспомнить, вскоре снова был забыт. Иллюзия улыбающегося лица тоже исчезла, как мыльные пузыри. Алим отказался смотреть на мир прямо, прикрывая руками залитые слезами глаза. — Ох, мастер, — Маринетт почувствовала, как груда одежды липким холодным комом липнет к ней. Она понимала, что человек напротив неё сожалеет о многих вещах. И с многими сейчас прощается. В отличие от неё, у него было на это время. Был шанс. Поэтому Маринетт, клацнув зубами от холода, принялась выбираться из воды. С неё капали капли. Одежда, в которую она была одета, тоже была испорчена. Тем не менее, у неё самой было самое радостное выражение за всё время здесь. Нет, за долгие месяцы. — Кажется, это было здорово, — пробормотала Маринетт, оглядываясь. — Я сделала три шага по воде и листьям. Почти повод для гордости. — Спасибо! Спасибо, Маринетт Дюпэн, — Алим сказал это, не размыкая пальцев на мокрых глазах. Но сделал это с уважением и благодарностью от всего сердца. — Спасибо за мечту наяву, действительно, это было похоже на чудо. Алим был всё ещё уверен, что она действительно самая настоящая механическая кукла, но даже так он не мог оставить её в мокрой одежде. Ей, вероятно, нужно было переодеться, поэтому первым делом он взял свой относительно чистый халат и направился в уборную. Единственное, о чём не подумал Алим, так это о возможности своих заблуждений. Когда Маринетт открыла дверь, чтобы принять халат, который ей подносили, она выбила дух из мужчины во второй раз. В глазах Алима отразилось хрупкое тельце в простом белом платье без рукавов. Капли воды стекали с её тёмных волос. У неё была тонкая шея и выпирающие ключицы. Кажется, девушка была худее, чем он предполагал. Протезы действительно были искусными, аккуратными частями её тела, которые простирались от обоих плеч до кончиков пальцев, как будто их заставили встать на место. Но это были только они. Несмотря на множество шрамов, кроме рук, остальные части её тела были точно из плоти и крови человеческой. Она не была роботом. Из-за потрясения от того, что всё, во что он верил до этого момента, перевернулось с ног на голову, Алим стал лихорадочно глядеть на её руки. — Мастер, — позвала Маринетт голосом, который звучал так, будто она упрекала мужчину, застывшего на пороге с халатом в руках. Именно тогда Алим окончательно осознал все свои ошибки. — Чёрт подери! — кричал мужчина во все горло, с багрово-красным лицом и дрожащим телом. — Ты правда человек? Просушивая волосы полотенцем, Маринетт закатила глаза. Так вот в чём было дело! — Мастер, вы действительно неприятная особа, знаете. «Кукла автопамяти». Много времени прошло с тех пор, как такое имя вызвало скандал. Но сам Алим был явно не в курсе, что работали в службах писателей-призраков обычные девушки, занимающиеся набором текста по желанию клиента. Когда Маринетт покинула виллу, Алим посетил своего друга, кем же была эта странная девушка? Как оказалось, эта особа уже давно была известна в бизнесе писателей-призраков. — Как ты мог не понять, что она настоящая? — рассмеялся товарищ, утирая слёзы после продолжительного хохота. — Это потому что ты сказал, будто она искусственная кукла! — возразил Алим, снова краснея от негодования. — Автозапоминающая кукла, — напомнил ему собеседник. — Технологическая культура человечества ещё не достигла этого уровня, право же, Алим. Но я подумал… что даже если бы и были такие роботы, они бы не стали тебе лекарством от одиночества, не так ли? Эта девушка неразговорчива, совершенно необычна. Но у неё есть странный шарм. — Да, — тихо согласился Алим Кюбдэль. Она была немногословной, но действительно была очень хорошей девочкой. — Вероятно, другие куклы автопамяти не смогут сравниться с Маринетт Дюпэн. Но в следующий раз я отправлю тебе писателя-призрака, который будет действительно пишущей куклой Орланда. В конце концов, посылка была доставлена в дом на берегу озера. В нём была маленькая механическая кукла, совершенно обычная. Это была пишущая кукла, которая обрабатывала всевозможные человеческие голоса и выполняла документацию, облаченная в красивое платье и тихо сидящая на его столе. Размером с диванный пуф, не более. И какой бы хорошей эта безжизненная кукла ему не казалась… ей никогда не сравниться с Маринетт Дюпэн. Если бы он сказал ей в лицо снова: — Мне одиноко… То непременно бы услышал сухой и исчерпывающий ответ. — Мастер, вы такой неприятный человек! Даже без неё рядом у Алима было ощущение, что он слышит этот голос. «Спасибо, Маринетт Дюпэн, надеюсь, ты вернёшь своё счастье».

«Дорогой майор Адриан! Прошёл год с моего лечения и обучения. Моей комы. Прошло несколько месяцев, как я работаю куклой автопамяти. Когда я записываю чужие воспоминания, то вспоминаю вас. Вам хорошо? Как ваша служба? Видите ли вы такое же голубое небо над головой, как вижу сейчас я? Или, быть может, оно сплошь покрыто морозными тучами, а ваша служба находится на границе чужих стран? Мне бы хотелось, чтобы хоть раз… вы ответили мне. Всё, что у меня осталось, так это воспоминания. Я не могу поделиться ими с другими. Но даже если бы это было просто, я бы не стала этого делать, не стала рассказывать всё полностью. Мне кажется, я что-то упускаю. Но вы не отпускаете меня. Маринетт Дюпэн».