Сломленные нефриты: автозапоминающая кукла Мари

В детстве ты носила меня на руках, часто была со мной очень строгой. Ты учила меня не знать слова «страх», называла меня недотрой. Помощи у меня ты никогда не просила, только ждала, что я предложу сама. А мои упреки ты молча сносила, тихо ожидая меня у окна. Ты не боялась никогда и ничего, всегда решала все мои проблемы Ты была сильнее всего и смеясь смотрела на чужие дилеммы Не знала также ты, женщина, что стала мне лечебницей. Как сильно любила тебя я. Ты была моей волшебницей. Не было и ведомо тебе, как сильно я по тебе скучаю. Может быть как-то еще, я принесу тебе булочки к чаю? Моя рифма кривая, местами рушится. Мои слова ничего не значат, даже если все реки осушатся. Но пусть эти строки, местами избитые. Мною никогда. Не будут. Забытые.

В день, когда ты покинула меня, я написала эти строки. Пусть они будут здесь. Моей памяти, моему ангелу. Мое путеводной звезде, что вырастила меня. Я пишу это со слезами на глазах. Прошло ведь три года, а болит до сих пор. И всегда будет. Я больше не вижу тебя, не слышу. Но, знаешь, я иногда набираю твой номер, хотя знаю, что он навсегда недоступен. Тебе, женщина с прекрасным именем — Любовь.

С детства Иван Брюэль заявлял родителям, что станет спортсменом. Он был тучным, высоким и крепким молодым человеком. Хотя он никоим образом не был безумно красив, лицо темноволосого юноши можно было счесть весьма милым при ближайшем рассмотрении. Он был таким человеком — простым, застенчивым и угрюмым. Иван был достаточно талантлив в том, чем хотел заниматься, чтобы нести в себе амбиции и дальше в светлое будущее. Окончив учебу, молодой человек уже решил присоединиться к престижной команде. Его родители гордились своим сыном. Хотя он был парнем из маленького городка, возможно, он действительно мог стать профессиональным борцом. Для него такое будущее было уже обеспечено. Однако этот путь больше не был открытый, светлый и беззаботный, как раньше. Точнее, путь его стал таковым… Когда Иван вырос, вместо того, чтобы стать звездой, он оказался на поле боя, в густых лесах континента, вдали от своей любимой родины. Вражеская нация, против которой боролась его страна, держала в секрете буровую установку на нефтяном месторождении. Задача 34- й национальной армии, к которой принадлежал Иван, заключалась в том, чтобы атаковать этот объект и взять его под полный контроль. Всего отряд состоял из ста человек. Их стратегия заключалась в том, чтобы разделиться на четыре группы и нанести удар со всех сторон. Это не должно было быть сложной задачей, но люди из указанных групп в настоящее время разбросаны и… они убегали. — Беги! Беги! Беги, чёрт бы тебя побрал! — истошно вопил кто-то из уцелевшего корпуса. Раскрыл ли кто-то с их стороны свои планы врагу, или другая нация была просто на шаг впереди? Иван не знал. Предполагалось, что это будет внезапная атака, но вместо этого они были атакованы первыми. Одновременный налёт со всех четырех сторон был легко уничтожен вместе с формированием групп внезапным дождем пуль среди темноты. Их отряд с самого начала представлял собой последнее сборище молодых людей. Они отличались от обученных наемников. Юноша, который только знал, как правильно использовать сельскохозяйственное оборудование, мальчик, который сказал, что хочет стать писателем, мужчина, открыто рассказавший о жене, которая была на всего втором месяце беременности — правда заключалась в том, что никто из них не хотел сражаться в этом месте. Они никак не могли этого захотеть. Тем не менее, они были там. Убедившись краем глаза, что люди из разделенного корпуса устремились в противоположную сторону, сам Иван, затаив дыхание, бросился в лес. Ужас быть убитым, куда бы он ни убежал, преследовал его по пятам. Он действительно слышал крики агонии в тот момент, когда его ноги пинали землю. Стирая крики птиц и насекомых, раздавались только крики умирающих и выстрелы. Исходя из этого, Иван мог осознать лишь одно: пора принять тот факт, что все его товарищи были уничтожены. Ощущение, когда охотник превращался в добычу, было совершенно отвратительное. Его можно убить за считанные секунды. Ни одна из сторон не хотела умирать — они не были хорошими или плохими. Они просто были людьми, не желающими сводить счёты с жизнью. Они предпочитали истреблять других, а не быть истребленными. Однако в данный момент Иван был среди тех, кого собирались убить. — Погодите! — раздался сзади чей-то хриплый голос. К дрожащему Ивану приблизилась маленькая фигурка с ружьём в руках. Даже в темноте можно было различить небольшой силуэт. Это был самый молодой член отряда, ребёнок, ещё совсем в юном возрасте. — Нат…– тихо прошептал Иван, чувствуя, как холодеют руки. — Не бросай меня, пожалуйста, не бросай, — только и сказал подросток, хватаясь за рукава чужой одежды. Он был десятилетним мальчиком, родившимся в той же провинции, что и Иван, с которым последний был знаком. Поскольку он был самым слабым в отряде, он не считался боевой силой и работал просто в качестве оруженосца. Согласно национальному указу, каждый мужчина старше шестнадцати лет должен быть безоговорочно зачислен в армию, а лица несоответствующего возраста должны быть вознаграждены, если они пойдут добровольцем. Мальчик как-то несколько грубоватым тоном рассказал о том, как его завербовали, чтобы оплатить медицинские расходы своей матери, чьё тело было слишком хрупким и уже непригодным даже для самой простой работы. Иван предпочел бы, чтобы этот ребёнок выжил, но… скверные мысли продолжали роиться в усталой голове. Несмотря на то, что он должен был беспокоиться в первую очередь о мальчике, его ноги двигались сами по себе. На какой-то миг он даже подумал сбежать один. Его глаза могли видеть за чернотой, но самому тьмой в сердце становиться точно не хотелось. Рассудок помутился. Они быстро обогнули лес. Во время бега они слышали многочисленные крики с разных сторон. Если они столкнутся не в том месте, смерть может поджидать их с косой наготове. — Я не хочу этого… Я не хочу умирать, я не хочу умирать… — шептал Нат, едва поспевающий за крупными шагами товарища. Мягкий шепот и мольба, взывание к Богу резали по ушам Ивана. — Я… тоже не хочу умирать. Есть много людей, которых я хочу снова увидеть, ждущих меня, и много вещей, которые я хочу сделать, — резко бросил Иван. Затем его тон смягчился. — Всё в порядке, Нат. Всё в порядке, так что просто беги, беги! Он хотел успокоить мальчика, но ничего не мог сказать однозначно. Ничего ведь не было в порядке. Да и он сам. Будь он одним из старших офицеров, смог бы он сохранять хладнокровие, пока складывалась такая ситуация? Однако на самом деле он был всего лишь молодым человеком. Поскольку ему было всего шестнадцать, его не считали достаточно взрослым. — А, спасите нас. Я не хочу умирать в таком месте. Я не хочу умирать. Что бы ни случилось, я не хочу умирать… — причитал испуганный Нат. Снова раздалось эхо выстрелов, ближе, чем раньше. Иван мог видеть листья, падающие с деревьев в определенном направлении, и мог сказать, что враг приближается сзади. Он хотел остановить собственное дыхание, чтобы выровнять резкое сердцебиение. — Продолжайте, продолжайте! — слышалось позади. — Я тоже умру. Я тоже умру… — прошептал Иван. Тем не менее, он не думал отпускать эту крошечную руку. Он никогда не смог бы этого сделать. Поэтому Иван сжал ладонь крепче. — Быстрее, — бросил он, продолжая бежать из последних сил. Пока они продолжали движение, произошел взрыв. Его зрение на секунду стало совершенно белым, жалко обесцвеченным. Его тело словно воспарило над землёй, и Иван почувствовал себя так легко. А затем рухнул с грохотом на землю. Он катился по мёрзлой почве, словно мешок с картошкой. И остановился лишь тогда, когда ему попалось дерево в виде препятствия. Во рту разлился привкус крови. — Проклятье… Через несколько секунд его сознание стало нечетким. Однако глаза по-прежнему оставались открыты, кажется, даже его конечности всё ещё могли двигаться. То, что он остался жив, было невероятным чудом. Тропа, по которой Иван бежал всего секунду назад, превратилась в гигантскую дыру. Растительность вокруг этого места была сожжена, и всё почернело. Сам молодой человек понятия не имел, из чего их враг стрелял в них, но знал, что их позиция была обнаружена и что у врагов не было желания оставлять беглецов в живых. Как-то запоздало Иван взглянул в другую сторону, заметив руку, которую он не отпускал. Он напрягся, когда понял, что мальчика, который должен был быть здесь, не было. Рука, всё ещё теплая, совсем крошечная, лежала на его ладони. Но самого Ната не было. Ни головы, ни ног. Иван не видел ничего, кроме половины руки, кости которой торчали из разорванной плоти. — Да какого чёрта, — простонал Иван, закрывая глаза. Его сердце билось так часто, что заглушило весь мир вокруг. В какой-то момент Ивану начало казаться, что от напряжения его барабанные перепонки просто разорвутся. Он повернулся назад. В глухом месте он заметил между упавшими стволами маленькую голову. Остатки… Это были остатки. — Нат, — прошептал Иван, испытывая острейший приступ паники. Он был на грани того, чтобы заплакать, просто, совсем просто. Слёз не были признаком слабости. Но они точно выражали скорбь и печаль. Та самая голова почему-то шевельнулась, и Иван понял, что крошечное тельце сохранило в себе жизнь. Точнее, пыталось. Мальчик был залит кровью, но всё ещё жив. Ему оторвало руку, но он всё ещё был жив. Иван собирался пойти к нему и сбежать, ухватившись за это тело, как последний шанс на спасение. Ему было всё равно, даже если он потащит его на себе. Даже если будет делать это всегда. Встав с холодной земли, он успел сделать один шаг. Всего один. Сразу последовали новые выстрелы. Иван отчаянно пригнулся, чтобы увернуться от выстрела, в то время как из темноты доносился чей-то отрывистый визг. В конце концов, прислонившись к земле назад, он резко выдохнул. И не поднимался, пока не стихли звуки выстрелов. Его сердце билось в неприятном ритме. Почти безумном. — Это слишком громко, слишком, — Иван поморщился от едкой боли в ушах. Это ломало его. Когда пули перестали лететь, он приподнял шею и понял, что маленькая голова перестала двигаться. — Нат? Глаза, которые смотрели на него так, как будто он был единственным, на кого молодой мальчик, совсем ребёнок, мог положиться, теперь смотрели на него так, словно собирались выскочить из орбит. Рот мальчика едва заметно открылся, когда он произнёс свои последние слова. — Беги… Иван рванул с места так быстро, как только мог. Всё ещё чувствуя ледяные взгляды противников на своей спине, он безумно бежал. Его сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, а разум уже давно был в смятении, как пытался переварить крики сотни человек сразу. Каждый из них. Каждая часть его тела горела адским пламенем, до отвращения обжигая даже внутренности острыми приступами боли. Казалось, будто его запекли на собственной температуре тела. Он знал, что на поле боя было ещё несколько человек, которые закончили также, как и Нат. Многие уже могли быть мертвы, ступив на мины или будучи сбитыми. — Почему, почему, почему? — крики продолжали вырываться из его горла в свете чувств, которые он даже не очень хорошо понимал. Хотя он собирался кричать изо всех сил, его голос был слишком слабым, незначительным в море бесчисленного множества других. Слёзы хлынули из его дрожащих глаз. Казалось, что даже дыхание может остановиться из-за боли в носу. Тем не менее, двигались только его ноги, и он не переставал бежать. — Нет, я не хочу умирать… Таковы были самые очевидные чувства — инстинкт выживания, ужас смерти. — Я не хочу этого, не хочу, не хочу… это нормально, даже если я больше никогда не смогу ходить на борьбу. Всё нормально, так что… я не хочу умирать. Я не хочу умирать, я не хочу умирать. Я пришел сюда не по доброй воле… Он вспомнил о матери и об отце. Шаги давались с трудом, но он бежал. — Ещё раз… Я хочу ещё раз увидеть маму и папу. Я не хочу умирать. У меня так много людей, с которыми я хочу снова встретиться. Лица людей из его родного города постоянно появлялись в его голове одно за другим. Наконец, он вспомнил улыбку одной девушки. Это было лицо его возлюбленной, которую он оставил, так и не сумев попрощаться с ней и даже не узнав вкуса его улыбки, дарованной ему после поцелуя. Милен. Невинная, прекрасная глупышка Милен. Он так и не поцеловал её ни единого разу. — Если бы я знал, что всё будет так, я бы поцеловал и обнял её, даже если бы мне пришлось сгорать от стыда сотни — нет — тысячи раз и дней. Даже в такое время он так нежно думал о ней. Милен. Она была всем для него. Столь чудесная и робкая девушка, которая поддерживала его во всех начинаниях. Иван начал задыхаться. Если он будет продолжать в том же духе, он почувствует, что может умереть в любой момент, даже не получив никаких телесных повреждений. И если это действительно произойдет, было бы прискорбно, если бы Милен продолжала думать о нём даже после его смерти. Это как незавершившаяся история, которую вспоминаешь и всякий раз давишься горечью на кончике языка. Иван задрожал с новой силой. — Нет, я не хочу умирать! Я не хочу умирать! «Это было бы слишком жалко», — подумал он. Почему-то Иван вспомнил, как отправлял запрос в службу кукол автопамяти. Ещё недавно он желал написать письмо Милен. Он не надеялся, что кукла действительно прибудет сюда, к зоне военных действий. Но всё же сделал это. Вряд ли найдётся хоть один глупец, кто пришёл бы на поле боя по доброй воле. Но Иван Брюэль ошибся снова. Маринетт Дюпэн последует за клиентом куда-угодно. Даже в свой собственный ад. Глядя сверху вниз на обстановку, девушка нахмурилась. — Вам придётся позволить мне спуститься здесь, — громко сказала она, вставая с места и отстёгивая ремни. — Да ты рехнулась что ли? Сядь на место! Резко рванув на себя ремни безопасности и вырывая их металлическими руками, Маринетт задрала голову, цедя сквозь поджатые губы: — Вам придётся делать то, что я говорю. Меня ждёт клиент. Она вздохнула и перевела взгляд вниз. Истребитель начал снижаться. В сотнях криках людей она слышала мысли каждого. Каждый стон пропускала через себя. Они не хотели умирать в холодной стране под одиноким небом чужбины, название которой наверняка даже не знали. «Я до сих пор ничего не знаю об истинной радости и счастье жизни. Я прожил всего восемнадцать лет. Я имею право жить больше. Неужели я родился умереть собачьей смертью в таком месте? Это не то. Я родился, чтобы быть счастливым. Не так ли? Я рожден страдать? Разве я не родился из любви родителей? Это оно; Я имею право быть счастливым. Вот как это должно быть», — зло подумал Иван, нервно дёргаясь.  — Кроме того, я не хотел никого убивать из этой страны. Правительство само решило, что мы обязаны приехать сюда. Я не хочу никого обидеть. Я не хочу никого обидеть. Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь убил. Я не хочу никого убивать. Где в этом мире кто-нибудь родился, чтобы убивать других? Разве это не бессмысленно? Почему мы должны воевать друг с другом только потому, что живем немного далеко друг от друга? Его слова разносились по лесному хаосу и тонули в криках людей позади. Он говорил так тихо, что даже ветер был громче его слов. — Что останется после того, как мы это сделаем и умрем? Кто решил, что так должно закончиться? Я человек. Я человек! Я человек с любящими родителями. У меня есть дом, в который я могу вернуться. Меня ждут люди. Даже в этом случае, почему такой, как я, должен участвовать в войне? Кто что-то такое начал? По крайней мере, это был не я. По крайней мере, это был не я! Я никогда не хотел, чтобы что-то подобное случилось. Ивану было всё так же больно дышать, сердце не выдерживало ритма заданного ритма безостановочного бега. — Я хочу пойти домой. Я хочу вернуться в свой родной город… Прямо сейчас я хочу покинуть это место и вернуться в этот красивый сельский городок. Прямо сейчас. Прямо сейчас! — он повторял это каждую секунду. Его спина была невыносимо горячей, и Ивану пришлось присесть после очередного удара позади. Поскольку его колени не могли сразу выдержать его собственный вес, он упал лицом на землю. — Что это? Такое ощущение, что из моего позвоночника льется лава… Слишком… жарко. Не в силах сдерживаться, Иван окончательно лёг, вытошнив остатки вчерашнего обеда. Подумать только, что его рвало, хотя он уже давно ничего не ел. Однако на самом деле это была кровь. Почему? Почему? Почему… Иван повернул шею и впервые посмотрел на свою спину. Он видел, как чёрное пятно распространяется даже в темноте по его телу. Вот причина, по которой он горел. Ранение. Не сквозное… Он услышал звук медленно приближающихся к нему людей и почти сразу заметил несколько вооруженных солдат, идущих позади. Увидев, что Иван всё ещё может двигаться, мужчины рассмеялись. Если они играли в азартные игры, то, вероятно, это была ставка на то, кто сможет убить его одним выстрелом. Скорее всего, с Натом и остальными поступили точно так же. Они были похожи на молодых людей того же возраста, что и сам Иван. Их тела души буквально в удовольствии просто загнать кого-то в угол, опьяненные атмосферой войны. Да и были они, эти души? Если бы они родились где-то в другом месте и встретили других людей, возможно, они бы не стали такими. Иван случайно убил многих на передовой, но он только что начал понимать, что такое война на самом деле. Это было убийство людей, чистое и простое. Быстрое или медленное. И этим мужчинам было весело. Даже если в качестве оправдания использовались более веские причины, суть войны не изменилась. Было нелепо осознавать это только тогда, когда его собирались убить. Какими бы ни были причины, по которым нации должны были сражаться друг с другом, в зонах боевых действий это не имело значения. Такова была простая и жестокая правда. Иван был убийцей, враги были убийцами, и одному из них не оставалось ничего другого, кроме как умереть. Как оказалось, тот, кого вскоре уберут, в этот раз он сам. «Почему все до этого дошло?». Мужчины выглядели беззаботными и счастливыми, пока Иван лежал на мёрзлой земле, истекая кровью у их ног.  — Тридцать очков, если удар пришёлся в спину, — сказал кто-то из нападавших. — Я же сказал тебе целиться в голову, не так ли? Тупица. Мы проиграем пари! — нервно бросил второй. — Уже достаточно. Поищем другую цель. Этот больше не может двигаться, — пренебрежение в голосе было сравнимо с надменностью. — В следующий раз прицелься лучше. Когда разговор закончится, его обязательно казнят. Это могло быть самым ужасным образом, подумал Иван. — Нет… Слёзы снова потекли из его глаз. — Нет… Как только смеющиеся люди больше не наблюдали за ним, он выполз на землю, чтобы как-то бежать. — Я не хочу умирать, как Нат… Что угодно, только не такой смерти. Кто-нибудь… помогите. Помоги мне. Кто-нибудь…! — Эй, куда собрался? — холодный голос был прямо у его головы. Снова раздался звук выстрелов. Его ногу ударили. Вероятно, из-за ранения в позвоночник он не почувствовал боли, только жар. В панике из-за того, что он уже онемел и его нога больше не двигалась, Иван снова заплакал. Выстрелы продолжались снова и снова. Это было похоже на игру. Его оставшиеся конечности были расстреляны одна за другой, как будто для того, чтобы была какая-то симметрия. Его тело сжималось от каждого выстрела, и люди, наблюдающие за ним, хихикали. Стыд, унижение, отчаяние и горе напали на его тело. Это ведь был худший конец из возможных. — Этот парень похож на лягушку. — Это чертовски мерзко. Поторопись и убей его! — Да, пожалуй, пора. — Осталась только голова. Последовал скрип заполняемого магазина. К тому моменту Иван был слишком напуган всем, зажмурился и приготовился умереть. Но у судьбы был прощальный подарок. В этот момент что-то невероятно упало с неба, как раскат грома. Периодически закручиваясь, оно пронзило землю. Было ли это знаком того, что великое существо должно положить конец этим глупым конфликтам? На секунду из-за шока все мужчины подумали об этом. Однако то, что спустилось, было не мифическим божеством, а гигантским топором. Этот серебряный клинок был пропитан красным дождем крови, а рукоять имела заостренный наконечник, по форме напоминавший бутон цветка. Топоры были символическими представителями любого военного, лишившегося ружья — они были более жестокими, чем те самые ружья, и более эффективными, чем мечи. Даже если это была середина поля битвы, падение чего-то в этом роде сверху было ничем иным, как загадочным совпадением. И на этом аномалии не закончились. К ним с шумом приближался летающий объект. Это был двухместный истребитель, немного больше компактных одноместных катеров. Его главной характеристикой была форма, похожая на форму птицы, в честь которой он был назван, с большими крыльями и острым концом фюзеляжа. Его корпус был тонким, но данный тип воздушного транспорта в основном использовался для наблюдения из-за своей выдающейся скорости. — Какая сторона? — испуганно закричал нападавший на Ивана противник. — На какой это стороне? Ни Иван, ни солдаты, которые собирались стрелять в него, не могли двинуться с места. Кого из них союзником был приближавшегося человека? Кто-то болтался на длинной железной верёвке, свисавшей с маловысотного самолёта. Человек вытянул руку, чтобы схватить брошенный боевой топор, чтобы уничтожить всё в этом месте, несколько раз обернувшись вокруг держателя, прежде чем приземлиться на землю. Иван глубоко вдохнул, наблюдая за такими акробатическими движениями удивительно крошечного тела. Давалось даже это тяжело. Таинственное существо медленно подняло голову. Только её белое лицо было действительно видно среди темноты. Она была похожа на белую розу, цветущую в ночи. Даже несмотря на то, что его зрение было слегка искажено слезами, Иван мог сказать, насколько она потрясающая. Её голубые радужки напомнили ему далекие южные моря, а губы красные, как восход луны в пустыне. Черты её лица заставили бы сердце биться чаще, если бы в этот обычный день, но в таких обстоятельствах он не чувствовал ничего, кроме испуга. Тёмные волосы ярко сияли, это было необычно, ведь тьма накрыла их давным-давно. Как бы на неё не смотрели, она была похожа на куклу. Иностранка. Азиатка. Кажется, он видел парня с таким разрезом глаз только раз в жизни. — Простите, что прерываю ваш разговор, — безликим тоном бросила незнакомка. — Я взяла на себя смелость вторгнуться сверху. Мистер Иван Брюэль здесь? Говоря так элегантно и с достоинством, она могла быть либо ангелом, либо жнецом, оставляя мужчин в недоумении. Это было чем-то невероятным. Изящно сложенная девушка упала к ним с неба. Появилась прямо на поле битвы. И никто не мог не задаться вопросом, были ли у них галлюцинации. Иван, который почувствовал некоторое облегчение оттого, что другие мужчины сосредоточились на ней, вскоре снова был поражен страхом. Кажется, она назвала его имя. Почему эта женщина искала его? Раздумывая над этим, Иван оказался перед дилеммой и не мог придумать ничего, кроме как ответить непостижимой сущности. — Это я, я Иван. Возможно, разглашение его имени было ошибкой. Это могло поставить его в ещё худшее положение. Несмотря на это, лица людей из его родного города всплыли в его голове. — Помогите… мне… — хрипло умолял он. Когда бесстрастные глаза девушки остановились на нём, безвольно лежащем на земле человеке, она любезно склонила голову. — Рада познакомиться. Я отправляюсь туда, куда пожелают мои клиенты. Я из службы автозапоминающих кукол, Маринетт Дюпэн. К тому времени, когда солдаты пришли в себя и направили на неё ружья, она уже держала своё оружие. Топор был больше среднего человеческого роста, но она поднимала его обеими руками, как будто он ничего не весил, как будто она была чем-то вроде зверя. Мужчины вздрогнули от увиденного. — Что, чёрт возьми, это за сумасшедшая?! Ладно, просто убей её! Убей! — Умри! — кричал кто-то из толпы. Выстрелы эхом отозвались вместе с криками, но девушка осталась невредимой, пока поднимала топор, на котором не было ни единой царапины от пули. Как-то странно улыбнувшись, Маринетт прикрыла глаза. Она вспоминала прошлое, которое следовало за ней по израненным пятам. — Вот и я… майор Адриан… Тихо прошептав, Маринетт перепрыгнула через раненого юношу, стремясь зарезать нападавших на него мужчин. Хотя она выглядела миниатюрной и хрупкой, каждый её шаг звучал громко. Поскольку Иван находился в таком опасном состоянии, ему было трудно повернуть шею и оглянуться назад, но он так жаждал увидеть бой до такой степени, что ему каким-то образом удавалось наблюдать за ним краем глаза. Казалось, что девушка танцевала рондо, но на самом деле она просто махала топором в сторону противников, широко раскручиваясь. Это была чрезвычайно странная техника. Она защищалась от атак, используя лезвие почти как замену щиту, затем хваталась за рукоять, закопанную в земле, и поднимала её вертикально, вращаясь на носках ботинок. Мужчины, которые вскоре уже не могли защитить себя от оувечий, нанесенных таким хрупким телом, сдались и начали кричать. Хотя её движения казались лёгкими, результат, к которому они привели, был противоположным. Она освоила разновидность классических боевых искусств с определенным типом, заточенным под убийство. Чужое оружие было разбито кончиком топора, словно оно было таким хрупким, как детские игрушки. Одного лишь удара рукоятью по плечу нападавшим было достаточно, чтобы они встали на колени. — Она чудовище! — закричал один из противников, прежде чем броситься в бега. Маринетт же сконцентрировалась исключительно на нападении тех, кто был ещё способен ей противостоять. Было очевидно, что она привыкла к экстремальным боям. — Эта… проклятая ведьма! Умри! Умри! Но девушка продолжала спокойно обмениваться ударами с мужчинами, которые вслепую стреляли в темноту, без колебаний размахивая топором и постепенно приближаясь к ним, уклоняясь от пуль. В тот момент, когда один из них потянулся к оружию в кармане и бросился вперёд, целясь ей в живот, она широко развернула свои стройные ноги и ударила его по лицу. Ни одно из её плавных движений не было потрачено зря, поскольку она продолжала наносить последовательные удары. Разница во власти была огромной. Определенно, даже если бы против неё было больше солдат, ситуация не изменилась бы. Как будто сила странной автозапоминающей куклы Маринетт Дюпэн непоколебима в топоре, за который она держалась. — Почему она не использует лезвие? — озадаченно заметил Иван. С таким странным топором она могла бы легко положить конец всему, если бы использовала его главную силу, но она этого не сделала. Приняв решение использовать его как дробящее оружие, она не наносила смертельных ударов. Битва была недолгой. Избив всех, кроме Ивана, Маринетт вернулась на его сторону. Присев на корточки, она взглянула ему в лицо. — Прошу прощения за ожидание, -вежливо сказала Маринетт. Именно тогда Иван заметил, что её лицо было таким детским. — Вы выглядите даже моложе меня, — выдохнул Иван. Девушка же оценивала его раны. — Что с… — она глубоко ахнула, лучше взглянув на всё тело пострадавшего. — Спасибо за то, что спасли меня. Хм… Откуда вы меня знаете? Пока Иван говорил, изо рта у него текла кровь, Маринетт вынула из сумки бинты и стала обматывать ими его раны. — Иван Брюэль, вы позвали меня. Вы обратились в сервис автозапоминающих кукол, увидев нашу рекламу, не так ли? Взнос, безусловно, был уплачен. И вот, я здесь. Услышав это, Иван вновь начал искать в своей памяти воспоминания, несмотря на то, что его мысли стали туманными из-за потери крови. Если подумать, ему показал старую брошюру кто-то из его корпуса, когда он пил в баре города рядом с его бывшим полем битвы. Доска объявлений бара была заполнена разнообразными информационными услугами, листовками с сообщениями и заметками, и мужчина нашел среди них одну брошюру. — Так это было правдой… Сервис вашей компании предоставит куклу, которая будет мчаться куда-угодно и в любое время к клиенту? — он улыбнулся, цитируя рекламный слоган компании. Именно тогда Иван вспомнил, что он действительно обратился в службу в наказание за проигрыш в карточной игре, и это стоило ему абсурдной суммы денег. Он же вспоминал об этом где-то и час назад, да… — Мы принимаем любой запрос, — тихо отметила Маринетт. После того, как молодой человек спросил об этом по телефону, Иван, не задумываясь, ответил: «Мне нужна изысканная красавица, которая могла бы выйти на передовую. Ах, пожалуйста». Позже он забыл отменить заказ и, вероятно, не говорил так внятно по телефону, так как в то время был пьян. Среди людей, которые веселились с ним как идиоты, никто не вспомнил, что он сделал на следующий день из-за похмелья. Когда фигура Маринетт отражалась в его дрожащих и залитых слезами глазах, ему показалось, будто девушка превращалась в ангела.  — Как вы узнали, где я был? — Секрет компании. Я не могу на это ответить, — она отказалась так резко, что он смог только замолчать. Если такое достижение удалось простой корпорации, как вообще это могло быть «секретом компании»? — А пока, Иван, давайте просто сбежим отсюда. Ваше тело болит, но вам придётся потерпеть. Нет, это не так, я не чувствую боли. Уже не чувствую. Просто очень жарко, наверно, это очень плохо, правда? На заданный Маринетт лишь дарила его изучающим взглядом. И проглотила всё, что она, казалось, собиралась сказать. После минутного молчания Маринетт положила топор в кобуру, обернутую вокруг себя, и обняла Ивана. — Мне придется некоторое время относиться к вам, как к багажу. Пожалуйста, смиритесь с этим, — хотя она сказала это вежливо, сложно было поверить в услышанное. Иван был тяжёлым. И всё же, она подняла его. Несмотря на её предыдущее заявление, это было похоже на то, как будто она собирается носить его, как принцессу. Даже в такое время казалось возможным чувствовать смущение. Что Иван и ощутил. Ему захотелось смеяться сквозь слезы. С этого момента Маринетт действовала быстро. Когда она бежала через леса несмотря на то, что несла взрослого мужчину, он беспокоился о том, что бы она сделала, если бы они столкнулись с новыми врагами. Очевидно, Маринетт получала инструкции от кого-то. Из больших жемчужных сережек, которые она носила, время от времени просачивался голос, и она шевелилась, отвечая на него низким тоном. Поэтому с врагами они так и не встретились. Вскоре после этого они прибыли в заброшенный коттедж, намереваясь использовать его в качестве временного убежища. — Это место действительно безопасно? Однако не похоже, что мы можем прятаться вечно, — сказал Иван. Из-за состояния своего тела он отчасти понимал, что долго не протянет. Маринетт оказала ему первую помощь, но кровотечение не прекратилось. Если бы это было возможно, это бы уже прекратилось. — Пожалуйста, оставайтесь в сознании. Внутри домик был покрыт паутиной и пылью. Спустив Ивана на пол, Маринетт порылась в сумке и вытащила одеяло. — У вас там много вещей? Уголки губ девушки слегка приподнялись от этого вопроса. Расправив одеяло, она поместила Ивана в его центр и обернула вокруг его тела. — Мне душно… — Но позже будет холодно, — она говорила так, будто знала, что имела в виду. Иван засомневался: — Действительно? — Вероятно, — не стала отводить глаз. –Мне так сказали. Это были слова человека, который видел, как тихо умирают люди. Иван был заинтригован ею ещё больше. Какой у неё был опыт? Как и почему она была такой сильной? В его голове крутилось много вопросов, но изо рта вылетало совсем другое: — Не могли бы вы, написать несколько писем? Выражение лица Маринетт застыло, как и время. — Да. — Вы пришли сюда, потому что я нанял вас, верно? Напишите, пожалуйста. В конце концов, мне кажется, что я скоро умру, так что я хочу написать то, что успею. Пока мой рассудок ещё хоть немного чист. Его горло начало пересыхать, и он закашлялся после разговора. Наблюдая, как он плюется кровью, Маринетт потёрла ему плечи и кивнула. — Мы начнём сейчас. Её лицо больше не выражало сомнений. Она вынула из сумки что-то вроде бумаги, причём довольно хорошего качества и ручку. Затем положила их себе на колени и велел Ивану начинать говорить.  — Во-первых… Мама и папа, я думаю… Он говорил о том, как они вырастили его с такой большой любовью, как они научили его рисовать и отправили на борьбу, как они, конечно, были очень обеспокоены, поскольку с поля битвы не могло быть доставлено много писем, а писал он редко. Он говорил и о том, как его последние письма превратились в прах. Затем он выразил свою благодарность, за то, что смог быть их ребёнком. Маринетт писала быстро, жадно хватая каждое слово. Она безотчётно ловила каждое чувство человека, прощающегося с жизнью. Когда слова накапливались, она спрашивала, достаточно ли хороши используемые термины, улучшая содержание письма. Раньше Иван не мог писать родителям часто, отчасти из-за того, что он не умел организовывать свои мысли в кучку, но с ней всё было по-другому. Слова рождались одно за другим — всё, что он хотел сказать, переполнялось. — Мама, хотя я сказал тебе, что я стану спортсменом, чтобы получить для тебя деньги на восстановление нашего дома… Мне очень жаль. У меня это, кажется, не вышло. Ни то, ни другое. Папа… Папа, я хотел, чтобы ты смотрел больше моих выступлений тогда. Я был действительно счастлив, когда ты сказал мне, что тебе нравится смотреть, как я тренировался. Я начал заниматься в детстве, потому что хотел, чтобы ты меня хвалил. Я чувствую, что если бы ты похвалил меня снова, то это было бы потрясающе. Знаете, нет чего-то более хорошего, чем стать вашим ребёнком ещё раз. В следующей жизни. Интересно, почему. Я всегда был таким счастливым, но это закончилось в один миг. Затем были трудности. Знаете, я не думал, что мне суждено умереть вот так. Он говорил тихо, периодически останавливаясь и переводя дух. И Маринетт Дюпэн была готова записать каждое слово, каждую эмоцию, которую следовало бы донести к тем, кто должен получить это письмо. — Я не думал, что это произойдёт. Как обычно бывает? Люди воображают, что становятся взрослыми, находят себе пару, женятся, заводят детей… Я думал, что смогу позаботиться о себе и о вас. Я не думал, правда не думал, что меня расстреляют, не знаю почему. Но я умру в чужой стране, далеко от вас. Мне жаль. Мне тоже грустно, но вам двоим, очевидно, будет ещё хуже. Я должен был благополучно вернуться к вам, поскольку я единственный сын. Я должен был… вернуться. Но… я не смогу. Мне жаль. Простите. Он так возмущался, что не может снова увидеть своих родителей, и чувствовал себя таким виноватым, что слёзы то и дело прерывали его слова. — Если вы двое переродитесь и снова станете супружеской парой, я пойду туда, где будете вы. А потом, я хочу быть вашим ребёнком. Пожалуйста. Я не хотел, чтобы всё так заканчивалось. Я хотел стать счастливее, я должен был показать себя счастливым вам. Это правда. Поэтому, пожалуйста. Папа и мама, вы тоже молитесь. Сделайте в следующей жизни меня снова своим сыном… пожалуйста. Маринетт записывала каждое слово, которое он бормотал. — Я могу писать только ваши слова и сделать всё как можно проще, менее поэтичным, если вы того пожелаете, — напомнила Маринетт. — Шутки в сторону? Было бы хорошо, если бы письмо вышло понятным и без красивых слов. — Понятно, я сделаю это. Иван засмеялся, закашлявшись кровью. Маринетт поспешила вытереть его губы платком, уже пропитанным кровью и без этих движений. Даже несмотря на то, что лицо её было бесстрастным, глаза, казалось, сверкали в полумраке. Она будто читала душу Ивана насквозь. Именно поэтому через время тихо спросила: — Есть ли ещё кто–нибудь, кому вы хотите написать? Когда его спросили об этом с намеком на срочность, Иван на мгновение замолчал. Его зрение было нечётким, хотя слёзы больше не текли. Голос девушки был также несколько далеким. Если она торопилась, он, должно быть, выглядел ужасно. Он собирался умереть. Ему в голову пришла улыбка скромной девушки с заплетенными маленькими косами. — Милен… Когда он прошептал её имя, любовь охватила его до такой степени, что Ивану захотелось что-нибудь сделать, как-то продержаться ещё. — Леди Милен из вашего города? — Да, если вы доставите письмо к родителям, вы сможете узнать, кто она. Она подруга детства из моего района. Мы были вместе с самого рождения, и она была мне как младшая сестра. Но после того, как она призналась в чувствах, я понял, что, вероятно… она мне тоже понравилась. Но я не успел объясниться, был отправлен сюда. Мы не делали ничего, что могли бы делать пары. Маринетт не знала, что делают пары, но почему-то вспомнила, как майор Адриан однажды отправился с ней в город за покупками… Это было важным? Кажется, да. Очень. — Я перенесу все ваши чувства в письмо. Иван, ещё немного… Пожалуйста, сделайте всё, что в ваших силах, словно загадывая желание, Маринетт крепко держала юношу за руку. Не чувствуя её тепла или даже прикосновения, он снова заплакал. — Я буду стараться. Приведя в порядок свои туманные мысли, Иван начал говорить. — Милен, всё ли у тебя хорошо? Причина, по которой я начинаю это письмо с такого случайного приветствия в том, что я не хочу, чтобы ты ощутила скорбь и печаль ещё больше, чем почувствуешь. Интересно, как твои дела? Ты не одинока? Надеюсь нет, без меня тебе будет грустно? Не создавай из этого проблему. Кажется, если ты заплачешь, мне будет больно. Я вижу твоё лицо всякий раз, когда думаю о тебе. Вижу наши воспоминания, с тех самых пор, как были совсем маленькими. Ты плакала всегда очень мило, так что тебе не следует… плакать перед мужчинами. Пожалуйста… позволь мне, эгоисту, эту маленькую дерзость. Воспоминания о времени, которое он провел с ней, воспроизводились одно за другим. — Помнишь ли ты, как призналась мне? Помнишь, что сказала? Ты говорила не вспоминать то время, ведь это будет больно, но, знаешь… я правда был счастлив тогда. Очень счастлив. Ты улыбалась и твои пухлые щеки были красными. Это было очень красиво, Милен. Время, когда она начала отращивать волосы. Он вспомнил даже это. — То есть, я так много могу вспомнить, но в голове лишь твоё признание. Моя Милен. Прекрасная Милен, моя… Сказать по правде, раньше я видел в тебе только сестру, ты была слишком очаровательна для меня, слишком застенчива и мила. И всё же я влюбился в тебя. Уверен, сейчас ты выглядишь даже лучше, чем прежде. Я… завидую тем людям, которые видят тебя сейчас. Если бы я мог, мог сделать тебя моей невестой, построить небольшой коттедж и жить в той деревне, то сделал бы это с тобой. Я любил тебя. Я люблю тебя… Милен. Правда люблю. Ему не хотелось умирать. Маринетт смотрела в его затуманенные глаза и пыталась понять чувства, что испытывал этот человек к девушке. И она снова сделала это. Вспомнила то, что не должна была. — Маринетт… — Майор Адриан! Прежде чем он осознал это, он был счастлив, когда она его позвала. Он считал, что должен защищать её, когда она следовала за ним сзади. Его грудь вжималась, пока сердце колотилось, колотилась от непоколебимой преданности. — Маринетт, ты слушаешь меня? Ты слышишь? Ему не потребовалось много времени, чтобы ответить ей горящим взглядом, которым она смотрела на него. Использование её в качестве оружия причинило ему боль, и она, бросив свою жизнь к ногам, стала его самым большим страхом. — Ты мне нравишься. Я… хочу перестать спрашивать Бога, что хорошо, а что плохо. Если говорить, что это грех, я хочу свести все свои счета смертью. Я люблю тебя. Она была первым человеком, которого по-настоящему любил Адриан Агрест. — Я люблю тебя, Маринетт Дюпэн. — Любовь? — а во взгляде недоумение. Кровь всё ещё текла из её рук, когда она произнесла это слово, как будто услышав его в первый раз. Она потащила своё тело к Адриану, присела рядом с ним на корточки и посмотрела ему в лицо. — Что такое любовь? — она казалась искренне сбитой с толку. Её слезы текли сверху вниз, капали прямо на его измазанные кровью щёки майора. — Что такое любовь? — повторила она. Её плачущее лицо было тем, чего он не мог вынести. Она ведь никогда раньше не плакала. Она не плакала ни из-за того, что убивала людей, ни из-за одиночества, потому что её никто не любил. Она была девушкой, которая никогда раньше не плакала. — Я не понимаю, майор… Та самая девушка теперь, кажется, сломалась. — Что такое любовь? — это был искренний вопрос. Сердце Адриана болело гораздо сильнее, чем его тело. Она не знает. У неё не было возможности. В конце концов, он не сказал ей. Он не «учил» её этому. «Она не знает… любви, — при этом Адриан прослезился сам. — Как… я глуп». Неспособность выразить свои чувства любимому человеку была результатом его пренебрежения любовью. Был ли способ умереть более позорным? — Маринетт. Любовь — это… Дыхание Маринетт громко звенело в ушах. Она распахнула глаза, сбрасывая с плеч груз воспоминаний. Почему-то мысли о майоре никак не покидали. Слишком похожим всё было. Или нет? — Я так хотел вернуться домой… — теперь он не мог держать глаза открытыми. Но он продолжал сражаться, ведь знал, если они закроются, то слова тоже прекратятся. — Милен, надеюсь ты не забудешь меня, будешь помнить мой образ и это не будет тебя печалить. Я прошу только это. Маринетт, — Иван покачал головой из последних сил, — всё записано? — Да, всё записано, — девушка склонилась вперёд. — Я бы не хотел быть таким одиноким. Мне страшно, Маринетт. Я не хочу умирать… Не хочу умирать в одиночестве. Пожалуйста… прикоснись ко мне… — Я держу вас за руку, — Маринетт улыбнулась, ведь знала, что он этого не чувствует. Да и её руки были слишком холодными для него. — Теперь правда, кажется, холодно. Мне холодно. — Я немного похлопаю вас по руке. Это нормально. Будет холодно только какое-то время. Скоро вы окажетесь в теплом месте. — Я одинок. — Всё хорошо, Иван, всё в порядке, — голос Маринетт звучал немного болезненно. Сам Иван постепенно терял из виду, где он был. Где было это место? Почему в данный момент его голова была такой тяжёлой? — Ничего не вижу, — прошептал он. — Мне страшно. — Это нормально, но вы не один! Я рядом с вами, Иван. Вы в тихом месте. Здесь спокойно, — кажется, кто-то любезно его заверил в том, что он в безопасности. Иван слегка улыбнулся, теряя рассудок. В конце концов, слова, которые он хотел сказать, независимо от того, как больно ему было, всё же слетели с губ. Он хотел лишь того, что так и упустил с Милен. — Милен, подари мне поцелуй… Я хотел поцеловать тебя. Но я всегда был слишком смущен, поэтому подумал, можешь ли ты сделать это. Вскоре после того, как он сказал это, он ощутил робкое прикосновение губ к своему лбу. —Кажется, в конце концов, я добился своего первого поцелуя с девушкой, которая мне нравится… Милен, спасибо. Спасибо. Давай встретимся снова. — Доброй ночи, Иван, — чей-то нежный голос эхом раздался издалека. Он не знал, кем был этот «кто-то», но в последний раз, в последний свой вздох, Иван почувствовал себя легко. Как пёрышко. Маринетт обняла письма молодого человека, который умер на её глазах, пока он плакал, прежде чем аккуратно сложить их в сумку. Уверенно вставая, она обратилась к устройству связи: — Сейчас я вернусь. Сообщите, пожалуйста, где находится место положение транспортного средства. Кроме того, это мой собственный эгоизм, но… я оплачу транспортные расходы, по другому адресу, ещё одному, да. Поэтому, пожалуйста, хм. Позвольте мне взять с собой… один труп». На её лице не было ни единой слезинки. Но это не значит, что Маринетт Дюпэн действительно ничего не чувствовала. Ей было больно. Поэтому она с силой сжала нефритовую брошь на своей груди. Это была боль? Она несла тело спокойно, уверенно вышагивая по белоснежному покрывалу, покрытому пятнами крови. Такие же следы на её одежде тоже не заботили. — Иван, я отвезу вас домой, туда, где вы так хотели быть. Я обязательно… отвезу вас домой. В её невыразительном лице что-то мелькнуло, что-то новое. Но слегка дрожали только красные губы. — Вы больше не будете одиноки. Обняв юношу, она молча продолжила свой путь. Из-за леса всё ещё были слышны выстрелы и крики, но Маринетт не повернула назад.

***

Красивый сельскохозяйственный район, окруженный золотыми рисовыми полями, был удивительно ярким местом. Маринетт могла согласиться с тем, что это был деревенский город, столь же великолепный, каким он казался, когда молодой человек рассказывал о месте, где жил. Иван был прав, когда желал вернуться сюда. Даже когда Маринетт, посторонний человек для здешних жителей, выглянула из окна экипажа, в котором она оказалась, все прохожие приветствовали её. В эту нежное место она принесла печальное послание. Маринетт нашла дом Ивана быстро. А затем сообщила обо всём пожилой паре, открывшей дверь, и вручила им письмо. Затем она продолжила рассказывать им о его последних моментах, не забывая ни одной детали. Милен, девушка, иллюзию которой Иван видел незадолго до кончины, тоже была там. Они слушали её разговор, проливая слезы, не произнося ни слова. Казалось, что образ мальчика запечатлелся в их сердцах, чтобы его никогда не забыли. Краснолицая девушка не выдержала, принимая письмо Ивана.  — Почему? Почему он должен был умереть? — спросила она. Маринетт молчала, не отвечая ни на один из вопросов. Хотя обычно она была невыразительной и просто говорила то, что предполагалось, совершенно откровенно, в этот раз она не могла подобрать слов. А после того, как её обняла плачущая женщина во время её ухода, Маринетт резко замерла. — Спасибо, — сказала пожилая леди. Это было неожиданно. — Мы никогда… не забудем твою доброту. Как будто не привыкшая к чьим-то объятиям, Маринетт задрожала. Её тело неловко напрягалось и дергалось. — Спасибо за то, что вернули нашего сына. При таком контакте её голубые глаза выражали недоумение. — Спасибо. Она уставилась на женщину, которая, плача, выразила свою благодарность. Для Маринетт это было как-то невыносимо, и она слабо ответила: — Нет… Нет… Озеро слёз мягко растеклось по мерцающим лазурным глазам. А затем озеро превратилось в единую лёгкую каплю и покатилось по её белой щеке. — Мне очень жаль, что я не смогла защитить его. Защитить вашего сына. Это были слова не куклы автопамяти Маринетт Дюпэн. Это были слова маленькой девочки. — Мне очень жаль, что позволила ему умереть. Никто её не винил. Даже Милен, постоянно спрашивающая: «почему?», не считала девушку виноватой. Она была благодарна. Все присутствующие просто обнялись друг с другом и поделились своим горем. — Мне очень жаль… — Маринетт продолжала извиняться тихим голосом. — Мне очень жаль, что я позволила ему умереть. Никто не винил тебя ни в чем, Маринетт Дюпэн. Она сжала нефритовую брошь. Когда кто-то прощается с кем-то, это всегда больно. Но ещё больнее казалось, вообще этого не сделать. Майор, быть может, уже встретимся?