Сломленные нефриты: автозапоминающая кукла Мари

Пепельный снег ловко танцевал. Всё началось с одной чешуйки, которая превратилась в несколько других, слипшихся вместе и в конечном итоге покрывших почву. Для деревень, которые не были подготовлены к более холодным периодам, путешественников, пересекающих шоссе пешком, а также полей и гор, где ещё оставались остатки осени, проявления зимы показали свою силу. Почему существуют четыре сезона? Наверное, у неё не было никого, кто мог бы ответить на такой вопрос, но это было неоспоримо, что указанные сезоны были необходимы, так как они постоянно регулируется жизнь и смерть и помощь в мире цикла, так что она не будет задерживаться. Посреди поля боя девушка наблюдала за небом. Когда белая холодная субстанция медленно опускалась вниз, девушка спросила Господа рядом с ней: «Что это?». Снег. Холодная замёрзшая вода. Или же — просто маленькие кристаллики, падающие на раскрасневшееся лицо. Сняв перчатки, пахнущие пороховым дымом, Господь протянул ей открытую руку. На него упали хлопья и вскоре превратилась в жидкость. Девушка вздохнула от странности зрелища. Впервые она попыталась произнести название вещества, которое растворилось в руке её Господа: «Снег…». Это была интонация маленького ребёнка, который только начал учить слова. — Правильно, это он. — А есть что-то такое, что не растает? Виды снега? — девушка повернулась к мёртвому телу, лежавшему на земле, рядом с которым всё ещё оставалось оружие. Но не жизнь. Снег скопился на нём, как слой сахарной пудры. Был здесь не только один труп. Вокруг того места, где они оказались, бесчисленные тела солдат были разбросаны по холодной земле, как будто они были брошены без могилы. — Тот, что на руке Адриана, растаял. А тот, что был на этих телах… нет, — она указала на них с боевым топором в руке. Не комментируя её беззаботное отношение к умершим, Господь просто опустил оружие. Адриан вздохнул. Он был её господом, был её примером и наставником. — Снег тает, превращается в воду, когда соприкасается с чем-то тёплым. Если же он падает на оружие, пол или просто на холодные предметы, то будет скапливаться. Температура его не изменится. Дай мне руку. Девушка сделала в точности так, как ей сказали. Когда Господь снял с неё перчатку, которая была того же цвета, что и его собственная, обнажилась её бледная рука. Снег тоже упал на её фарфоровую кожу, превратившись в воду. На секунду девушка с кукольным лицом, лишенным эмоций, расширила глаза. — Он растаял… Значит, во мне есть тепло? — Да, есть. Несмотря на безжизненное выражение её светлого лица и весьма скудный спектр эмоций, которые сама Маринетт могла предложить, Адриан был почему-то уверен, что она тёплая. Что-то жаркое в ней точно было. Должно было быть. Невозможно было различить выражение взгляда её Господа, когда он наблюдал за её реакцией со стороны. Он казался таким же отстраненным. Как только он вытер каплю на её руке пальцем, он добавил: «Очевидно, что нравится этот момент». Посланники льда, которые ниспадали с неба, непрерывно касались руки девушки и ладони Господа, схватившего её, тая на двух ладонях. И хоть их и окружала ужасающая картина, сотканная из последствий военных действий, сами они ничего не замечали. Зимний ветер, свистнув, сильно дул в пространство между ними. Увеличивалось ли оно? Хотели ли эти двое отстраниться? Пока их взгляды сплетались в тонкий узел… — точно нет. Господь поймал её руку и снова надел перчатку. Рука девушки постепенно согревалась. Хотя Маринетт была уверена, что до этого самого момента даже не думала о холоде. Она заглянула в изумрудно-зелёные шары, которые значили для неё всё. В них отражалась невыразительная, эффектно красивая девушка-солдат, залитая кровью. Грешная красота ведь по-прежнему оставалась красотой, да. — Если бы пошел снег… во всем мире… — Маринетт на мгновение помолчала, растирая между пальцами снежинки, — людям стало бы труднее убивать друг друга? Разве это избавит Майора от забот? — Маринетт, — её Господь вздохнул, словно снова готовился прочесть нравственную лекцию невинной девушке, — Стереть что-то… значит просто скрыть это, а не решить. На этом воспоминание Маринетт обрывалось. Кажется, из этого дня она ничего больше вспомнить попросту не могла — не хотела.

***

А есть места, которые ей и хотелось бы забыть, правда хотелось, но это было бесполезно. Тюрьма Варнаулле представляла собой учреждение, построенное на большом участке земли, окруженное исключительно высоким забором и покрытое серым небом. В настоящее время количество заключенных было довольно велико. Эта тюрьма была названа самой большой на континенте, но также получила высокую оценку за столь грамотное управление, ведь с момента её основания не произошло ни одного побега из тюрьмы, расположившейся на холодной территории. Это была очень холодная земля, круглый год засыпанная снегом. Расстояния между городами были значительными — даже если бы можно было покинуть объект, поездка на машине до любого соседнего города заняла бы полдня. Следовательно, если заключенный сделает хоть шаг наружу, его не будет ждать ничего, кроме естественного риска одинокой смерти от переохлаждения. Независимо от того, насколько сильно можно было бы сбежать, это никогда не могло быть успешным вариантом с благоприятным исходом для бунтаря. Те, кто входил на территорию тюрьмы, обычно удивлялись её безупречности. Стены тщательно очищенных коридоров украшали реплики известных картин. Это была атмосфера, напоминающая зал ожидания больницы. Тот факт, что к людям, которых навещали, заботились другие, не изменил реальности того, что они согрешили. Однако среди посетителей были иногда и необычные люди. Маринетт Дюпэн оказалась здесь не случайно. Она была отправлена сюда, получив особое отношение в качестве гостя. Девушка уже несколько минут находилась в режиме ожидания в отдельной комнате. Это была комната для важных людей, которым разрешили пройти досмотр. Не сказать был, что её это могло взволновать, но всё же Маринетт удивляла здешняя атмосфера. — Мисс Мари Дюпэн, подготовка к встрече завершена, — позвала её пухлая женщина хриплым голосом. Темно-зелёная форма службы безопасности казалась слишком тесной, пуговицы почти спрыгивали с груди. На секунду Маринетт поджала губы, почему-то это показалось ей интересным. Но, быстро собравшись, она резво поднялась, схватив свою дорожную сумку и полосатый зонтик, оставленные на полу. Очевидно, сейчас её будет сопровождать ещё один сотрудник, который проведет Маринетт через проход, предназначенный исключительно для уполномоченного персонала. Чтобы добраться до места назначения, нужно было использовать лестницу. Похоже, тот, кого должна встретить Маринетт, жил под землей. Сама она не стала спрашивать, почему этот человек, ради которого её вызвали, находится там. Даже так её сопровождающий охотно поспешил завязать разговор самостоятельно: — Прошу прощения, мисс, за возможные неудобства. Внизу… полно преступников с действительно серьезными нарушениями и психотическими расстройствами. Так что, чтобы сократить количество путей побега даже в маловероятном случае побега из тюрьмы, здесь только лестница. Это боль для сотрудников, но оберегает нас в это же время от возможных инцидентов. Было ли это из-за недостатка упражнений или из-за лишнего веса, но сопровождающий Маринетт спускался по лестнице с большим трудом. Пока он вспотел и хрипел, сама девушка неоднократно смотрела на него с беспокойством, и когда казалось, что он поскользнется, Маринетт протянула к нему руку. Со скоростью, недоступной человеческим глазам, она схватила потного мужчину за воротник, удерживая того в воздухе. Затем Маринетт медленно поставила сопровождающего в положение, при котором тот бы никуда не свалился. — Мои извинения. Простите меня за грубое обращение. — Н-ничего, это вам спасибо, — покраснев ещё больше, пролебезил мужчина. Маринетт сухо кивнула. — Давайте двигаться дальше медленно. Было бы ужасно, если бы вы снова поскользнулись. — Ох, спасибо! Я не привык к этим дорожкам, — чуть поморщившись, он почесал затылок. Чтобы спуститься по всей лестнице, потребовалось довольно много времени. Когда они, наконец, добрались до её конца, двое оказались в ещё одном коридоре. В нем было достаточно места для одновременного проезда двух конных экипажей. Стены были заполнены дверьми комнат с маленькими окнами, из которых можно было выглядывать. — Поразительно, не правда ли? Разве это не больше напоминает вам психиатрическую больницу? Здесь есть несколько парней, не испытывающих никакого чувства вины. В нормальных обстоятельствах можно было бы подумать, что они обычные люди. Даже я подумал об этом, когда впервые приехал сюда. Что ж, когда они говорят, вы можете мало-помалу сказать, что они сумасшедшие, но внешне они ничем не отличаются от обычных людей. Увы, как бы не звучали слова сопровождающего молодого мужчины, Маринетт пока что более интересовали картины на стенах. Прошло несколько долгих предложений, прежде чем сами они остановились у какой-то дальней двери. — Это камера, в которой находится ваш клиент. Номер, в котором этот король преступности остановился в нашем «отеле». По обе стороны от двери стояли два охранника, не пряча ружья. — С этого момента вы можете держать при себе только разрешенные предметы. Есть вероятность, что он мог бы что-то украсть и попытаться использовать это как оружие. Конечно, мы бы его сдерживали, но мы должны сразу не дать ему хоть какого-то выхода. Маринетт снова лишь кивнула, словно её утомляла данная беседа, она тихо сказала: — Всё? — Да, всё. Когда охранники сказали об этом, Маринетт также на мгновение задумалась, прежде чем ответить «хорошо» и передать свой багаж. Её зонт был ее товарищем по путешествию вместе с изношенной сумкой-тележкой. Охрана, принимавшая их, немного пошатнулась от веса сумки. Девушка же тем временем сняла свои коричневые ботинки и очистила их стельки, вытаскивая из них ножи. Охранники переглянулись, тихонько закашлявшись. Далее Маринетт сняла свою синюю куртку и перевернула её, вытащила пистолет из рукава с буфами. Затем немного закатала юбку. Вокруг неё был туго затянут пояс с подвязками с запасными патронами, и, протянув руку ещё дальше, нужно было вытащить кобуру с баллистическим ножом. Наконец, Маринетт подняла руки к своим сложным и старательно заплетенным волосам. Эта коса свернулась в пучок и оканчивалась на темно-красной ленте, которая её украшала, и из этого места она быстро вытащила один тонкий, похожий на иглу золотой предмет. Потом два, потом три. — Для чего… вы это используете? — спросил озадаченный сопровождающий, уже не скрывая своего испуга. Маринетт подняла голову и безразлично произнесла: — Это скрытые устройства, используемые для прокалывания сонной артерии. Все присутствующие, за исключением самой девушки, втянули воздух.  — Оружия больше нет? — один из охранников пришёл в себя первым. На вопрос о подтверждении Маринетт снова задумалась, прежде чем кивнуть. — Нет. Единственное, что осталось, это я. Увы, никто из присутствующих не понял, что сама Маринетт и была живым оружием. Спустя несколько перекашливаний, замок был снят, и прочная дверь с глухим звуком открылась. Внутри было значительно просторнее, чем можно было представить снаружи. В такой большой комнате выделялась скудная мебель — кровать только с матрасом и ножками, раковина без зеркала, Мебель и обои были полностью белыми. Это было почти как интерьер кукольного домика. Подобно храму или святыне, странная обитель была пуста и одинока. — Привет, Мари Дюпэн. На один из стульев сел мужчина. Железные наручники ограничивали его шею, запястья и щиколотки. Его характерный голос был переполнен галантностью джентльмена. Его светло-алые волосы были аккуратно зачесаны, восковая кожа, возможно, не имела контакта с солнечным светом. Его бледность была еще более выдающейся, учитывая, что он был одет в бело-чёрный комбинезон, а родинка под одним из его глаз была его самой замечательной чертой. В его доброй улыбке не было ни малейшего намека на злобу, до такой степени, что нельзя было поверить, что он был самым надежно охраняемым узником этой тюрьмы. — Рада познакомиться с вами. Я мчусь туда, куда пожелают мои клиенты. Я из службы автозапоминающих кукол. Когда Маринетт элегантно поклонилась, мужчина кивнул на освободившееся кресло. Когда он жестикулировал, наручники издавали тревожный звук. — Ну, присядь. Протезы девушки заскрипели, когда она положила руки на стул. — Вы знаете обо мне? — Я знаю только то, что читала в документах компании, которая меня их отправляла. — Хм, хорошо… Перечислите написанное там? Она немедленно ответила: — Во-первых, вас разыскивали как военного преступника первой степени в предыдущей Великой войне. После вашего дезертирства вы неоднократно совершали нападения, убийства путём поджогов, и через некоторое время, появившись в новостях, вы зарекомендовали себя как лидер религиозного культа. Вы также являетесь виновником смерти приверженцев этого культа. Приблизительно четыреста верующих отправились на тот свет в результате массового самоубийства по вашему приказу. Вы также искалечили тела этих людей и построили башню из их конечностей. Это среди прочего. Кажется, вы называли это искусством, сэр. Натаниэль улыбнулся. А затем тихонько похлопал. — Тогда, вы хорошо меня изучили. Я счастлив, Мари. Вам не обязательно называть меня «Мастер», просто назовите меня по имени. Оно, вероятно, вам также хорошо известно, — сказал он так беззаботно, что можно было подумать, что список обвинений против него был ненастоящим. И всё же странные намеки на безумие постоянно появлялись здесь и там, когда он это делал. В конце концов, ему нравилось слушать, как кто-то говорит о его бесчисленных грехах. Маринетт без колебаний повиновалась ему. — Сэр Натаниэль Куртцберг, — имя, произнесенное шёпотом, бесстрастно сорвалось с её губ. –Тогда, сэр Натаниэль, это немного грубо с моей стороны, так как мы почти не встречались, но я хотела бы начать работать как можно скорее. Для кого вы желаете написать письмо? — Уже? Давайте обсудим подробнее, — молодой с виду мужчина явно забавлялся. Хотя это не имело никакого значения для самой Маринетт. — Время, которое мне было разрешено, ограничено, — лишь напомнила она. Натаниэль вздохнул. Девушка не играла в игры, в которых нуждался он сам. — Я… хочу, чтобы ты написала письмо, но это всего лишь одно предложение, так что скоро всё закончится. И тогда Маринетт тебе придётся уйти? Так что давай болтаем до последней минуты. — Время, указанное начальством, составляет тринадцать минут, — непреклонно подчеркнула девушка. Его брови приподнялись в скупом удивлении. — Они были довольно скупы. Это потому, что ты дорогая? Я имею в виду твои услуги. Ты сделаешь всё, что тебе скажут, после того, как твой гонорар будет уплачен. Он явно намекал на двойной подтекст. Но зачем? Маринетт нахмурилась, слегка расправив плечи. Словно стряхивая с себя липкое ощущение. Это как грязь под ногтями, от которой захотелось избавиться, но под рукой не было необходимых инструментов. — Я не предлагаю сексуальных услуг. Я кукла с автоматическими воспоминаниями — человек, который пишет письма, — лишь напомнила она. Натаниэль улыбнулся. — Прости. Я лишь имел в виду, что ты продаешь себя. Ты… правда… не меняешься. Раньше, когда я видел тебя на поле боя, ты выглядела как холодная фарфоровая кукла. Это было моё первое впечатление о тебе. Она не хотела, но дёрнулась при этих словах. Небольшое изменение произошло в лице «куклы из холодного фарфора». — Ах, это выражение, — Натаниэль заинтересованно придвинулся к углу стола. — Ты меня действительно не помнишь. Я тоже бывший солдат. Несмотря на то, что мы никогда не разговаривали, мы были частью одной и той же стратегии. Тебя часто отбирали в спецназ, верно? Ты всегда была рядом с начальником. В то время даже парни из моего корпуса безостановочно комментировали, какой ты милый человек. А был ещё один, который намеревался напасть на тебя вечером. Но, почему-то, он не вернулся до того, как началась реализация стратегии… Хм, неужели ты что-то с ним сделала? Маринетт не ответила Натаниэлю, который продолжал болтать, распаляясь всё больше и больше. Словно желая что-то сказать, она застыла с разинутым ртом. — Или, может быть, тот старший офицер позаботился о нём? Означает ли это, что вы были с ним близки? Мне действительно любопытно… а-а-а, не надо корчить такое лицо, это страшно. Женщины становятся сильнее, когда злятся, и это заставляет меня нервничать. Но, Маринетт, я сейчас твой Хозяин, так что ты не можешь меня укусить. Маринетт попыталась придать лицу более спокойного выражения. Убить этого человека было бы неправильно. Поэтому она лишь сказала: — Так вы знаете о моём прошлом. Вернее, думаете, что знаете. Забавно. Когда он, наконец, заслужил подобие на раздражение с её стороны, он покачал головой влево и вправо, как ребенок. — Да, я знаю, что ты была девушкой-солдатом, которую завербовали из-за твоей силы. Я много исследовал. Однако эту информацию я получил до того, как меня привезли сюда. Маринетт, тебя когда-нибудь арестовывали? Нет? В конце концов, с тобой обращаются как с героем… Быть бывшим солдатом страны-победительницы — это конечно хорошо. Она успевала только выдохнуть и вдохнуть. Перерывы между летящими, словно струи воды, словами казались совершенно ничтожными. Он вообще дышал? — Заключенные могут купаться только раз в три дня. Ужасно, правда? Еда тоже неприятная на вкус; это худшее. Поскольку меня не привлекают к принудительному труду, у меня нет другого выбора, кроме как предаваться мечтам весь день. И в конечном итоге я много думаю о тебе, поэтому мне интересно, не любовь ли это. Туманный взгляд Натаниэля скользнул по светлому девичьему лицу. — Разве вы не наняли меня, чтобы я написала письмо?» — спросила Маринетт, проворно игнорируя пытливый взгляд. — Я попрошу тебя написать письмо. Я же тебе сказал, да? Но позже, — при этом он перестал улыбаться. — Мне уготована печальная участь. Я же военный преступник. Военный преступник. Моя страна проиграла последнюю Великую войну и те, которые выиграли — другими словами, союзные нации, возглавляемые вашей страной, постановили, что я «массовый убийца, убивший слишком много людей». Когда пришло время вернуться в величественные руки моей Родины, которые славили меня за мою силу… наш заказ был отложен, и я стал живой жертвой. Это странно. Это действительно странно. Это меня бесит. Я убил много людей, потому что моя страна сказала мне. А теперь мне говорят: «Эти действия были развратными»? Я не могу простить этого заявления. Я просто проглотил наживку, как мне сказали. Маринетт не сделала ни единого видимого движения. — Почему люди… не слушают, что я говорю, как будто они трупы? Маринетт апатично смотрела на него своими голубыми шарами, с выражением безжизненной куклы. — Эй, эй, Маринетт, — Натаниэль скривился, словно не хотел говорить то, что говорил. — У меня было много причин для убийства каждого из тех, кто пал от моей руки, но есть ли у тебя время послушать каждую из них? Последователи умерли, сказав, что будут использовать свои жизни, чтобы дать мне силы. Они хотели скорее стать частью меня, чем погибнуть; что-то вроде того. Меня тронула их страсть, и я сказал: «Тогда докажите это». Что в этом плохого? Кроме того, это мое право играть с трупами тех, кто стал частью меня, не так ли? Под кожей странно зудело. Она его не понимала, но он отчаянно желал обратного. Зачем? — Как я тебе завидую, Маринетт. Ты свободна независимо от времени. С тобой не обращаются как с грязью и не клеймят позором, как меня, верно? Маринетт сунула руку в пиджак и медленно вынула платок. Она была из тех женщин, в одежде которых что-то спрятано, несмотря ни на что. Протянув руку Натаниэлю, она дала ему платок. Он так сильно сжимал руки, что ногти впивались в кожу. — Похоже, время почти истекло. Кому вы напишите письмо? — Маринетт начала постукивать металлическими пальцами по столику. Возможно, она хотела бы что-то спросить, сказать… но в этом не было смысла. Это не пробудило энтузиазма Натаниэля. Он просто с обиженным взглядом наблюдал за Маринетт, держащей ручку и бумагу. — Эй, могу я коснуться плеча твоей свободной руки? — Я не могу согласиться с этой просьбой. Она закрыла глаза, а затем резко их распахнула, переводя взгляд на свои пальцы, сжимающие ручку. — Сэр Натаниэль, я спрашиваю вас еще раз. Какое письмо будем писать? — Прости-прости. Кажется, я снова проигнорировал твой вопрос… — Да. Кто адресат письма и каково будет его содержание? — Я не хочу, чтобы кто-то ещё слышал, кто адресат, поэтому я прошепчу это. Я отправляю это… только одному человеку. Кому-то, кого я серьёзно хочу убить, но не смогу, — он указал на потолок. — Богу. Узнав об этом, Маринетт не сказала, что письма не могут быть доставлены в такое место. Она посмотрела в том направлении, куда указывал Натаниэль, и моргнула, как будто оно было слишком ярким. Когда она это сделала, молодой мужчина подошёл к ней, прижав лицо к её уху. Только Маринетт слышала слова, которые он выдохнул. Прошептав ей то, что так хотел, он поцеловал её в висок. — Это прощание. Пока, Маринетт Дюпэн. Как будто время было точно измерено, зазвонил зуммер, ознаменовавший окончание периода посещения. Она вышла из комнаты с запечатанным письмом в руках. Вежливо склонив голову перед сотрудниками, Маринетт подтвердила, что всё в порядке. Лишь когда она снова оказалась на улице, почувствовала что-то вроде неловкости и даже тревоги. Возможно, из-за того, что шёл снег, а следов, которые Маринетт оставила на земле, больше не было видно, и вместо них лежала новая, чисто-белая тропа. Снег действительно всё скрывал. Запахи, звуки и все по-своему. Но не воспоминания. Она снова предалась мыслям того дня. Майор и снег. Два белых, чистых листа на её памяти. Собираясь сесть в экипаж, подготовленный начальником тюрьмы, Маринетт почувствовала тоску. Так остро, так приторно, что её лицо скривилось против собственной воли. Сопровождающий, что всё это время стоял рядом и ожидал отбытия этой необычной леди, нерешительно заговорил: — Знаете, Маринетт. Я всё выслушал. Пока вы были там, я наблюдал за вашим разговором из отдельной комнаты. Это была моя другая сегодняшняя обязанность. Вы не можете и не должны доставлять такие вещи… Богу. Просто выбросьте письмо этого негодяя. — Нет, — она покачала головой. — Он тот, с кем я тоже когда-нибудь встречусь. То, как Маринетт крепко сжимала ручку сумки, куда было положено письмо, каким-то образом повлияло на чувства самого временного спутника девушки. Она запрыгнула в карету и закрыла дверь. А безликий работник тюрьмы так и продолжал стоять, словно статуя. Он не покинул место даже после того, как экипаж скрылся из виду. Словно в этот момент сердце, которое не знало, что сказать, было бы похоронено в снегу белым цветом. Странная Маринетт Дюпэн, он никогда её не знал. И не узнает. Внутри кареты Маринетт тем временем вытерла снег, упавший ей на голову. Он таял от прикосновения её руки. — Майор… — это было тихо. Сдавлено и почти резало где-то в горле. «Я хочу тебя увидеть. Где ты сейчас?» — она не шептала такие вещи. Она о них думала. «Пожалуйста, дай мне знать». Это было то, чего она хотела больше всего на свете. Через какое-то время Маринетт перестала наблюдать пейзаж за окном и, глубоко задумавшись, закрыла глаза. У неё сложилось впечатление, что она слышит далекие ностальгические звуки поля битвы. И зачем-то она продолжала вспоминать диалог, произошедший несколько дней назад. Снег растаял в ночном море. Поверхность воды была даже темнее звездного неба, под которым спали люди. Открыв окна, дети видели нечто прекрасное. А затем, не желая терять эту нить сказки наяву, бежали навстречу подарку неба. Здесь, где посчастливилось быть самой Маринетт, снег выпадал всего несколько раз в год и никогда не накапливался. Однако в этот год была неожиданная встреча. Снег просто не прекращался. А скапливался, осыпался с крыш и продолжал заметать за собой все следы. Правительственный метеоролог объявил, что это явление является аномалией погоды, которая случается раз в столетие, и в южной части страны начались временные беспорядки. Люди бесконечно поскальзывались и шлёпались на холодную землю, выходя на улицу, а дороги для экипажей и машин исчезли под пушистым покрывалом. Те, у кого не было запасов дома, наводнили продуктовые магазины и рестораны, из которых доносились крики восторга от желанного тепла. Как только логистика прекратилась, по городу никто не ходил. Всё было окутано тишиной, как будто снег поглотил все звуки. Именно поэтому на улице так выделялась тонкая фигура Ниноэля Лейфа, медленно бредущего по заснеженной тропе. Для кого-то вроде него, одного из бывших майоров армии страны-победителя, который сражался с северными странами, снежные пейзажи накладывались на поля сражений. Воспоминаниями, ранами, шрамами. Он продолжал бесшумно шагать по пустынной дороге, толкая снег в своих зимних ботинках. Перед ним, хотя и смутно, он мог видеть поместье Дюпэн, которое находилось далеко от самого города. Его дыхание вскоре рассеялось, как дым в темноте. Когда он наконец прибыл, сначала его встретил дворецкий в резиденции Дюпэн. Особняк нельзя было считать тёплым во всех уголках из-за его большой конструкции, но Нино, переживший тёмную снежную ночь, был достаточно благодарен просто за то, что оказался в комнате. — Наконец-то вы прибыли, мистер Лейф. Я думала, вы сегодня не придёте. Перед ним появилась статная женщина в ночной рубашке. — Простите, что зашел посреди ночи, долго добирался. Женщина лишь отмахнулась, разведя руки в стороны. — Не извиняйтесь. Это было моей ошибкой вызвать вас сразу после возвращения. Их беседа текла медленно и непринуждённо. Лишь спустя полчаса Нино опомнился, когда стучал в чужую дверь.  — Малышка Мари, что ты делаешь? — только и сказал он, стоя возле чужой комнаты.  — Позволяю вам войти, — в привычной манере сказала Маринетт, открывая двери пошире. Вокруг столика у самого окна в глаза сразу бросались груды беспорядочных писем. Не одно или два, а десятки листов бумаги, тихо сложенных, как трупы. Мертвые мысли просто существуют, как непрерывный снегопад. Такие поэтичные сравнения были ему несвойственны. Поэтому сам Нино занервничал. — Что ты делаешь, Мари? Она ответила ему не сразу. Возможно, у неё не было желания открыть рот. — Я… разбирала письма. — От кого? Впрочем, он знал ответ. Не хотел, но знал. — От себя. Это те, которые я писала и не отправляла. Письма я правда больше не отправляю. Просто понимаю, что ответа не будет. Поэтому просто пишу письма, когда мне больше нечего делать, вот и всё. В этом нет никакого смысла. Сейчас я раздумывала, стоит ли избавиться от них. Письма без назначения действительно были трупами. А Маринетт, их создательнице, не хватало блеска жизни в глазах. Возможно, она была более оживленной, когда проводила время на поле боя. Нино резко выдохнул. Он не просто так пришёл. Обязательства его настигли, время догнало. Глядя в пустые глаза девушки, ему хотелось уклониться от них. Избежать этого пронизывающего взгляда. Но он всё ещё держался. Маринетт разрезала неловкую тишину первой. Нино не просто так пришёл. — Майор… больше не вернётся ко мне, правда? Словно стекло разбивалось. Или её душа. У неё она точно была. — Нет, не вернётся. — Неужели я потеряла ценность, как солдат, потому что у меня больше нет рук? — Нет! — Я все еще могу сражаться. Я могу стать сильнее, — она встала и серьёзно взглянула на Нино. Он стушевался в очередной раз. — Наша битва закончилась, Маринетт. — Тогда, могу ли я быть полезна не как оружие? В чём причина? — Ты больше не инструмент. — Тогда, если мое существование само по себе беспокоит Майора, не могли бы вы сказать ему, чтобы он приказал мне исчезнуть? Я пойду куда угодно. Если я останусь такой, какой я есть, я буду бесполезна… Нино едва сдержался, чтобы по-детски не разрыдаться. Она ведь по-прежнему была предана ему. — Малышка Мари, мне очень жаль… Очень жаль. Я не хотел делать тебе больно. — Верните меня туда, где находится Майор. Пожалуйста. — Я не могу, ты это знаешь. Ты всё понимаешь, Маринетт. А ещё он фактически давился словами, которые уже не один месяц комом стояли в его горле. Ложными, подлыми словами, подсунутыми его лучшим другом заранее. Как же он его сейчас ненавидел! Нино сунул руку под рубашку и показал Маринетт серебряный предмет. Это было не обычное ожерелье, а удостоверение личности — столь необходимое средство для идентификации тех, кто ушел из жизни на полях сражений. Хотя солдаты унизительно шутили о том, что они похожи на жетоны, у них не было проблем с их ношением. Но совсем другое дело, когда кто-то несёт то, что ему не принадлежит. Это ведь значило одно — прощание солдата с товарищем. Обязанность проинформировать близких погибшего о кончине их члена семьи. Многие сохранили бирки своих умерших товарищей на память. Имя человека, за которым сама Маринетт искренне гналась, было вырезано на полированном удостоверении личности. — Адриан мёртв, Мари. В её голове что-то щёлкнуло. «Маринетт, любовь — это когда ты хочешь защитить кого-то больше всего на свете, — он мягко прошептал это, словно читая ей лекцию, будто она была совсем малышкой. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Вот почему, Маринетт, ты должна жить дальше и стать свободной. Уходи из армии и живи своей жизнью. Ты будешь в порядке, даже если меня уже не будет рядом. Маринетт, я люблю тебя. Пожалуйста, живи». И она впервые заплакала.