Сломленные нефриты: автозапоминающая кукла Мари

Ближе к вечеру их покупка одежды закончилась, и продавец проводил их. В этот момент они могли бы отправиться домой, могли бы просто сделать вид, что ничего не было. Могли бы. Но Адриан передумал, когда Маринетт остановилась, чтобы посмотреть на дорогу, освещенную фонарями. — Это выглядит так, как если бы звезды спустились на землю, — её голос был тихим, уносимым прохладными ветрами. Поскольку они уже были здесь, в чарующем свету мерцающих огоньков, Адриан решил осмотреть вечерний центр города. Сначала они пошли в киоски с напитками. Ликеры с алкоголем, собранные из различных тележек и тележек с жареным мясом и жареным картофелем, привлекали покупателей отовсюду своим восхитительным запахом.  Некоторые отдыхающие, которые, казалось, были уже подвыпившими, весело пели, оркестр играл им импровизированную мелодию. Люди собрались в непринуждённой и развлекательной атмосфере, поэтому танцоры воспользовались этим, чтобы заработать монеты. По мере того, как эти двое шли вперед, количество магазинов, торгующих едой, уменьшалось, уступая место ряду уличных торговцев, которые продавали драгоценные камни и этнические аксессуары.  В скором времени Адриан слышал от торговца, который наслаждался своим перерывом, что магазины меняются с дневного на ночное время, но они оба — он и его товарищ — не знали дневного ассортимента. Вскоре Адриан заметил: хотя количество людей здесь не сильно отличалось, в отличие от прежней оживленности в другом квартале, эта часть района была более спокойной. Казалось, что что-то особенно заинтересовало Маринетт, но, подойдя туда, её ноги на мгновение остановились. — Есть что-нибудь, что ты бы хотела купить, поэтому остановилась? — спросил Адриан. — Нет… — пусть она отрицала, но её глаза продолжали смотреть в том же направлении, что и раньше. Адриан схватил её за руку и силой заставил взглянуть поближе. Это был мимолётный порыв. Он и сам себя не понял. — Добро пожаловать! — добродушный пожилой лавочник вежливо поприветствовал их, как только заметил у края дорожки, ведущей прямо к нему. Стеклянные шкатулки с драгоценностями лежали рядами на чёрном бархатном ковре на полу. Адриан не мог сказать, подлинны ли они, но чувствовал, что качество их изготовления было более изысканным и элегантным, чем у других продавцов.  Маринетт внимательно осмотрела представленный товар, и Адриан вздрогнул, когда она посмотрела на него так, как будто собиралась застрелить его. — Т-ты чего? — он нахмурился. — Глаза майора. Они здесь, — она торопливо указала на драгоценный камень. Её тонкий белый палец протянулся вперёд, прямо к нефритовой брошке. Несомненно, он действительно напоминал загадочный цвет радужной оболочки глаз Адриана. Это был большой блестящий овал, расцветавший изнутри стеклянной шкатулки куда более роскошно, чем другие драгоценности. Именно он и привлёк внимание девушки, которой удалось заприметить нужную вещицу с ужасающего расстояния. — Как… ты это называешь? Пока Маринетт открыла рот и нахмурилась, как будто не могла выговорить слово, продавец предложил помощь: «Полуночный нефрит». — Я не об этом, — Адриан продолжал хмуриться. — Почему ты назвала это моими глазами? — Когда увидела его, я подумала, какое слово могло бы подойти камню, — девушка задумалась. Но я вижу здесь только ваши глаза, майор. — Так вот что это было, — он вздрогнул, сжав кулаки.  Владелец магазина смеялся над ней.  — Простые слова тоже могут быть красивыми, юная леди, — мужчина улыбнулся. С точки зрения продавца, очевидной реакцией был смех. Он был торговцем ювелирными изделиями. Несомненно, объяснять названия камней, их происхождение и пользу стало неотъемлемой частью его распорядка.  Маринетт тем временем странно ощутила себя, когда впервые произнесла только что выученный термин. Её губы задрожали. — Он красивый… Прекрасный? Слово прекрасный она использовала впервые, услышав от торговца описание нефрита. — Вы раньше не слышали слова «прекрасный»? — Да, я знала только определение «красивый»… Ей, кажется, было даже неловко. — Ах, какая ситуация. Адриан стоял между ними, ошеломленный. Его тело стало невыносимо горячим. Ощущение было похоже на ужасную ошибку: холодный пот, учащённое сердцебиение и неловкость обжигали его внутренности. Он был тем, кто научил её говорить. За четыре года, что они прожили вместе, он научил её тому, что необходимо для повседневных разговоров. Это включало военный жаргон. «Тем не менее, я…». Он не научил её такому простому слову. Когда она до определенной степени научилась говорить, он мог подумать, что Маринетт логически знает другие слова. Он измерил её линейно, по собственному желанию, хотя раньше она была маленькой девочкой, которая не могла сказать ничего, кроме «майор». Она не искала слова, кроме слова «убей». Приняв её и став ее опекуном, он привёл её только на поля битвы. Это был их первый день похода по магазинам в такой манере. И это было первое выученное слово, которое не он «дал» ей. Это было странно ощущать. Он вообще не обучал её словам должным образом. Это было крайне обескураживающе. «Подумать только, я никогда не говорил «прекрасная», хотя могу сказать »убей»… хотя это слово действительно подходит ей…». Пока Адриан глубоко сожалел, копаясь в собственных мыслях, болтовня продолжалась. — Ох, моя леди, вы умете писать? — Только своё имя. — Значит, тот, кто тебя родил, некомпетентен, — пожурил старик, сочувственно глядя на чудесное дитя. — Даже я могу писать. — Уметь писать — это хорошо? — Да, это замечательно, очень полезно в жизни, молодая мисс. Если вы живете далеко от родного города, вам стоит хотя бы немного написать, чему-то научиться. — Это так? — Маринетт посмотрела на Адриана. Он поспешно швырнул бумажник в стеклянный ящик, чтобы прервать их обмен любезными словами. — Подождите, вы не должны этого делать, я… — Маринетт озадаченно посмотрела на брошь. — Я покупаю, — твёрдо, не желая возражений. На самом деле он не хотел ей сейчас приказывать. Однако он не думал, что она послушно выслушает его, если он скажет иначе. Маринетт снова посмотрела на стеклянные шкатулки и, как и ожидалось, снова указала на нефритовую брошь.  — Приходите снова в любое время, — лавочник улыбнулся Маринетт и помахал рукой.  Это была дорогая брошь, поэтому было очевидно, что как владелец магазина он будет максимально доволен. Взяв брошь, Адриан снова потянул Маринетт за руку и покинул надоедавшее ему место.  Улицы были заполнены людьми, пришедшими насладиться вечерним городом. В толпе эти двое, которых обычно всегда спрашивали об их отношениях и личной жизни, куда бы они ни пошли, были лишь частью скопления. Их не трогали, на них не смотрели. Им не досаждали вопросами. Это так удивляло и радовало одновременно. Поскольку Маринетт не привыкла к множественному скоплению гражданских людей, её глаза метались во все стороны, а ноги то и дело предательски подкашивались. В процессе ходьбы и разглядывания витрин их руки разомкнулись, отпуская друг друга, и оба разделились.  Именно тогда Адриан наконец повернулся, чтобы взглянуть на неё. Тёмные волосы Маринетт медленно развевались под каждым дуновением вечернего ветерка. Она стояла довольно далеко от него, медленно уносимая толпой. — Майор Адриан… Он слышал её зов среди шума. Независимо от того, сколько людей было там, или от того, что он не мог её видеть, он не мог пропустить этот голос.  Всегда, с тех пор, как она в первый раз произнесла «майор», её тембр, подобный перезвону ветра, запечатлелся в его ушах. Он поспешил отойти на несколько шагов от того пути, по которому они пришли. — Маринетт! А она спокойно смотрела на взволнованного Адриана, тяжело дыша. Казалось, потеря друг друга не заставила её ни капли нервничать. Но он ошибался. Голубые омуты мерцали также встревоженно, как у него самого. Это было не так выразительно, но… это было. Это было и вынуждало Адриана едва ли не поперхнуться от осознания происходящего. — Что мне с ней делать, раз вы её купили? — Маринетт ткнула себе на вторую руку, указывая на брошь. — Нужно пристегнуть её к одежде. — Я так её потеряю… Адриан вздохнул.  — В бою — да. Но ты можешь просто носить её в выходные дни. Хотя, раз у тебя глаза голубые, может, лучше было бы купить что-нибудь тоже синее. При последнем предложении Маринетт покачала головой.  — Нет, эта брошь была там самая прекрасная, — она сказала это резко, медленно вонзая иглу броши в свою одежду: — Она того же цвета, что и глаза Майора. Её утверждение было ясным. У Адриана на секунду перехватило дыхание от слов, сказанных необыкновенно странным, почти милым тоном. Раньше подобного он от неё не слышал. Никогда. «Почему… ты говоришь, что у меня красивые глаза… в такое время?» Несмотря на то, что она была девушкой, которая вела себя так, как будто у неё нет сердца, она поклонялась мужчине, который её воспитал, не обучая её выражать эмоции. Или же, это не было поклонением? «У меня… нет права… слышать такие вещи». Не имея ни малейшего представления о том, о чем думал Адриан в данный момент, Маринетт продолжила говорить: — Я всегда думала, что ваши глаза прекрасны. Но я не знала этого слова, поэтому я никогда его не произносила, — она продолжала неловко перебирать пальцами, пытаясь защелкнуть брошь на ткани своей блузы. — В то же время глаза майора с того момента, как мы встретились, были прекрасными. Жаль, что не могла сказать это ранее. Зрение Адриана затуманилось при этих прошёптанных словах. Их тоже унёс ветер, причём довольно быстро и ловко. Это было всего на мгновение.  Вскоре его глаза снова смогли ясно охватить мир, когда он оттолкнул всё, что горело внутри него. «Сотри свои чувства. Ты жалок, Адриан, Ты не можешь позволить, чтобы кто-то увидел тебя с таким лицом». Подавление своих чувств и желаний приносило свои плоды. В частности, этого требовала работа быть солдатом. Наконец, совладав эмоциями, он резко выдохнул. — Позволь мне, — Адриан ловко перехватил девичью руку, вытаскивая из неё брошь. Он приколол её быстро, словно боялся, что тронет девушку вновь. Маринетт резко перевела взгляд на брошь. — Большое спасибо, майор Адриан, — она прикоснулась к камню рукой. Её голос ослабевал, но даже так он услышал снова: — Адриан… Что-то щелкнуло. Она никогда не звала его по имени. Тысячи людей звали, а она — нет. Как бы ни говорили другие — это было нормальным, но теперь… он чувствовал себя неуютно, и в груди казалось, что-то горит, кипятится со всей силы. «Я не могу… ничего сказать. Я не имею на это права». Он размышлял о том, какое облегчение было бы его сердцу, если бы он искренне выразил свои мысли словами.  Вина, сожаление, горечь, разочарование, гнев, печаль.  Суп из чувств, смешанный в его голове, вот-вот разольется.

***

Через несколько дней поле битвы внезапно изменилось. Континентальная война, начавшаяся с денежного конфликта между Севером и Югом, и религиозные конфликты между Западом и Востоком, вспыхнувшие в тот же период, были взаимосвязаны и ещё больше осложнили ситуацию. Адриан и Особые наступательные силы армии его отряда обычно отправлялись не на крупные, определенные поля сражений, а на более мелкие в разных местах.  Обширное поле битвы, разделяемое линиями обороны северного вторжения и южного сдерживания, было названо Интенсивом. И центр сражений разместился как раз в довольно ожидаемом месте — это был каменный город и крупнейший центр снабжения на юго-западе страны.  В три часа ночи военные получили сообщение о том, что оборонительные рубежи Интенсива были разрушены. Упомянутые линии обороны, которые были заполнены военными лагерями, были быстро уничтожены атаками Севера, переходя в постоянное состояние бездействия. Приказ о созыве отряда был доставлен Адриану и его подразделению довольно быстро. Прибыл посыльный, чтобы официально объявить, что каждый собравшийся солдат должен принять участие в решающей битве, в которой соберутся все армии. Воссоединения Ниноэля Лейфа и Адриана Агреста не заставило долго ждать, в конечном счёте, это было предначертано — снова встретиться здесь, на поле битвы. — О, ты всё ещё жив, — Нино добродушно улыбнулся, чуть растягивая слова. Адриан сделал шаг вперёд, крепко похлопав товарища по плечу. Обернувшись, смуглолицый мужчина широко улыбнулся.  — Мог бы проявить больше участия, — подметил Адриан, откидывая голову немного вверх. — Твоя забота такая трогательная, Ниноэль. — Ах ты… — он поперхнулся, ведь часть солдат заинтересованно прислушалась к их разговору. — Не называй меня так. — Не провоцируй, тогда не буду, — Адриан усмехнулся. Обмен «любезностями» вместо приветствия был чем-то большим, чем простой колкостью в адрес старого друга. Хотелось как-то сгладить атмосферу этих дней. Адриан почувствовал горечь на кончике языка. Условия здесь, вероятно, были тяжелыми для Нино, поскольку здесь умирали его товарищи, которым он доверял свою жизнь и которых терял почти каждый день. Ранее Нино служил в этом подразделении, поэтому теперь было неловко даже смотреть на оставшихся знакомых здесь. Адриан сразу это понял. Ему самому было тяжело, просто… он почему-то не чувствовал себя таким одиноким, как раньше. В тот момент, когда он увидел проходящую мимо Маринетт, его взгляд наконец-то смягчился. — О, это та девочка? — Нино заметно оживился. Это был второй раз, когда он видел её. — Для тебя её зовут Мари. — А для тебя? — Нино сразу всё понял. Он был слишком хорош в общении с людьми. И такая мелочь — слегка суховатый тон товарища — не проскользнули мимо него бесследно. — Это уже не твоё дело. — Хм… У неё красивое имя. Малышка Мари, да? На голос обернулась и сама Маринетт. Она отсалютовала ему, держа в руке чашку с ещё горячим супом. Даже в темноте её очаровательный взгляд на мгновение загипнотизировал Нино. Подчёркнутая пламенем лампы тонкая фигура выглядела всё так же хрупко.  Адриан откашлялся, возвращая друга к реальности. — Она стала красавицей… — Нино положил руку на плечо Адриана и сказал тихим голосом, когда оба повернулись спиной к Маринетт: — Это доставляет проблемы? Кажется, здесь много голодных солдат. Ну, ты понимаешь… Адриан сжал губы в тонкую полоску. Данная проблема, порой, не давала расслабиться даже ночью. Особенно ночью. Некоторые солдаты были слишком надоедливы, а потому всегда бегали марш-бросок вокруг базы по приказу Адриана в качестве наказания за излишнюю любознательность. — Тебе не о чём беспокоиться, — наконец тихо бросил Адриан, вспоминая варианты наказаний, которые применяет к молодым юнцам из-за действий по отношению к Маринетт. Ох, их было так много… — И даже с таким маленьким, хрупким телом, она всё ещё здесь. Эти слова пронзили сердце Адриана, подобно стреле. Было довольно болезненно слышать, как на его мысли указывает кто-то другой. Причем причиной всего был он сам. В конце концов, будучи её опекуном, он был прежде всего военным, который охотно заставлял её сражаться. «Я знаю это… лучше, чем кто-либо» Неважно, насколько она ошеломляющая или насколько она, казалось, переполнена другими талантами, — пока она была прикована цепью к солдату, подобному Адриану, она по-прежнему будет считаться лишь автоматизированной куклой-убийцей. Нино в очередной раз удивил. Понял настрой товарища по мимолётно брошенному взгляду вслед уходящей Маринетт. — Знаешь, я… думаю о том, чтобы бросить армию и открыть свой бизнес, когда эта война закончится. Когда это произойдет, хм, будет интересно. Интересно, пригласить ли мне к себе малышку Мари? — он вынул сигарету из раскрошенной коробки. Поскольку в коробке была только одна сигарета, её тут же схватил Адриан. Он не был настолько глуп, чтобы не принять предложение своего друга в ночь перед решающей битвой после бесчисленных недель воздержания от курения.  Приблизившись друг к другу, они двое делили огонь. И их последнюю совместную сигарету. — Когда солдат говорит что-то подобное прямо перед последним полем битвы, это обычно означает что-то плохое, — мрачно сказал Адриан, выдыхая дым. — О, нет мой друг. Нет, я не умру! Абсолютно. На самом деле я уже некоторое время думал о покупке существующей компании, мой план прост и хорош одновременно. — И где ты возьмёшь на это деньги?  — Из пари в некой игорной организации, в которой мы ставим всё своё состояние на то, кто выиграет эту битву. Адриан поперхнулся, едва не выплюнув собственные лёгкие. Нино в буквальном смысле ставил не только свою жизнь на кон. Но и всё состояние, вообще всё. — Почему ты такой глупый? — он закатил глаза. От рези из-за дыма начало жечь, поэтому он протёр лицо рукавом. — Зачем вообще вести такой эфемерный образ жизни…? Нино вздохнул. Было не так плохо высказаться. — Родиться в семье трудяг, где мужчины преимущественно становятся военнослужащими… Довольно скучно, знаешь ли. Предопределённость судьбы, даже больше, чем уже есть в этом мире, так угнетает. Моя семья в нашей стране занимается обычным бизнесом. А я старший сын. Я пошел в армию, потому что унаследовал семейный бизнес от моего отца. Однако, если мы победим, мне не придется больше сражаться, чтобы доказать свою полезность. И я смогу быть свободным, я открою собственное агентство. Знаешь, я из тех парней, которые могут сделать всё. Лишь бы только не лениться. В этот момент Адриан искренне позавидовал Нино, который застенчиво рассказывал о своих грёзах и мечтах. Одно терзало его душу. У них может не быть завтра. В таких обстоятельствах его мысли не имели значения. Но желания Нино казались такими заразительными, такими правильными. «Мне нечего делать, и я не могу придумать другого места, куда бы я мог пойти». Он зашёл так далеко… Действуя так, как ожидалось от ребёнка, рождённого в благородной семье военного, семье проклятого древнего рода. В мыслях всплыл образ юной девушки с бездушным взглядом. Она как раз села на землю немного поодаль, глядя на костер. Поскольку она всегда была на стороне Адриана, никто не мог её окликнуть, но он чувствовал кожей, что взгляды солдат в лагере были сосредоточены на ней.  Она не подходила для такого места. Больше всего на свете. Мысли вихрем понеслись вдаль. «Предположим, она могла бы прожить остаток своей жизни в более красивой одежде, подобающей девушке-подростку, такой же, как она… Нет, это нормально, если они не будут красивыми. Даже если вещи будут дурацкими — не страшно, лишь бы они были её. Если бы она могла жить в месте, где могла бы действовать по собственному желанию, а не по моему приказу… Я чувствую, что она могла бы… получить от этого нечто более уникальное». И он задрожал. — Если твой бизнес будет безопасным, — тихо сказал Адриан, разорвав неловкую тишину, — Я оставлю её на твоё попечение. Это поразило Нино, от чего он даже вскочил. Слова звучали как прощание. Как обязательство. Как приказ. Верно, он уже всё решил. В эту самую чёртову секунду. Нино не ждал такого, меньше всего на свете он ожидал услышать согласие на шутку. Он предложил взять Мари с собой и Адриан согласился. Адриан закашлялся, когда его схватили за воротник пиджака и трясли взад и вперёд.  — Что ты задумал, чокнутый придурок? Признайся! Но изо рта вырывался только хрип. — Продолжим обсуждение позже, — Адриан прижал свои руки к Нино, резко отступая и отодвигаясь назад. — Увидимся позже. Не обращая внимания на уговоры друга, Адриан медленно убрёл прочь. Вернуться в полночь было уже привычным. В палатке уже ждала Маринетт. Они будут ночевать одни. Поскольку несколько войск были собраны вместе, жилья для всех не хватало, и Маринетт не могла иметь комнаты для себя. Вдобавок, если бы её назначили в другие большие палатки, возник бы риск того, что люди попытаются предпринять неправильные действия, а количество солдат уменьшится прямо перед битвой. Адриан бы лично об этом позаботился. Палатка, в которую оба были направлены, предназначалась для хранения багажа и имела ограниченное пространство для лежания. Если бы они повернулись во время сна, их тела обязательно соприкоснулись бы.  Соприкоснулись. Адриан понял, что он странно нервничал по этому поводу. Он ушёл домой с ней на руках, когда они впервые встретились. Когда-то она была вся в крови и не знала, как говорить, хотя он и был в ужасе, но все же обнял её. Всё это время она наблюдала за ним, будто это он был здесь самым загадочным человеком на свете. Он смотрел на неё теперь, наблюдал, как медленно девушка вдыхает и выдыхает, как распускает волосы. Как склоняет голову. И когда она резко обернулась, сам Адриан чуть ли не подскочил от неожиданности. — Майор… — голос был столь тихим и шепчущим, словно Маринетт намеревалась рассказать важный секрет. — Что такое? — спросил он в той же манере. — Что мне делать потом? — В каком смысле? — Завтра начинается последняя битва. И когда она закончится… Что будет потом? — Мы сможем жить своей жизнью. — Но тогда я не смогу выполнять приказы майора? Я… — она замешкалась, бегло обводя палатку туманным взглядом, — но я не могу двигаться, если не по приказу тех, кого признала сама. Вот почему я считаю, что было бы полезно остаться рядом с майором.  Лицо Адриана перекосило от этой машинной фразы.  — Ты… так сильно хочешь моих заказов? Она была привязана к нему, она по-прежнему не развивалась. Не любила, не понимала ничего. И это тоже было важно. Это подталкивало к более раннему разговору с Нино. Он ведь уже всё решил… Он был начальником, который ничего не говорил, кроме «убей». Такой был его путь. И он закончится. Уже завтра. «Почему… я снова чувствую себя таким несчастным…?». Вещи всегда были одинаковыми. Маринетт будет увещевать его, считая себя инструментом. Она сделает это даже без всякого желания.  Такова была её природа. Таков был её образ жизни. Такой уж она была. Ему было слишком трудно продолжать видеть её такой. «Почему, почему я должен чувствовать это? Я не хочу. Не хочу…». Его мысли в какой-то момент перешли в неловкое бормотание, которое нельзя было услышать, несмотря на то, как близко они находились друг к другу. Адриан болезненно выплевывал слова с выражением откровенности, которой он никогда раньше не показывал Маринетт. Наконец, его более чёткие слова достигли её сознания: — После этой битвы тебе больше не нужно подчиняться моим приказам. Я планирую отпустить тебя. Ты будешь делать то, что тебе нравится, то, что тебя заинтересует. Тебе не придётся кому-то подчиняться, Маринетт. Действуй по собственному желанию. И ты сможешь жить в любом месте, городе и стране.  Ему захотелось спросить, почему она пошла на поле битвы. Почему выглядела такой хрупкой, но оставалась нечеловечески сильной? Почему она доверилась другим людям и стала их инструментом? «Почему она… выбрала меня?». — Это… приказ? — Маринетт подняла стеклянные глаза, почти что взвыла. — Это приказ майора? — Это просьба. Больше никаких приказов. — Но… — Никогда. Его разочарование из-за того, что всё идет не так, как он хотел, закипело в его голове и вырвалось наружу. — Ты всё ещё не понимаешь? Всё ещё не понимаешь, что ты человек? Что у тебя должны быть свои чувства? И ты правда веришь, что я вижу в тебе только инструмент? Если бы это было так, я бы не держал тебя на руках и не следил за тем, чтобы с тобой никто не связывался, пока ты росла! Несмотря ни на что, ты всё так же не понимаешь, как я чувствую себя, что чувствую к тебе. Даже когда я злюсь, даже когда всё отвратительно тяжело, я…. А затем он увидел отражение своего жалкого лица в глазах Маринетт. Эти голубые глаза всегда смотрели на Адриана с невнятной тоской. Однако то же самое было и с его зелёными. Прежде чем он это осознал, он устремил на нее свой взгляд вновь. — Майор Адриан… Адриан! С того момента, как её розовые губы произнесли первое слово, Адриан сделал всё, что мог, чтобы защитить её. Он был простым молодым человеком, когда они впервые встретились, и ничего не знал о воспитании человека. — После всего пережитого… После всего ты обычно смотришь на меня так, будто говоришь: у меня нет чувств. Однако, в этот раз всё иначе, Маринетт. Это не так, правда? Не похоже, что у тебя их нет. Не так ли? Если у тебя нет чувств, тогда что это за лицо? Что за выражение теперь? У тебя есть чувства, эти проклятые эмоции, которыми люди обычно душатся. У тебя… такое же сердце, как у меня, верно?! Его крики, вероятно, можно было услышать из ближайших палаток. Подумав на секунду о собеседнике, он почувствовал, как его грудь сжалась. Он не имел права так надменно читать ей лекции. — Я не понимаю, что говорить о чувствах, — бросила Маринетт дрожащим голосом. — Ты боишься меня? — Нет. — Тогда… тебе не понравилось, что я впервые накричал на тебя? — хватался, что утопающий за соломинку. — Я не знаю, не знаю… — Тебе не нравится, когда тебе говорят вещи, которых ты не понимаешь, не так ли? — Я не знаю, — а глаза забегали, руки онемели. Она ведь показала себя. — Это ложь. Ты лжёшь. Ей не хватало чего-то важного как личности. Даже если у неё были чувства, она не могла их воспринимать. Она была так воспитана. «Кто… виноват в этом?» Адриан прикрыл веки рукой и закрыл глаза. Таким образом, он больше не мог видеть её лицо. Он мог слышать только звук её дыхания. Он не мог видеть её. Не хотел. Это уже убивало его. — Я не знаю, что я чувствую, майор. И если вспоминать что-то значимое, я вспомню из водоворота воспоминаний одно. Тот день, когда майор меня обнял. Человек впервые делал это для меня. Этого никогда со мной не было. Никто так не поступал. Вы делали это не для того, чтобы убить, а чтобы защитить. Поэтому я хочу быть благодарной. Слушать ваши приказы. По вашему приказу, я… могу пойти куда угодно. После минуты молчания Адриан тихо прошептал: — Мне очень жаль, Маринетт. Он открыл глаза и протянул к ней руку, позволяя девушке лечь. А затем всё также до оскомины и скрипа зубов бережно протянул одеяло. — Я хочу, чтобы ты меня простила. Завтра решающая битва. Ожидания многих заключаются в ваших силах. Итак, ложись спать. Давай поговорим позже… о том, что мы будем делать после этого. Он использовал самый нежный тон, какой только мог. Какой только знала лишь она. — Я обязательно постараюсь быть полезной. Спокойной ночи, майор. — Спокойной ночи, — он резко отвернулся. На мгновение послышался неряшливый шелест, но вскоре Адриан мог услышать лишь тихое сопение. Он попытался уснуть так же, как она. Почти завидовал её черствости. Однако слёзы хлынули из закрытых глаз. «Как будто мои глаза горят. Да и сам я тоже горю. Когда это закончится?». Слёзы, которые так долго копились, наконец-то были свободные. А потому текли непрерывно. Он изо всех сил старался, чтобы его голос не разбудил её. Зажав рот ладонью, Адриан мелко задрожал. «Кто… виноват в этом?» Это всё, о чём он мог думать этой ночью.

***

Рано утром, когда солнце ещё не взошло, командиры подтвердили свои планы на собрании.  «Я действительно хочу, чтобы это была последняя битва», — подумал Адриан прежде, чем ступил за пределы лагеря. Вокруг каменного забора, окружавшего священные земли Интенсива, был оросительный канал. Это был водный путь, достаточно глубокий, чтобы вода доходила до талии взрослого.  По его ходу можно было заметить многочисленные каскадные пропасти, где можно было бы упасть под землю. Внутри дренажная система разделена на множество путей, и если некоторые из них вели в город, то должны быть и те, которые вели к собору. Подразделения начали своё проникновение, осторожно спускаясь по установленной лестнице.  Некоторые члены отряда с оптимизмом смотрели на решающую битву до такой степени, что начинали беззаботную болтовню, но как только Адриан взглянул на Маринетт, он пришел к выводу, что она не примет в беседе участия.  Выражение её лица, которое она делала всякий раз, когда собственная жизнь была на волоске от смерти, оставалось бесстрастным. Разве что, чуть более мрачнее обычного. Маринетт была чувствительна к опасным ситуациям. Как только они дошли к критической точке, она резко остановилась. — Майор, враг, вероятно, уже находится над нами. — Ты что-то слышала? — Не совсем. Предполагаю, если бы я была их командиром, то ждала противников именно в этом месте. Уничтожить рейдовый отряд здесь разумнее, когда он попытается вторгнуться. Если мы просто поднимемся по лестнице и выйдем отсюда, мы, вероятно, погибнем. Майор, я пойду сама, — заявила Маринетт, снимая боевой топор. — Ты не можешь, — резкий ответ последовал незамедлительно. — Мы не знаем, против кого сейчас выступаем. — Если они в большом количестве, для меня еще больше причин разгромить врагов, чтобы все могли подойти безопасно отсюда. Ваш приказ, майор? — Маринетт сжала рукоять так сильно, что пальцы побелели. Адриан почувствовал отвращение после слова «приказ». Не только Маринетт смотрела сейчас на него, — вообще все взгляды были сосредоточены на Адриане. Становилось ещё противнее. — Сигнальная ракета готова к использованию? — он выдохнул, будто сдавался. После непродолжительного планирования все выстроились в ряд у стен, в то время как Маринетт одна стояла под железной крышкой.  Перед тем, как под ногами разверзнулся Ад, она повернула голову и… улыбнулась ему. Так глупо и просто. А затем быстро поднялась по лестнице и исчезла на первом этаже. Вскоре послышались крики. По приказу Адриана все держали оружие наготове. Оставалось самое простое. Не умереть.

***

С обратной стороны откоса, находящегося за спиной врага, виднелся величественный собор. Ни одного уведомления оттуда еще не пришло. Собор, который был виден из окон здания, был защищен такой стальной стеной безопасности, что это было почти смехотворно. Вооруженные солдаты окружили цилиндрическую башню собора по периферии.  Чтобы взобраться на него, единственным вариантом были надземные ворота. Похоже, другой надежды не было.  Несмотря на то, что другие сидели на полу, Маринетт всё время стояла у окна. Адриан думал, что она наблюдает за врагом, но, похоже, она что-то спланировала. — Майор, посмотрите, пожалуйста, на это здание. Он выглянул наружу. Это было квадратное сооружение без каких-либо особенностей. — Крыша открытая, и расстояние до собора не слишком велико. Если это буду я, то смогу запрыгнуть на него отсюда, с разбега. Адриан поперхнулся. Ну сколько можно? Она доведёт его сегодня. Он считал, что это невозможно. Хотя промежуток между зданием и собором был определенно близок, не было бы точки опоры, даже если бы прыжок совершился ею. Падение было бы очевидно фатальным. — По бокам витражи. Если я сломаю их и прыгну внутрь, так будет проще. Конечно, пока я это сделаю, придется разбить стекло огнестрельным оружием. После перестрелки наша позиция скоро будет обнаружена.  — Даже если это сработает, значит, тебе придется сражаться в одиночку, пока мы не прибудем на подмогу. — Я верю, что майор благополучно вернет всех. Я не могу придумать другого способа. Для нашей победы абсолютно точно необходимо сдерживать другую сторону. — Ты готова умереть? — Нет, — зато честно. — Я готова победить. Это всё равно, что сказать, что она этого не боится. Просто не признаёт смерти для себя. — Я не могу согласиться. — Значит, вы собираетесь ждать здесь, пока не придет отряд подавления? — Ты… единственный человек… которым я не хочу жертвовать, — это было сроду признания. Маринетт подняла голову, впиваясь взглядом в бледное лицо: — Пожалуйста, командуйте мной, что бы ни случилось, майор. И тогда я… сделаю всё, чтобы стать вашим щитом и оружием. Я всегда буду защищать вас, — в словах не было лжи. Она смотрела так, будто Адриан ослеплял её. Как ни странно, уголки губ Маринетт слегка приподнялись вверх. А Адриан никогда не видел её улыбки. В конце концов, она сделала это в тот момент, когда произнесла такую ​​фразу. Это было ужасно разочаровывающе, грустно и сводило с ума. Поэтому он скрипнул зубами, сжимая кулаки. «Я… смертельный яд для тебя». И это значило всё. Конец. — Я понимаю, Маринетт. Давайте сделаем это. Однако, — добавил Адриан, — я не позволю тебе уйти в одиночку.  Он тоже кое-что решил. Да будет так. Маринетт удивленно моргнула. Похоже, она не думала о такой возможности. И снова пелена сражения застелила уставшие красные глаза.

***

Отряд солдат, оставшихся позади, наставил орудия и прямо на их глазах расстрелял витражи собора. Звуки осколков стекла разносились эхом ещё до того, как они падали на мокрую землю. В конце концов, проникновение удалось только двум людям, но Адриан отчасти чувствовал, что такой поворот событий должен был произойти. — Маринетт, ты слышишь? — Да, майор. Она выглядела ужасно. На её белых, словно обескровленных, щеках были царапины от осколков того самого цветного стекла. Боевая одежда была разорвана на ошмётки, и те самые оставшиеся куски уже покрылись запахом дыма. Что печальнее, это было лишь началом. Форма была также влажной от крови вражеских солдат. Дыхание Маринетт было давно нарушено, как будто её физическая сила была на пределе. — Нас только двое. Нас могут убить. — Да. Плечи Адриана тоже резко вздымались от усталости.  — Но это приказ: ни на что не умирать. Запоминай, Маринетт. — Да, я обязательно буду жить и защищать тебя, Адриан. — Хорошая девочка. Но ты должна защитить себя. Комната, из которой они пробрались, находилась примерно в пяти этажах под крышей.   — Майор, мы скоро доберемся до верхнего этажа, — Маринетт снова схватилась за распавшийся боевой топор. Оба знали, что этот момент может не наступить. Потому что… Солдаты, находившиеся в резерве, услышали их шаги, вытащили сабли и спустились, к ним, чтобы напасть. В то же время другие солдаты взревели, взбегая по лестнице. — Адриан! — Маринетт сходу крикнула, желая оградить солдат от решительного наступления. — Иди, — резко ответил молодой человек. — Пока я занимаю их время, убей вышеперечисленных солдат наверху и запусти сигнальную ракету.  Несмотря на то, что никогда не колебалась, делая жестокий выбор, в этот раз всё было иначе. — Позвольте мне тоже дать отпор, майор! — Это приказ! Иди! — Адриан свирепо посмотрел на Маринетт, но даже так боль в глазах никуда не делась. — Я… Я не… — первое сопротивление, надо же. — Я говорю, что это приказ! Вперед, Маринетт! Она поднялась по лестнице, не имея возможности ответить, сожалея о собственных действиях. Это был приказ, но почему-то впервые не хотелось его исполнять. Терраса собора была садом в небе. На мгновение её чрезмерным отсутствием реальности. Сад в Аду, забавно, не так ли? И только кровь на её руках медленно стекала на мелкие лепестки вокруг. На то, чтобы истребить четверых солдат ушло чуть больше отведённого времени. И всё же, ей удалось запустить сигнальные ракеты. Последняя сигнальная ракета издала кричащий звук. Сразу после этого звука Маринетт рухнула. Следующий звук, который она услышала, был взрывом. И целью оказалось она сама. Её правое плечо было ранено с близкого расстояния, в результате чего в нем образовалась большая дыра. Уже совсем белое лицо было залито лужей собственной крови. Она не могла нормально дышать. Плечо доминирующей руки превратило её в по-настоящему безвольную куклу. Чувства правой руки были слабыми, постепенно они совсем притупились. И она не должна была вставать. Чем больше двигалась, тем больше текло крови. Но даже так она решила вернуться, спуститься обратно. Единственной причиной, из-за которой она могла двигать своим телом, несмотря на серьезные травмы, была одержимость своим единственным и неповторимым Господом. Продвигаясь вниз почти ползком, она оставила красный след. — Майор! Майор Адриан! Она искала его и даже не смотрела на трупы солдат. Его там не было — не могло быть. Вот только в действительности Адриан лежал посреди лестницы, готовый быть зарезанным штыком вражеского солдата. Руки врага резко дёрнулись вперёд и кончик штыка вонзился ему в лицо. Хватило секунды. Всего секунды и Маринетт воспользовалась ею, бросив топор ещё действующей рукой мужчине прямо в голову. Враг рухнул незамедлительно. Как и ожидалось, глаз Адриана был выколот. Он больше не сможет видеть свет или цвета с его помощью.  Прижимая руку к мужской груди, Маринетт отчаянно искала признаки того, что он был ещё жив. Его дыхание было критически поверхностным. Рука и нога также были исколоты, вот только кажется рука… уже тоже утратила дееспособность, как и у неё самой. Так или иначе, блеск жизни был на грани исчезновения для него. — Майор, майор! — повысив тон, Маринетт положила его голову себе на плечо, но он не ответил. Поскольку она израсходовала слишком много сил, её руки свисали с плеч. Только теперь она заметила, что её левая рука пробита мечом. Боль одной стороны прикрыла другую? Ей было всё равно. Всё не имело значение, когда нефритовых глаз было не видно во тьме гаснущего сражения. — Маринетт… Ей послышалось? Слёзы покатились из глаз. — Адриан? Майор Адриан!  — Где мы? Что происходит? — Э-это все еще собор. Мы выполнили свою миссию. Теперь нам просто нужно дождаться подкреплений, чтобы бежать, но они ещё не прибыли. Враги идут снизу. Им нет конца. Майор, мне нужен приказ. Снова. Но Адриан не открыл свой уцелевший глаз. — Убегай. Вот и всё. — Я должна убегать, забирая с собой майора? Голос дрожал. Почти сводился на шёпот. — Оставь меня. И убегай. Одна. Поначалу не понимая, что ей сказали, Маринетт сомневалась, как ей ответить.  — Вы хотите, чтобы я вас бросила? — она отрицательно покачала головой. — Я не могу сделать это! Майор, я заберу вас с собой. — Нет, ты должна жить. Поэтому, ты оставишь меня здесь, — слова давались с трудом. — Пожалуйста, убегай, Маринетт. Вдалеке послышался громкий взрыв. Только место, в котором они оба оказались, было тихим, как будто это было другое измерение. — Я не убегу, майор! Если Майор останется, я буду сражаться здесь! Если мне суждено бежать, я возьму с собой Майора! — крикнула она, пытаясь заставить обе руки пошевелиться. Вероятно, она испытывала ужасную боль, когда её плоть разрывалась на части. Её дыхание прерывалось хрипом. Хотелось задохнуться, но не исполнить приказ. — Майор, я спасу тебя сейчас. Она продолжала возиться с руками, продолжала делать всё, чтобы они двигались. Бесполезно. Хотя она не была в его поле зрения, как только Адриан понял, что она потеряла руки ради него, слёзы потекли из его глаз.  — Прекрати, — с сожалением раздался его умоляющий голос, — Прекрати, Маринетт! — Я не хочу, — и снова она сразу же отказалась. — Адриан, майор Адриан… Подождите ещё немного! — Достаточно. Уже достаточно. Остановись. Вражеские солдаты не идут. Скорее всего… внизу прибыло подкрепление. Я слышу звук. Это не было ложью, с закрытыми глазами чувства обострились. — Ничего страшного, если я умру. Это нормально, пока вы живы, — она сказала это без сожалений. — Я не могу подчиниться этому приказу! Я не могу вас оставить. Присев на корточки, Маринетт продолжала попытки вытащить Адриана. У неё больше не было рук, и поэтому она не могла нести его. Она едва могла ходить, но не могла взять его с собой.  — Несмотря ни на что… несмотря ни на что! Я не позволю Майору умереть. Тело всё так же дрожало. — Перестань, — Адриан едва открыл глаз, содрогаясь от боли. — Хватит себя мучить. Ты не должна. Будь свободна, будь собой, Маринетт. Будь той, кем захочется. Потому что… я буду здесь. А ты свободна. И… я… люблю тебя! Да, Господи! Я люблю тебя. И не хочу позволить тебе умереть! Маринетт, пожалуйста, живи! Он впервые сказал ей это. Он держал проклятое «Я люблю тебя» до этого момента. Возможностей было много, но он промолчал.  «Я люблю тебя, Маринетт». Вот что шептало его сердце. Тем не менее, он ни разу не сказал этого вслух. Когда это чувство зародилось в нем? Он понятия не имел, что было спусковым крючком. Если бы его когда-нибудь спросили, что ему в ней нравится, он не смог бы правильно выразить это словами. — Маринетт… — Майор Адриан! Прежде чем он осознал это, он был счастлив, когда она его позвала. Он считал, что должен защищать её, когда она следовала за ним сзади. Его грудь вжималась, пока сердце колотилось, колотилось от непоколебимой преданности. — Маринетт, ты слушаешь меня? Ты слышишь? Ему не потребовалось много времени, чтобы ответить ей горящим взглядом, которым она смотрела на него. Использование её в качестве оружия причинило ему боль, и она, бросив свою жизнь к ногам, стала его самым большим страхом. — Ты мне нравишься. Я… хочу перестать спрашивать Бога, что хорошо, а что плохо. Если говорить, что это грех, я хочу свести все свои счета смертью. Я люблю тебя. Она была первым человеком, которого по-настоящему любил Адриан Агрест. — Я люблю тебя, Маринетт Дюпэн. — Любовь? — а во взгляде недоумение. Кровь всё ещё текла из её рук, когда она произнесла это слово, как будто услышав его в первый раз. Она потащила своё тело к Адриану, присела рядом с ним на корточки и посмотрела ему в лицо.  — Что такое любовь? — она казалась искренне сбитой с толку.  Её слезы текли сверху вниз, капали прямо на его измазанные кровью щёки майора. — Что такое любовь? — повторила она. Её плачущее лицо было тем, чего он не мог вынести. Она ведь никогда раньше не плакала. Она не плакала ни из-за того, что убивала людей, ни из-за одиночества, потому что её никто не любил. Она была девушкой, которая никогда раньше не плакала. — Я не понимаю, майор… Та самая девушка теперь, кажется, сломалась. — Что такое любовь? — это был искренний вопрос. Сердце Адриана болело гораздо сильнее, чем его тело.  Она не знает.  У неё не было возможности. В конце концов, он не сказал ей.  Он не «учил» её этому. «Она не знает… любви, — при этом Адриан прослезился сам. — Как… я глуп». Неспособность выразить свои чувства любимому человеку была результатом его пренебрежения любовью. Был ли способ умереть более позорным? — Маринетт. Любовь — это… Тем не менее его сердце было на удивление мирным. У него было предчувствие, что боль в его теле постепенно утихает.  Это было странное чувство.  — Маринетт, любовь — это когда ты хочешь защитить кого-то больше всего на свете, — он мягко прошептал это, словно читая ей лекцию, будто она была совсем малышкой. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Вот почему, Маринетт, ты должна жить дальше и стать свободной. Уходи из армии и живи своей жизнью. Ты будешь в порядке, даже если меня уже не будет рядом. Маринетт, я люблю тебя. Пожалуйста, живи.  — Я не понимаю… — жаловалась она сквозь рыдания, — Я не понимаю… Я не понимаю любви. Я не понимаю… того, о чем говорит майор. Зачем ты говоришь мне это? Я — инструмент. Ничего больше. Твой инструмент. Я не понимаю любви, но хочу спаси тебя, Адриан. Пожалуйста, не оставляй меня одну. Майор, пожалуйста, не оставляй меня одну. Пожалуйста, дай чёртов приказ! Даже если это будет стоить мне жизни… пожалуйста, прикажи мне спасти тебя! Она впервые говорила с ним полностью неформально. Впервые причитала ему, чтобы он сделал что-то. Впервые просила. Нет, молила. Вместо того, чтобы протянуть руку, чтобы обнять её, Адриан смог пробормотать только одно предложение прежде, чем его сознание исчезло: «Я люблю тебя». Он слышал чей-то шум снизу, но уже не мог держать глаза открытыми. А затем раздался взрыв. Последний взрыв, разделивший время на «до» и вечное «после».