Мой бедный Цицерон

Здесь отдохну навек, здесь сброшу с плеч

Томительное иго звёзд зловещих.

Любуйтесь ею пред концом, глаза!

В последний раз её обвейте, руки!

И губы, вы, преддверия души,

Запечатлейте долгим поцелуем

Со смертью мой бессрочный договор.

                  

— «Ромео и Джульетта», перевод: Пастернак

             Рассмотрев тело павшего врага, Шут вдруг усмехнулся, не дождавшись, когда до него добежит Глава. Девушка же, перепрыгнув по дороге через чужой труп как взволнованная газель, споткнувшись о собственную боль в ноге, поспешила к имперцу.       Трина осмотрела Шута, рухнувшего на спину. Ранение в живот — дело серьезное. Цицерон проверил свои пальцы и по его выражению лица было понятно, что он не верит в вероятность своего исцеления.       — Нет-нет... — она пригладила выбившуюся рыжую прядь, — это не может быть конец...       — Я не слышу окончания, Слышащая... — Шут болезненно вздохнул, — я не слышу его... Потому что... Твоë сердце ещë бьëтся. Жизнь — меньшее, чем цели или же Братство.       — Прекращай свои широкие выражения!       Девушка смахнула с его лица слезу. Шут напряженно улыбнулся и поморщил нос.       — Скажи Марклу, что я горжусь. Не сейчас, а... Когда будет время. У него кишка не тонка, а? Хах!       Имперец снова поморщился.       Трина запустила руку в его огненные волосы, расчесала пальцами, прошлась по щеке, царапаясь о слабую щетину.       — Цицерон будто слышит голоса... Совсем тихо... Но кого мог услышать дурак? Глупый-глупый Цицерон!       Шут слабой рукой поднял лицо Иды за подбородок, чтобы та не смотрела своими затуманенными глазами на его рану.       — Всë хорошо, — прошептал он, — всë так же — без боли. Без страха.       Его проткнули насквозь, а рядом нет даже зелья лечения — хоть оно и не помогло бы с такими травмами, но попробовать стоило! Не нужна была даже помощь Бабетты, чтобы понять: бывший Хранитель верит, что умирает.       — Ты скажешь что угодно, чтобы меня утешить, — Слышащая прогнулась, вытирая рукавом ручьи собственных слëз.       Глаза уже раскраснелись и начинали болеть от трения, губы дрожали, тело трясло от плеч до поджатых ног. Цицерон смотрел на Иду не переставая, его лицо казалось умиротворенным и спокойным.       — Я всë ещë трусиха. Так боюсь момента, когда твоя рука ослабеет и отпустит меня, — в еë сторону продолжали смотреть умиротворëнным немигающим взглядом, — Цуцик, это не смешно! Я ещë чувствую как крепко ты меня сжимаешь. Моргни.       Но его глаза все так жë не моргали и смотрели на нее. Ида поздно осознала, что в них исчез былой блеск.       — Цицерон?       Он не отвечал.       — Цицерон!       В горле внезапно перехватило дыхание и Слышащая начала задыхаться. Она чувствовала как вмиг утонула в своëм горе, но не могла в своей беспомощности издать хоть малейший звук. Губы невольно дрогнули и беззвучно зашевелились в мольбе. Не верилось в то, что крепкая рука ещë держит еë запястье. Ладонь прошлась по лицу Цицерона, но его открытые глаза не дрогнули от естественной живой реакции. Туман запеленал всë вокруг. Девушка всхлипнула так громко, что ей казалось, будто стены вздрогнули. Отрывая цепкую хватку Цицерона, ей казалось, что вместе с ней Ида вырывает с корнями собственное сердце.       Звуки не складывались в слова. Слышащая согнулась, прижимая лицо любимого к себе, качаясь, будто убаюкивая грудного ребëнка. Это горе было велико. Так объемно и тяжело, что не помещалось в груди.       Бабетта стояла возле входа в пещеру. Она узнала, что всë кончено, когда до неë донëсся пронзительный, душераздирающий вопль из самых глубин крохотной смертной души. Вечное Дитя посмотрело в темноту и козырнуло, будто видя что-то недозволенное обычному глазу.       — Удачного путешествия в Пустоту, Цицерон. Ты был забавным. Жаль, что недолго.       Вампирша прыгнула в телегу и села возле гроба Матери Ночи. Она знала, что придëтся ждать, но позволила человеку остаться наедине со своим горем.              Ида закрыла Шуту глаза. Так он выглядел почти живым. Словно спал, разлëгшись у неë на коленях, но вот-вот он улыбнëтся, блеснув былым лукавством, расхохочется и потянется за поцелуем. Его губы были ещë тëплыми, хоть с них уже сорвался последний выдох.       Слышащая не могла в это поверить. Цицерон — он же почти бессмертный! Он сильный, ловкий... он не мог умереть! Он дрался с множеством людей, с бандитами, изгоями, с асассинами и даже вервольфом! Никто его не убил. И как Цицерон мог после всего этого просто взять и умереть?       Она легла на его безжизненную грудь из которой уже не доносились нотки радостного сердцебиения. Затем Трина потëрлась носом о его щеку, чувствуя металлический запах запекшейся крови.       — Ты обещал, что не оставишь меня, — едва слышно просипела Слышащая, не понимая от чего еë голос больше пострадал: от слëз или же от безутешных криков на которые у неë больше не хватало сил.       Пещера гудела лишь эхом женского голоса. Где-то капала вода. Мир стих после всего произошедшего.       — Ты пойдëшь за мной куда угодно.       Цицерон безмолствовал.       — Этот мир полон чудес и магических чудищ, в нем хватает места для богов и магов... Неужели в нëм не будет случая для того, чтобы вернуть тебя?       Тишина вторила пустоте еë души.       — В самом деле, это всë, чего бы я хотела. Услышать ещë раз твой смех... Почувствовать твоë дыхание.       Она прерывисто вздохнула, проводя рукой по чужой груди.       — Смейся, пожалуйста...       Тишину нарушило нарочито громкое шарканье чьих-то ног. Даже если бы это был убийца или хищный зверь, то Слышащая не торопилась бы подниматься с места. Не стоило поднимать голову, чтобы убедиться, что это всего-навсего Бабетта.       — Нам пора отправляться в путь, — сказала обманчиво маленькая вампирша.       Еë холодный голос, абсолютно равнодушный к чужому горю, говорил лишь о том, что за три сотни лет у девочки совершенно атрофировалось чувство жалости к таким вещам.       — Ещë немного, — слабо ответила Трина, будто лишние десять минут возле тела еë любимого человека могли бы что-то изменить.       — Я ждала достаточно. Пора. Со всем уважением к Матери Ночи, но пусть она останется единственным жизненно важным мертвецом на сегодня.       Трина, будто в тумане, только медленно подняла взгляд и прошлась пальцами по подбородку Цицерона, как делала это раньше, когда они вдвоëм лежали в одной постели.       — Предлагаю сегодня обойтись без некрофилии...       — Заткнись, — громко и достаточно озлобленно ответила Слышащая, сжимая кулаки от услышанного.       Два красных, светящихся в темноте глаза, похолодели от непрямой угрозы.       — Я понимаю, что у тебя траур, но и у меня терпение абсолютно не железное, — отчеканил обманчиво-детский голос. — Я видела много смертей. Все когда-нибудь кого-нибудь хоронили, но это абсолютно не повод в отместку хоронить остальных — нам нужно ехать дальше. Матери Ночи нужна безопасность. Как и нам всем. А о какой безопасности может идти речь, когда Глава Братства представляет собой лужу из слëз? Вставай.       — Уезжайте без меня.       — Вставай.       Когда Бабетта подошла ближе, явно преисполненная большого желания нечеловеческими усилиями поднять Слышащую на ноги, девушка резво вскочила:       — Разве я так много прошу?! — еë голос срывался от внезапной истерики. — Почему?! Почему бы просто не оставить меня впокое? Почему бы просто не дать мне это пережить?! Зачем лезть ко мне?       — Ты не чувствуешь времени. Поверь, ты переживëшь это. Но не здесь. И не сейчас.       — Почему?! За что? Почему ты так уверена в том, что говоришь?!       — Потому что я знаю о чем говорю, — всë так же спокойно ответила красноглазая девчонка, — и именно поэтому я увожу тебя, Слышащая. Потому что ты уже осознала всë, что можно. Но Цицерона не вернуть, легче тебе уже не станет. А нам нужно убираться, пока ещë чего не случилось. Ты пойдëшь сама или мне тебя отсюда выволочь?       Ида обернулась. Она не могла насмотреться на такое знакомое и любимое лицо.       — Мне как будто нужно что-то от него, — Слышащая не успела и оглянуться как Бабетта протянула ей эбонитовый клинок — тот самый с которым Шут некогда приехал в Скайрим. Его самое верное оружие.       — Всë, больше тебе здесь нечего делать. Пойдëм домой, Слышащая, — Бабетта уже начинала терять терпение, а, возможно, и частицы уважения к Главе Братства, что разнылась как маленькая девочка.       Может быть это и правда, на фоне прожитых лет Бабетты Ида и в самом деле довольно мала. Но у неë ещë осталась гордость. Она всë ещë Слышащая этого чëртового Братства и, когда она выйдет из этой пещеры, все будут еë слушаться. Даже Бабетта.       Трина направилась к выходу. В еë груди зажигалось какое-то новое, абсолютно страшное пламя, рождëнное на пепелище прежней любви. Красное, всепоглощающее пламя мести и злобы.       — Когда увезëм Мать Ночи домой, то нужно будет вернуться за нашим братом Цицероном, — голосом холодного диктатора отчеканила Слышащая.       — Я всë устрою, не волнуйся об этом, — заверила Бабетта теплым, почти довольным голосом.       Драконорожденная практически чувствовала как уровень доверия вампирши растет с каждой минутой.       — Всë будет в лучшем виде. Брат Цицерон сможет упокоиться в Пустоте, не переживай об этом. Когда-нибудь мы все там будем. Может быть мы даже встретимся, кто знает.       Ида сжала пальцы в кулаки до белизны на костяшках. Она знала только одно — она ни за что не успокоится, пока не найдëт средство для возвращения Цицерона к жизни. Она заглянет под каждый камень, она уничтожит и потревожит любое божество, что встанет у неë на пути. Как-то Пастурнакс сказал ей, что драконы способны изменять реальность по своему желанию. Что же, может быть, ей в самом деле стоило перекроить весь мир ради того, чтобы вернуть Цицерона туда, где ему следовало быть — вернуть его к ней.       Вдохнув запах хвойного леса, Ида навсегда запомнила такой важный момент — день, когда она поклялась, что вернëт себе то, что принадлежит ей по праву.       Цицерон будет жить.