Мой бедный Цицерон

      «Место, где все равны —

это кладбище»,

— немецкая пословица.

      Мерно тикали медицинские показатели на экране. Белая палата, беззвучные часы, которые боялись перебить ритм биения чужого сердца — вся эта картина изо дня в день ни капли не менялась, но уставшая женщина надеялась, что увидит что-то другое. В палату заглянул мужчина. Он вздохнул, размешивая в горячем кофе с молоком три пакетика сахара, насыпанные поверх двух порций сиропа с орехом.       Он смотрел на свою женý и хотел подбодрить еë, однако панически не находил, что сказать. Он всегда был остëр на язык, однако ничего не мог придумать, чтобы улучшить состояние человека, который может потерять дочь. Откровенно говоря, он и сам отлично понимал, что это за состояние. Ему тоже трабовались силы и поддержка, однако он понятия не имел, что за слова обладали такой поистине божественной силой, чтобы не раздражать в такой момент. Именно поэтому он подошел к жене и молча сел, протянув ей экстримально сладкий напиток, одна капля которого легко могла бы лишить жизни среднестатистического диабетика. Однако жена отпила кофе, не моргнув и глазом. Ей было все равно. Хотя, определенно, в чём-то стало лучше, так как ее взгляд как будто слегка прояснился.       — Ты был прав, — вдруг сказала она сухо, не переводя взгляда с больничной койки.       Эти слова могли бы быть даже приятными, произнеси она их в другом месте и при других обстоятельствах, но в больнице, возле обездвиженной Иды... Игорю становилось жутко. Еще и фраза, сказанная без надежды в голосе... Он от чего-то не хотел знать, в чем же был прав. Даже наоборот: ему впервые в жизни хотелось, чтобы он был неправ, если это делает его жену такой несчастной. И только мысли об этом заставили Игоря спросить, чтобы точно знать, чему противиться:       — А... В чем я был прав?       — Ты не хотел еë отпускать. Если бы она никуда не пошла, то ничего бы не произошло.       Игорю становилось больно, когда он видел, что его любимая Лиза заново ходит по этому чертовому кругу Ада из сожалений о том, что нельзя исправить, выстланном из осколков домыслов. Это причиняло ей невероятную боль, но он в какой-то момент понял, что ничего не может ей сказать, чтобы облегчить душу. Слова не просто не лезли ему в голову — их просто не существовало. И не было языка на земле, где в звуки смогли бы запереть столько теплоты и нежности, что требуется ей для́ поддержки, а так же столько ловушек для тоски и страха, чтобы навсегда избавить от них человека. У него не было ничего, кроме теплых рук, кроме взволнованного сердца и своего стремления быть рядом с дорогим человеком в момент общего несчастья. Поэтому Игорь просто обнял жену, а она немного оттаяла и даже слегка повернула голову. Холод страха, поселившийся в еë сердце, капал ему на свитер и впитывался в ткань.       — Мы ничего не сделали плохого. Мы оба, — Игорь пригладил женские волосы точно так же, как он гладил по спине их дочь, когда она была совсем малышкой и засыпала на его плечах, — мы оба ни в чем не виноваты и ты должна знать это. И я буду рядом, чтобы раз за разом тебе об этом напоминать. Даже если это сделает меня похожим на попугая, повторяющего одну и ту же фразу. Все равно. И я останусь рядом, чтобы повторять, что ты не должна себя корить за случайности.       Она плакала, уткнувшись в него. Чтобы не уронить кофе, Игорь взял его из дрожащих рук жены и поставил на подоконник рядом.       — Почему ты такой... Почему ты не кричишь, не плачешь... Почему ты такой хороший?       Потому что он не может себе позволить накалять обстановку. И лучше давáть волю эмоциям по очереди, иначе настроение начнет передаваться им как грипп.       — Ну вот почему ты так плохо обо мне думаешь? Разве я не могу тебя поддерживать? Это иногда еще называют «браком».       Дверь палаты тихо отварилась, почти бесшумно вошел медбрат с капельницей. Он жестом поприветствовал родителей пациентки и принялся за работу по установке капелиницы.       — Давай лучше пройдемся, пока Идá занята. Зайдем к ней чуть позже, чтобы не отвлекать, — предложил Игорь, уже начиная выводить жену из палаты, пока та несколько отстраненно кивала в ответ.       Когда парочка ушла, медбрат выдохнул, достал шприц и оттянул маску со своего смуглого лица. Если бы Игорь пригляделся к медбрату, что лечил его дочь, то с удивлением обнаружил, что это некто, похожий на итальянца. На самом деле он был мексиканцем по имени Альваро. Так вот, Альваро не работал в больнице. Конечно, он умел ставить уколы, капельницы и даже зашивать небольшие ранения, но врачем в привычном понимании он не бы́л. Ни врачем, ни даже медбратом. Зная эту информацию, мало кто мог бы подумать как связан мексиканец, не работаюший в больнице и девочка, лежащая в коме. Однако Альваро внимательно посмотрел на пациентку, явно прикидывая что-то про себя.       — Кажется, мы обознáлись, она явно не сможет поговорить, — по-испански сказал вдруг мужчина кому-то в комнате.       «Мы не обознались. Покажи мне еë...» — прохрипел чей-то голос, слышимый только для мексиканца.       Альваро достал из кармана маленькую засушенную голову с зашитыми глазами — она не двигала потрескавшимися губами, но говорила с ним, видя нечто своими несуществующими глазами.        «Теперь вижу. Еще слишком рано. Она не выполнила то, что должна была, — отвечал хриплый женский голос в его голове, звуча тем языком, что он мог понимать, — из-за того, что мы в другом мире, мы пришли даже раньше, она еще не успела создать свой долг».       — Мы должны еë остановить? — снова вопрос на испанском.       «Нет, это уже случилось, — отвечал голос, — мы должны просто следить, когда она сможет ответить за украденное.       Альваро спрятал маленькую иссушенную голову подальше от чужх глаз.       — Santa Muerte, — он с почтением перекрестил левый нагрудный карман, за которым, помимо его собственного сердца, пряталась тсантса, ведущая своего человека, подобно собаке, ведущей за собой слепого. Будто это не у нее были зашиты глаза, а у ее проводника, что носит столь пугающий артефакт, — oh, Santísima Muerte, por el poder de tu fuerza divina, líbrame de toda maldición y maldad, de todo peligro y enfermedad, y en su lugar concédeme la paz, — закончив молитву, чужестранец козырнул пациентке и вышел из палаты.

***

      Задыхаясь от кашля в сером дыме, Слы́шащая пришпорила Тенегрива. Однако, тот едвá не споткнулся об оглобли, которыми повозка с Матерью Ночи крепилась к лошади. Из ниоткуда поя́влялись тени, которые запрыгивали в повозку. Одна из них попыталась управля́ть транспортом, но Цицерон оттолкнул незваного гостя и тень упала под колëса, взвыла и в следующее мгновение большое деревянное колесо раздавило еë руку.       — Вон, вон, — Слышащая хлопнула рукой по крупу и без того испуганной лошади, чтобы та рванула с удвоенной силой прочь из дыма, — пошла, собака сутулая...       Мимо еë лица в опасной близости просвистела вражеская стрела. Трина оглянулась и увидела, что странный человек в громоздких доспехах направляется в еë сторону. Доспехи казались довольно странными: где-то на смеси эбонитового и эльфийского комплекта, блестящие, будто новые.       Тенегрив, спасая хозяйку, со всего маха мощных копыт ударил по противнику, обычно от такой мощной атаки люди отлетали на несколько метров, однако этот воин лишь неестественно пошатнулся. Будто какая-то неведомая сила поглатила большую часть урона.       — Устойчивость к любого рода урону, — пролепетала Слышащая, практически прозрев, — не может быть...       Это были те самые доспехи, что они с Цицероном везли в Вайтран для Азатота! Их украли? Ох... Нет-нет, только не говорите, что Азатот на противоположной стороне!       — Почему?! Разве ты́ не знал, что они охотятся на Братство... Они хотят УБИТЬ нас! Зачем...       В ответ на все вопросы воин протянул руку вперед, будто зажал в кулаке нечто, что было способно дать ответ на все вопросы, а затем он выдвинул средний палец.       Апогеем этого жеста должна была стать новая стрела, что готовилась отправиться в сторону Слышащей, однако из ниоткуда свистнул кинжал, что воткнулся в подреберье лучнику. Воспользовавшись тем, что неестественный дым начал рассеиваться, Цицерон грамотно выбрал свою цель. Для этого он даже спрыгнýл с повозки, что увозила Мать Ночи прочь с небольшим хвостом из двух всадников.       Громила-Азатот повернулся к Цицерону. Кажется, бýдто в этот миг они прониклись друг к другу глубокой неприязнью. Где-то на фоне завывал умирающий лучник, но Цицерон не отвлекался на пораженную кинжалом цель.       — Да мне на роду было написано: убить одного врага, одного дрýга и одного врага, притворяющегося другом. Ха-ха, — Цицерон состроил театральную улы́бку, — вот умора!

Безумна судьба

И напрасны молитвы:

Здесь все мы гуляем по лезвию бритвы!

      Трина не знала, что ей делать: скромный «конвой» Матери Ночи, состоящий из пироманта, вампира и ребенка, вполне мог бы стравиться с двумя нападающими. А вот Цицерон, один на один с кем-то в читерской броне - отнюдь. Но как ему помочь? Пожалуй, со своего места она могла бы кинуть на Азатота лассо, но тот лишь повалит девчонку с лошади и она сама глупо подставится. Что же делать? Трина перевела взгляд на лучника, что дрожащими руками пытался совладать со стрелой, а та неуклюже слетала с тетивы. И именно в этот момент у Слышащей возникла новая идея.       Тем временем Цицерон начинал нервничать: он никак не мог придумать, что же ему сделать такого, что спасло бы от несокрушимого Соратника в магической броне. И чем больше Шут задумывался, тем сильнее его грудь пробирал дурацкий хохот.       Азатот же совершенно не боялся надвигаться на свою жертву: он поднимал меч и кромсал деревья, не попадая по верткому Шуту. Но он знал, что никакой урон ему не страшен — Азатот практически был неуязвим. Цицерон никак не мог представить, что могло бы изменить их положение вещей. Ведь в обычных обстоятельствах можно было взять рыцаря измором, повалить дерзким пинком, заставить устать и воспользоваться неповоротливостью бронированного тарана, чтобы нанести меткий удар, но... Магия блокирует даже силу удара от конских копыт!

— Чем Шут провинился,

Что должен вопить,

Пока его злобно хотят разрубить?

      

      Не оценив театральный мотив, Азатот вновь замахнулся на паяца. Скок — и удар обрушился мимо.       Из-за шлема прогремела зулящая угроза или жалоба, но Цицерон не смог бы разобрать ни того ни другого: уж слишком неразборчивы были слова противника.       — Предать Слышащую ради чего? Ради денег? Славы? С самого начала она предлагала такому тупорогому уроду как ты самое ценное — свою дружбу!       Азатот рассмеялся, при чем так заливисто и громко, что на этот раз Цицерон отлично это услышал. Наконец, в жестах тана Вайтрана Шут начал узнавать признаки усталости. Но, по правде говоря, бывший Хранитель тоже начал поря́дком уставать, а его рана на плече высасывала еще больше сил через боль.       Благо, оружие у Азатота было обычным — ударив под правильным углом, Цицерону удалось выбить тяжелый клинок из лап непутевого приключенца. И в следующий момент тот отомстил, ударив Шýта стальной перчаткой наотмашь так, что искры рассыпались перед глазами, забластев всеми оттенками желтого. Цицерон ещë не успел прийти в себя, а его отопнули дальше. Металлический сапог прижал Шута к земле, а тан Виндхельма навис над членом Темного Братства угрожающей горой:       — ... на... бру-брыла...       — У второго драконорожденного полный рот камней?? Хах, — Цицерон сплюнул кровавую слюну в сторону, — это бы объясняло почему он такой злой и... Тяжелый...       Азатот, наконец, снял шлем и злобно осклабился на дурака:       — Она?! Дружила? Ахаххахаха! — Цицерону казалось, что смех нависшего над ним урода сочился ненавистью, как гнилой картофель мерзкой пеной, — я ей платил! Как и любой женщине! Платил-платил-платил! Чем хочешь! Золото, статус, трофеи — всем! Им всегда мало! Высосут последние крошки, а сами отрабатывать не хотят! А потом их кто-то должен спасать?! Поздно! Раньше надо было просить у меня помощи и в ножки падать! Раньше! Когда еще был шанс меня заинтересовать! А сейчас... К дьяволу мне не сдалась эта манда! А ты... Ты вообще даже не настоящий! — Азатот оторвал меч от земли и вскинул над своей головой, — УДАЛИИИТЬ!       Вдруг раздался свист и мечник чуть не упал вперед, пошатнулся, а затем заорал, подобно подбитому оленю на охоте. Меч упал в сторону, а Цицерон мгновенно воспользовался ситуацией, чтобы кубарем откатиться в сторону. Поднявшись на ноги, Шут увидел, что из затылка Азатота торчала стрела. Поодаль, на возвышенности, стояла Слышащая с каменным лицом, в руках она держала лук, а ногой опиралась на мëртвого лучника. Не теряя ни секунды, Цицерон подцепил меч и резким, агрессивным жестом отрубил Азатоту голову.       Его веса не хватило на безболезненную смерть. Сталь впилась в позвоночник, но не раскромсала его до конца. Пришелец из иного мира упал лицом вниз, а затем машинально перевернулся, будто затылок был его единственной слабой стороной.       — За что? — вопрошал Азатот, когда Цицерон оседлал его с полной готовностью раскроить горло окончательно.       — Какой идиотский вопрос, — ответил Шут, заканчивая начатое.       В следующее мгновение его лицо обогрилось кровью.

***

      Фигура, сидящая на дереве и издалека наблюдающая за расправой над признанным в городе Давакином, презрительно цокнула. Детектив покачал ногой, недовольно, будто каджит хвостом.       — Наш н'вах сошел с дистанции, — процедил он, поднимаясь, после чего поторопился на базу — ведь больше здесь ему нечего делать.              Слышащая же поспешила подозвать к себе Тенегрива и, на скаку, подала руку Цицерону: Шут с азартом подпрыгнул и зацепился за седло, садясь за спину Главе.       — Бежим к Матушке? — спросил бывший Хранитель.       — Не приведи Ситис, если еë кто-то попытается сжечь, — ответила Трина.       — Им не сбежать — мы сильны и могучи, Мы — чернота. Мы — подобие тучи! А они... Аааа!       В аккомпонемент этим словам бойко стучали копыта Тенегрива, который уже готовился к новому бою с темными эльфами и теми, кто им служит.       Тем временем Мораг Тонг зажали телегу Темного Братства в угол, возле неизвестной пещеры. Бок телеги бы́л разломан криво отëсаным круглым камнем из дорожной ловушки.       Маркл выхватил отломанную доску и с силой начал колотить всех, кто лез к гробу Матери Ночи, протиснувшись между Лонхом и Бабеттой. Из пещеры к темным эльфам высыпала подмога, судя по их виду, они уже давно промышляли разбоем, но каким-то образом спелись с данмерами. Дрались они куда хуже, и некоторые темные эльфы отошли назад, предоставляя «дикарям» возможность показать себя. А заодно и возможность сохранить ряды настоящих последователей пути Мораг Тонг.       Мальчишка был слишком слаб. Когда у кого-то получилось его толкнуть, Маркл начал прощаться с жизнью. Из ниоткуда появившаяся стрела пронзила бандита и тот взвыл, хватаясь за своë плечо.       — Госпожа! Мы защитим Матерь! — кричал Цицерон, спрыгивая с Тенегрива и готовясь к новой драке.       Слышащая не спешила спешиться: с луком в руках она чувствовала себя более защищенной, чем с мечом в непосредственной близости с грязным отребьем.       Цицерон поднял Маркла одним движением, будто тряпичную куклу. Где-то над ними восседала Слышащая и мальчишка чувствовал еë холодный взгляд, будто какая-то богиня приглядывает за ними, готовя кару для любого, нападающего извне. Свистела уже третья стрела, Трина явно не была готова церемониться с нападающими, от чего те начали аккуратно отступать к пещере.       У Шута тоже не было в планах жалеть своих врагов, так что, почувствовав их слабость, тот тут же ринулся вперед, предвкушая пыл битвы. И уже скоро главная котовасия скрылась в пещере, оставляя снаружи лишь Слышащую и Бабетту.       — Кто-нибудь должен присмотреть за Матерью, — скомандовала Трина.       — Без труда присмотрю за гробом, — вампирша козырнула тем жестом, что часто показывала Слышащая на первых порах своей работы.       Махнув головой, девушка спешилась и наказала Тенегриву помогать Бабетте, после чего послушное существо отступило в сторону повозки с Матерью Ночи. В самом деле, было в этом коне нечто разумное, колдовское и зловещее, не поддающееся логике человека, не связанного с потусторонним.       Слышащая держала стрелу наготове — впереди слышались звуки бойни.              — Глупый мальчишка! — звенели эхом слова Цицерона в коридоре пещеры. — Тебе стоило остаться на улице, возле Мамочки!       — Я тоже могу драться! — перечил ему Маркл.       — Драться как мышонок? Зубочисткой? АХАХА,— раздался хлопок, будто кто-то кувыркнулся через бок, — тебе многому еще нужно научиться, парень. И первое — то, чему учатся все маленькие звери — пугай других, кажись больше, чем являешься на самом деле! Налетай! Становись страшным и пушистым! Только тогда, когда окружающие не будут знать, что от тебя ожидать, ты станешь опасным для них!       В следующий миг Шут влетел в пещеру и запрыгнул на стол, распинав железные кружки с дешевым пойлом.       — Хахаха! Течет ручьем грушовка, потечет ручьями кровушка! Кто хочет фонтаны́? Пусть пожалует сюды́! Тут фонтáнов будет куча! Бýдут мяса тут пуды́!       Цицерон пнул в голову какого-то разбойника, что подвернулся рядом. Затем, осерчавший грабитель взмахнул мечом, но Шут быстро перепрыгнул свистнувшее лезвие, бýдто то было скакалкой под его ногами. Воспользовавшись заминкой, бывший Хранитель снова пнул мужлана, а затем повалил его на пол.       Одно профессиональное, резкое движение, привело Шута к победе в этом поединке. Но, когда Цицерон обернулся, то встретился взглядом с Марклом. Бывший Хранитель по началу считал, что увидит на лице мальчика восторг и нетерпение, но позади стоял просто напуганный ребенок с широко раскры́тыми глазами. Он не был потрясен смертью, нет. Скорее, был шокирован хладнокровием Цицерона и грязными подробностями его работы. Возможно, этот мальчик уже видел раньше смерть, но та еще никогда не представала перед ним как грязная обыденность.       Цицерон прекрасно помнил, как он впервые столкнулся со смертью. Не с тем фактом, что она могла прийти к нему лично, а с тем, что творится с телом, когда душа покидает свое вместилище. И все, что он мог сделать — это улыбнуться мальчишке, что таращился на него глазами, в которых мелькали искорки испуга. Так улыбается родитель, когда ребенок заглядывает ему в лицо, чтобы понять, стоит ли плакать при падении. А Цицерон улыбался театрально, восхищенно, будто всë не просто впорядке, а не могло быть лучше.       — Пойдëм! Укакошим их всех! Без страха, без боли!       Маркл перенял улыбку Цицерона. Впервые мальчишка попробовал подражать психу, смеющемуся над телами и уважающему труп. Впервые понял, что за сила таится в этой обманчивой улы́бке Шута — в тот миг он в первый раз почувствовал, что Цицерону тоже страшно. Каждый бой, каждый раз Шут нес на себе знамя смертности, тревоги и восхищения перед роком судьбы. Это была не просто улыбка — это был щит и опора, истерика и напутствие; это было всë то, что стоило передать протеже.       У Маркла и Цицерона было нечто общее — на самом деле по своей природе они тонко чувствовали людей. Их настроение, их страхи, их комплексы и грехи. Этой крайней эмпатией они обязаны своему отвратительному образу жизни — ведь, чувствуя других гораздо легче выживать. Когда ребенок растет в напряжении, он невольно начинает заучивать каким шагом выступает напряженный родитель, тонко слышать как недовольно звучит откры́тие дверного замка. Тишина является благостью для таких людей, ведь в ней нет той неизвестности, которая таится в чужих головах, в ней нет боли и обиды, страха и тревоги за чужие мысли.        В тот момент Цицерон и Маркл почувствовали единение, возможно, они даже осознали чем же были друг другу так симпатичны. Шут уже давно признал в мальчишке протеже, а Маркл впервые осознал, что должен быть учеником во всëм. Не просто в умении драться, но и в том, как отпугивать других, как терпеть страх и боль, как черпать силы из ниоткуда, когда надежды не осталось. Бывший Хранитель испытывал боль, хватался за плечо, но всë равно продолжал драться. Он испытывал судьбу, держался на пределе, словно в сáмом деле его были неспособны сломить ни боль, ни страх.       Цицерон искрамсал двух бандитов, а Маркл напал на одного из них и вонзил кинжал в горло. Еще неумеющи, еще слабо, но страх уже отступал, когда мальчишка начинал улыбаться. Это был взгляд начинающего убийцы: еще не холоднокровного, еще не закаленного в битвах, но уже достаточно надломленного в душе.       Мало кто знает, но эмпаты — самые страшные жищники. Да, они знают людей, они видят других изнутри, они могут чувствовать страдания других так же, как свои. Но нет никого страшнее раненного эмпата — потому что эти люди знáют куда бить, чтобы стало больно. Они знают ваши слабые места, все самые больные точки, пока вы считаете, что прячете их достаточно хорошо. Только тонко чувствующий человек поймет в какой башне вы спрятались, когда выйдете оттуда, как туда добраться, через какое время стражники устанут и уснут на своем посту. Они ранят не только мечом или кинжалом — они ранят словом, попадая по больному в самые сокровенные тайны.       Маркл был достоин своего учителя, ведь они были слишком сильно похожи — они оба на самом деле слишком хорошо чувствовали людей. И во время их общей битвы, они познали единение, которое и не снилось родителям, играющим с детьми в мяч — это не просто совместное действие и поддержка. Это доверие. Когда ты встаешь спиной к товарищу, ты доверяешь ему свою жизнь. И знаешь, что он доверяет тебе свою.              Слышащая заняла позицию в темном углу — битвы лицом-к-лицу ей никогда не давались, но лук у нее никто не отнял и стрелы еще есть, так что свой вклад она внести могла. К тому же: потеря Слышащего была бы для Братства столь же расточительна, как потеря Короля для государства. Но Трина не Королева — она не хотела сидеть в Убежище и ждать, пока ее собраться сражаются за будущее под крылом Матери Ночи.       Людей оставалось всë меньше. Похоже, что Судьба благоволит Темному Братству. Конечно, это не все союзники Мораг Тонг, но определенно не слабый костяк. Братство ранило их не в сердце, а в живот, один лишь вопрос — смертельно ли?       Кто-то из бандитов сбежал. На выходе из пещеры их будет ждать голодная Бабетта. Лонх поджег стойку с вином, подорвав несколько эльфов и радостно подняв руки вверх, возвещая радостным возгласом о всеобщей победе.       Пока пещера только начинала наполняться дымом, а окружение блистало рыжими пятнами от света пламени, вдруг раздался внезапный возглас.       Он был похож на гром среди ясного неба, но Слышащая чувствовала в этом звуке отчаяние, страх и боль. Это был голос Маркла.       Трина подняла взгляд вверх, на возвышение, где были вырублены ступени, и где Цицерон стоял с широко раскрытыми глазами, покачиваясь от усталости. Маркл поодаль прикрыл лицо руками. Казалось, что он не дышал. За спиной Цицерона блестела пара кошачьих глаз, смотрящих из человеческих глазниц. А из живота Шута торчал наконечник обломанного копья.       — Передай привет хозяину на той стороне, — тихо шепнул Детектив, отпуская свое оружие.       Он был доволен собой. Побитый и изможденный своим долгим путем, он знал, что победил самого верткого и живучего.       Цицерон, шатаясь у края, хотел развернуться, но ноги не послушались его и Бывший Хранитель рухнул вниз. Трина не видела его падения, закрыв глаза руками, но, поймав себя на слабости, она убрала руки прочь от лица.       В ушах шумело, будто кто-то сломал динамик. Ей казалось, что Маркл кричит «НЕЕТ!» из колодезной трубы, что беззвучно маленький человечек поднял чужой одноручный меч и испещрил ранами своего первого кровного врага. У Слышащей не было радости от смерти того, кто поднял руку на Палача Братства.       Цицерон лежал, схватившись за окровавненный пик, торчащий из него и в глазах Шута было столько эмоций, что Трина в жизни бы не ощутила.       Одним взмахом руки, Лонх потушил пожар. Детектив с кошачьими глазами рухнул поодаль, неестественно свернув шею. Сверху, обливаясь слезами, стоял столкнувший его раскрасневшийся мальчишка и орал. Этот крик разносился по всей пещере, эхом рокоча от стен.       — Молодец, — сказал Цицерон на выдохе, — самый-самый большой молодец, — шептал Шут, гордясь Марклом, будто это было его собственное дитя.