"Идём, я покажу тебе звёзды"

Шуичи и Маки, не сговариваясь, одновременно поправили праздничные ленточки на груди и переглянулись — место, рядом с ними всё ещё пустовало. Узнай они, что их драгоценная Момота вместо того, чтобы сидеть, как полагается, на церемонии в актовом зале, обжимается с этой мелочью по кабинетам — точно бы не были довольны. Ома, хоть и была на год младше, пользовалась известностью даже у выпускников, и известность эта была не самая заслуженная. — Кокичи, клянусь, однажды я тебя придушу, — произнесла Кайто, как только закрыла дверь за ними на защёлку и на всякий случай подпёрла шваброй. Сердце усиленно стучало чуть ли не пятках, ладони сделались влажными, и она капризно вытерла их о выглаженную юбку. Разумеется, не её идеей было сбегать с настолько важного мероприятия — это Ома надоумила, но чувство вины за то, что она согласилась, снедало изнутри похлеще любопытства. И что она задумала? — Задушишь? — переспросила Кокичи, расхохотавшись, — и отнимешь у Харумаки такую прекрасную возможность? Момота-сенпай такая жестокая! Кайто только развела руками. То, что Ома взбалмошная и дурная, стало ясно ещё с первого знакомства. То, что Харукава её на дух не переносит, тоже стало понятно очень и очень скоро. И пока сама Момота отчаянно пыталась балансировать на тонком канате любви и дружбы, стараясь удержать под контролем и то, и другое, эти двое занимались тем, что самозабвенно грызлись друг с другом, как кошка с собакой. — Может, прекратишь уже злить Харумаки? И сенпаем меня тоже не зови, когда мы одни! Лишь теперь она обратила внимание на место, в котором они оказались. Кабинеты в их школе казались совершенно одинаковыми коробками с бежевыми стенами, но Кайто просто не могла не узнать собственный класс, несмотря на то, что таблички у входа не заметила. Не верилось, что она провела здесь целых три года, и не верилось, что сегодняшний день — последняя возможность прикоснуться к хорошо знакомой меловой доске и пробежаться взглядом по стопкам тетрадок — ранее ненавистные атрибуты школьной жизни теперь лишь взывали к лёгкой грусти. Повисла тишина. — Ну что решила? Токио? — заговорила первой Ома, хотя они обе заранее знали ответ. Здесь, в их глуши, слишком тесной для кайтовых амбиций, оставаться не было смысла. Кокичи знала это, и охотно бы влепила ей затрещину, если та, в конце концов, сдуру отказалась бы от мечты в пользу их глупых и не слишком правильных отношений, перед этим, конечно же, разыграв целый спектакль о том, что её жестоко бросают, чтобы убедить, что это не так. Ничего страшного — когда закончит школу и поступит в местный универ, сможет взять ещё одну подработку, и добираться до столицы на электричке: не чтобы насладиться современной архитектурой, но чтобы растрепать ещё раз эти всклоченные волосы, на укладку которых Кайто опять потратила целое утро; прижаться к мягкой груди, как никогда внимательно вслушиваясь в чужое биение сердца; и осторожно тронуть губами не сходящую никогда с лица улыбку. А после, под закат, вновь вернуться к перронам, чтобы отправиться к семье — неродной, но самой любимой. Погладить по голове младших, щёлкнуть по носу тех, кто постарше — разделить себя на десять полных любви касаний; и обернуть всё в шутку, когда один проницательный взгляд всё же пребольно уколет вопросом: «Ты ведь тоже в Токио хотела, верно?». — Я смогу приезжать на праздники, — ответила Кайто с запинкой и невольно сделала шаг назад, и ещё шаг, и ещё, продвигаемая в глубь класса девицей на голову ниже себя, пока не уперлась задницей в парту, и тут же поняла, что сбежать не сможет да и не захочет. - Ома целовала несдержанно, не нежно совсем и даже капельку злобно, одной рукой вела по горячему, чуть влажному от пота, бедру, другой безнадёжно портила причёску, накручивая на пальцы пурпурные волосы прядь за прядью, словно пыталась своими руками напастись таких нужных ей прикосновений. Кайто всё же уселась на парту, так что достать до её шеи было невероятно легко, несмотря на разницу в росте, и она сделала это, прижавшись припухшими губами к солоноватой коже. Тёплый выдох у ключицы заставил Момоту заворчать. Жарко. И без того жарко. Но всё ещё прохладные маленькие ладошки, так вовремя прижатые к щекам, сменили ворчание на блаженный вздох. — И всё же, если бы не я, ты бы нецелованной так и осталась, Момота-чан, — мечтательно прохрипела Ома в подставленное плечо, когда оставила, наконец, в покое и шею, и губы Момоты. Вечно робкой Сайхаре ни за что не хватило бы смелости, безэмоциональному Харукаве — чувственного ума, а представлять кого-то ещё на собственному месте — почему-то (хотя, нет, ясно было почему) не выходило. Возмущаться не было сил, поэтому Кайто лишь ткнула локтем ей в бок и прижала к себе поближе обманчиво хрупкий стан. Солнце за окнами уже не слепило и не обдавало жаром — ласково согревало кожу, подсвечивая взвесь в спёртом воздухе. — Не хочу уезжать. — Вот как? — защебетала Ома прямо на ухо, — Будешь скучать по старой маленькой мне? Правда-правда? Очень-очень? — А сама как думаешь? — Кайто смутилась и неловко поскребла в затылке. Казалось, действительно ли нужно произносить что-то вслух, если поступки и прикосновения говорят яснее всяких слов, но Ома считала иначе. — Думаю, что кое-кто скучать будет не меньше, и уже наверняка ищет тебя по всей школе. Но Момота-чан ни за что не догадается, кто это, да? Она рассмеялась и разомкнула объятья. В следующую секунду Кайто чертыхнулась, вскочила с места. Быстро одёрнула юбку, поправила волосы в надежде, что хоть немного пригладила бардак на голове, но надеялась очень и очень зря. — Шуичи! Маки! Чёрт возьми..., — промахнувшись, мазнула губами по чужому виску и выбежала из класса, — Кичи, ещё увидимся! Они должно быть её сейчас ох как проклинают. Ждали же, ох как ждали, и наверняка потеряли всякое терпение. Звук удаляющихся шагов отдавался по коридорам лёгким гулом. — Давай-давай, поспеши, Момота-сенпай! — прокричала Ома вслед столь ненавистное прозвище и затихла. Прикосновения старшей ещё долго согревать будут, а слова... что ж, о них вполне можно догадаться по взгляду обожаемому. А потому им никакая разлука не страшна, верно?