Жертва

      Серёжа отхлебнул густого отвара и закашлялся. В голову ударило волной воздуха, он рывком сел и тут же, скорчившись от боли, упал обратно. Волк дождался, пока он отдышится.        — На охоту.       Серёжа уставился на него широко распахнутыми глазами.        — Нет! — выдохнул он. Получилось тонко и высоко, но ему было всё равно. Ни на какую охоту возвращаться он не собирался.       Отвар циркулировал по телу, потихоньку доставая до каждой части его тела. Теперь Серёжа чувствовал свои руки и ноги, а с висков, хоть и не до конца, начала уходить боль.       Волк нахмурился и стащил его на землю. С удивлением Серёжа обнаружил, что может стоять на ногах.        — Пойдём.        — Не пойду я никуда, — прошипел Серёжа. Всё вокруг кружилось, и он чувствовал себя безумно злым.       Если Волк всё равно решил в очередной раз его убить, пусть сделает это здесь. Если у Серёжи есть хоть какой-то выбор, то он не пойдёт опять в Лес, как послушный агнец. Хватит с него. Хватит!       Волк сжал челюсть, у него заходили желваки. Он грубо схватил его за руки сзади и толкнул вперёд. Серёжа вскрикнул, но хватки Волк не ослабил.       Не было у него никакого выбора. Совсем.       Горько. Серёжа до крови закусил щёку изнутри, пока Волк продолжал тащить его к Лесу. Очень скоро эта кровь опять окажется не в нём. Можно ли вообще называть её своей?       Когда они добрались до опушки, отвар уже начал выдыхаться. Последние шаги Серёжа делал, уже понимая, что больше не может. Сил не осталось совсем, и, добравшись до места, он упал на колени, как только Волк его отпустил.       Хвоя снова впивалась в его кожу, на ногах выступили красные царапины. Волк присел рядом с ним, хмуро глядя ему в глаза.        — Давай уже, — процедил Серёжа, чувствуя, что в уголках глаз уже собираются слёзы. Захотелось сжаться в комок, прикрыть шею руками… но он не стал усложнять Волку жизнь.       Хватит с него, да?       Казалось бы, на третий раз он уже должен бы был привыкнуть. Но он не привык.       Это было так же больно, как и всегда.

***

      Когда ему было пятнадцать, в общине начался голод.       Были те, кто был сильнее. Они ходили на охоту, иногда даже добирались до реки и приносили рыбу. Добыча делилась между теми, кто её приносил, потом между их семьями, а в последнюю очередь — между всеми остальными.       Семья, приютившая Серёжу, была из «остальных». Помимо Серёжи у них было четверо своих детей. Настоящих. Не подкидышей. И всех их нужно было кормить.       Серёжа пытался прибиться к охотникам, но тщетно: если раньше его худобу можно было списать на возраст, теперь он казался просто щепкой по сравнению с огромными воинами. Никто не хотел брать его с собой.       А дети голодали.       Серёжа чувствовал себя виноватым. Они теперь почти перестали его кормить, но… Они ведь и раньше не были обязаны, да? А теперь он отнимает у них то, что они могли бы разделить между собой, пусть даже это и не много.       Поэтому он начал ходить к ремесленникам. Забегал в лавочки, мастерские, кузницы. Ему нужна была работа. Очень нужна. Нужно было добыть еды на неделю.       Ему везде отказывали. Обходились без помощи, хватало своих голодных ртов, работники уже имелись. У каждого была отговорка, и Серёжа уже начал терять надежду.        — Работы нет, — сказал ему последний человек, к которому он мог бы прийти, и Серёжино сердце упало куда-то ему в пятки, будто ожидая, когда его уже растопчут.       Гончар был похож на великана из сказок, которые из уст в уста передавали по общине дети и старики. Когда Серёжа ещё совсем малышом их слышал, он всегда представлял кого-то похожего на их месте. Великаны бывали злыми, но бывали и добрыми. Он надеялся, что этот окажется добрым.        — Но мне очень нужна работа, — упавшим голосом сказал Серёжа. Он уже ни на что не надеялся и начинал мысленно подбирать места, в которых можно было бы найти грибы или ягоды. Это, конечно, не слишком ему поможет. Ягодами семью не накормишь.       Гончар внимательно его оглядел. Потом подошёл к окну, выглянул на улицу. И закрыл ставни.        — Как гончар ты мне не поможешь, — сказал он. — Ты глины-то наверняка и в руках не держал никогда.       Серёжа медленно кивнул. Ему не понравилось то, как заговорил гончар. Тихо, плавно. У Серёжи по спине побежали мурашки.        — Но если тебе правда что-то нужно, — продолжил он, медленно, шаг за шагом приближаясь к Серёже, — я мог бы тебе кое-что предложить.       Серёжа сделал шаг назад — почти инстинктивно — и упёрся спиной в массивный деревянный стол. Ему вдруг показалось, что в этом доме он лишний, он ужасно не подходит к этой огромной мебели, огромным стенам, огромному гончару. Захотелось убежать. Что-то тревожно зашевелилось в груди. Это чувство было ему знакомо, и он, уже догадываясь о том, что за этим последует, сглотнул вставший в горле ком.       Ему было ужасно страшно.        — Мне нужна только еда, — сказал он, изо всех сил стараясь не отводить взгляд. Голос дрожал. Предатель.       Гончар криво улыбнулся, обнажая кривые жёлтые зубы.        — Думаю, я смогу тебе помочь, — он положил Серёже на плечо тяжёлую ладонь. — А ты поможешь мне, да?       Серёжа закрыл глаза. Бежать было уже поздно. Отказаться было уже нельзя.       Дома его ждали люди, которым он был обязан жизнью. Его ждали дети, которые по ночам плакали, потому что еды не было совсем. А ещё были родители — не родители, бабушка — не бабушка. Он бы не выдержал ещё одного дня их упрекающих взглядов.       Он медленно кивнул, а потом просто ждал, пока всё закончится. Тогда он впервые почувствовал, что он и его тело — два совершенно разных объекта. Смотрел в одну точку, сжимал зубы, прокусывал щёки до крови.       Ему безумно хотелось оказаться настолько далеко от этого дома, насколько это могло быть возможно.       Было больно, но боль он чувствовал отстранённо. Если бы он захотел, сейчас он мог бы посмотреть на всё это со стороны, сверху или, может, даже с улицы, сквозь стену. Мог бы, он это чувствовал. Но смотреть на это ему совсем не хотелось.       Хотелось забыть об этом, как о страшном сне.       А пока он терпел.       Потом, когда всё закончилось, ему было больно даже дышать, но он, сжав челюсти, всё равно выпрямил спину и вызывающе вскинул подбородок. Гончар, что-то довольно бормоча, отошёл в дальний угол и вскоре вернулся с небольшим лукошком.        — Держи.       Серёжа заглянул внутрь. Руки у него дрожали.       В лукошке лежала репа, две луковицы и мешочек ячменя. У Серёжи вдруг потемнело в глазах.        — Мне… мне нужно ещё, — сказал он, давя в голосе нотки паники. Этого не хватит даже на два дня, что уж там говорить о неделе?        — Извини уж, — Гончар развёл руками. — Непростое время.       Серёжа попятился к двери. В голове шумело, тело казалось тяжёлым, просто неподъёмным. Что он будет делать завтра? А когда еда закончится совсем?        — Разве что… — Гончар опустил руку Серёже на спину, и он дёрнулся, как от удара. — Сходи-ка ты к Ивану. Ему, знаешь ли, тоже может понадобиться… помощь.       Серёжа смазанно кивнул, схватился за ручку двери и дёрнул её на себя.        — И ко мне тоже заглядывай, найду ещё что-нибудь! — крикнул Гончар ему вслед.       Серёжа выбежал на улицу, прижимая к себе лукошко. В глазах плясали тёмные точки, он продолжал чувствовать руку на своей спине, хотя её там уже, конечно, не было. Кровь бурлила в ушах. Вдруг внутри у него что-то перевернулось, он бросился в ближайшую подворотню и его вырвало в какую-то яму.       Силы кончились. Он, шатаясь, пошёл к своему дому, вошёл внутрь и поставил лукошко на стол.        — Это что? — спросила мать — не мать. — Где ты это достал?       Но он уже вышел обратно. Куда-то пошёл, обхватив себя руками за плечи. Было холодно, а он был мокрым. Ноги несли его в поле и дальше, дальше…       Он увидел озеро и вдруг понял, что дрожит. Судорожно стянул с себя одежду и бросился в воду. Тёр, скоблил кожу ногтями, пытался стереть с себя весь этот кошмар ледяной водой… Пробыв в воде до посинения, он выбрался берег, упал в траву и наконец разрешил себе заплакать. Его трясло, хотелось выть, кричать, пока он не сорвёт голос. Хотелось содрать с себя кожу, и в приступе отчаянной ярости он до крови расцарапал себе плечи ногтями.       Уже взошедшая луна пыталась его успокоить, мягкая трава обнимала и скрывала от чужих глаз.       Сейчас он вернётся домой, неродная семья будет с подозрением смотреть на его красное, распухшее лицо.       А завтра всё начнётся опять.

***

      Ему было трудно даже дышать. Он лежал на этой чёртовой печи, в этой чёртовой избушке-землянке, рядом с этими чёртовыми перьями, чёртовыми корнями, травами, грибами, горшками…       Новую птицу Волк освежевал сам, не произнеся ни слова. Он не говорил Серёже отвернуться, не просил помочь. Серёжа лежал на печи, невидящим взглядом уставившись на безжизненную тушу на столе, пока Волк доставал из уже обезглавленного тела перья — на этот раз чёрные.       Серёжа был так похож на эту птицу. Ни надежды, ни шанса на спасение.       Чёрные перья висели у него перед глазами, а он чувствовал себя пустым и бесплотным. Тело ощущалось чужим, обувью или одеждой, подобранной не по размеру. Он шевелил пальцами и чувствовал, что это делает не он. А что тогда он делает? Что ему здесь осталось?       Бессмысленно двигая по кругу глазами, он путался в ощущениях. Всё смешалось, всё перепуталось в дыму от тлеющих благовоний, от трав, от копоти… Он мог дышать, потом не мог, потом его горло снова наполняла кровь, и он начинал кашлять, только потом осознавая, что никакой крови там не было. Кожу сотни раз пронзали когти, даже когда Волка не было рядом.       Он сходил с ума, да? Он уже давно сходил с ума.       Он пугался пустоты в мыслях. Догадывался о положении своих рук только по едва заметному покалыванию в кончиках пальцев. Как-то он долго рассматривал свою левую руку, пытаясь понять, почувствует ли он боль, если с этой рукой сейчас что-то случится.       Он провёл ногтем по тыльной стороне ладони. Прикосновение показалось ему едва заметным, почти неразличимым, и он сделал так ещё раз, но уже сильнее. Потом ещё раз, и ещё, и ещё, но ничего так и не почувствовал, пока на коже не выступила кровь. И он ещё долго смотрел на эту красную полоску, пока кровь не потекла вниз по запястью.       Он вдруг понял, что ещё пару дней назад в такой ситуации у него началась бы истерика. Теперь же — он не чувствовал ничего. Или почти ничего. Все чувства притупились, и он словно наблюдал за ними, болтающимися над поверхностью, находясь под водой.       А вот Волк начал вести себя необычно. Он мерил землянку шагами, подолгу стоял, уперевшись руками в стол и опустив голову. Иногда он вдруг дёргал головой, и у него на коже на секунду-другую появлялись серые волчьи волоски.       Если бы Серёжа не был уверен в том, что так просто не бывает, он бы подумал, что Волк нервничает.       Когда Серёжа поцарапал руку, Волк долго над ним стоял. Потом растолок в ступке несколько сухих листьев и начал втирать получившийся порошок в Серёжину ладонь.        — Больно? — спросил он.       Серёжа посмотрел на свою руку и не узнал её. Кожа вокруг ранки блестела, а там, где порошок попал на кровь, она забурлила крошечными пузырьками. Это должно было быть больно. Но не было. Серёжа качнул головой.       Волк отрешённо уставился на его ладонь, а потом положил её ко второй, на покрывало.        — Не делай так больше, — сказал он и вышел на улицу.       Серёжа закрыл глаза, ловя лицом свежий воздух и капли солнца, проникнувшие внутрь, когда открылась дверь. Вскоре от лёгкого, прохладного ветерка ничего не осталось, и землянку снова поглотил запах благовоний.       У Серёжи кружилась голова.       Такими были его спокойные дни. Но они, конечно, не могли длиться вечно. Спокойное время, полное мягкой, тягучей апатии, закончилось так же внезапно, как и началось.       И Серёже стало больно.       Он уже начал забывать про существование венка, когда он вдруг впился в его голову шипами, заставив выгнуть поясницу, вызвав шум в ушах, превратив мир в серое пятно… Серёжа закричал, почти сразу перестал понимать, что происходит, и потерялся в бесконечной серости этого огромного туманного пространства, полного боли и громкого нелепого шума. Ощущая, как что-то течёт по его виску, он не мог понять, слёзы это или кровь, а когда Волк ворвался в землянку и бросился к столу с отварами, он ощутил это каждой клеткой кожи.       Он чувствовал.       Захлебнулся отваром, закашлялся и перестал слышать шум, когда Волк помог ему приподняться над печью. Его знобило, он горел, сгорал, палил, сжигал, тлел и вновь начинал гореть…       По лбу и спине градом катился пот, он проглотил ещё одну порцию горького варева и наконец смог дышать, не сходя с ума от боли.       Волк — растрёпанный, взмокший — провёл рукой по своим волосам, откидывая их назад. При этом он выпустил когти, и Серёжа, заметивший это, сжался и замер. Волк покачал головой.        — Тебе нужно на охоту. Дольше ждать нельзя.       Венок проедал тонелли в Серёжиной голове, в его позвоночник словно вставляли иглы. Каждый сантиметр кожи будто морозили февральским снегом и тут же обдавали жаром огня. Он чувствовал, как все его силы утекают через кончики пальцев.       Всего пара минут мучений, и всё это закончится. Это же не в первый раз, да, Серёжа? Да, милый? Потерпишь ещё разик, Серёж? Я заплачу, я щедро заплачу! Сможешь?       Не сможет.       Он собрал всю свою силу и вцепился в рубаху Волка дрожащими руками. От неожиданности Волк отпрянул, и руки Серёжи остались висеть там, где он только что стоял. Он сжал ладони в кулаки и уронил их, чувствуя, как из него вместе с силой утекает надежда.        — Я не могу, я больше не выдержу, — прошептал он, прижимая кулаки к груди.        — Так нужно, — повторил Волк.        — Пожалуйста, — сказал Серёжа.       Он не просил, он умолял. Он бы лучше умер по-настоящему, чем ещё раз пережил охоту. Если бы Волк правда предложил его убить, он бы согласился, не раздумывая.       Если он жертва, он должен быть принесён один раз, а не обречён на вечные страдания.       Серёже показалось, Волк его понял.       Он запустил когтистые руки в волосы и снова принялся ходить по комнате. Потом подал Серёже ещё одну чашу отвара.        — Выпей. Я должен подумать.       И вышел, оставив Серёжу одного. Он как будто выключился, потому что ничего не чувствовал, пока лежал на той печи в одиночестве. Ни надежды, ни отчаяния. Только бесконечную пустоту, медленно пожирающую его сердце изнутри.       А потом Волк вернулся.        — Это может сработать, — сказал он, — но тебе не понравится.        — Всё равно будет лучше, чем сейчас, — сказал Серёжа. Он и сам себя не расслышал и уж точно не мог подумать, что его услышит Волк. Он начинал терять сознание.       Но Волк услышал. Наклонился ближе к Серёжиному лицу и долго так стоял — по крайней мере, Серёже показалось, что долго. Его тёплое дыхание пахло копотью и лесом, и это было так странно, что Серёжа обратил на это внимание, хотя сил у него едва хватало на то, чтобы держать глаза полуоткрытыми. А потом Волк сказал:        — Извини.       И поцеловал Серёжу в губы.       Его будто пронзило волной энергии, сердце забилось ярче, цвета стали звонче, запахи — сильнее. Серёжа резко сел, озираясь по сторонам, боли стало меньше, а тело снова могло двигаться, словно в комнате стало легче дышать, словно вдруг появился свежий воздух…       Но чувство было такое, словно его только что ударили наотмашь.       Волк отшатнулся и налетел на стол, прижимая ладонь ко лбу. Какой-то горшок упал на пол и раскололся на части. Волк посмотрел на него, моргая и растирая виски, а потом перевёл растерянный взгляд на Серёжу.        — Я же говорил, что тебе не понравится.       За Волком закрылась дверь, а Серёжа отполз к стене и обхватил колени руками. Он снова чувствовал себя целым, чувствовал себя человеком, и тело больше не болело. Но ему всё равно было больно.       «Это не сломанное тело, — говорила женщина-целительница из их общины, — это сломанная душа».       Ты потерпишь, Серёж? Потерпишь? Всего разочек, милый. Ну, может, потом ещё разик, а потом ещё…       Серёжа с головой укрылся одеялом и заплакал, ругая себя за эти глупые, бессмысленные, слабые слёзы.       Потому что теперь ему казалось, что он знает, что делать.       И ему это совсем не нравилось.