Жертва

      Серёжа ходил к мужчинам несколько раз в неделю. Сначала он пытался делать это как можно реже, но дети, видя, что он приносит еду, просили его принести ещё. Они всё-таки были очень маленькими. И очень голодными.       Он пытался объяснить им, что ему приходится очень тяжело трудиться, чтобы приносить им хотя бы что-то, но они его не понимали. Или просили постараться — сильно-сильно, он же уже взрослый. Серёжино сердце разбивалось на части.       Его понимал только Игорь — то есть, он так думал. Он был старшим из четверых, никогда ничего не спрашивал, ничего не просил. Ел всегда в последнюю очередь, а когда Серёжа был дома — держался в стороне. Всё было гораздо проще, когда они были детьми. Но они выросли. Им пришлось быстро повзрослеть.       Каждый раз, когда Серёжа приносил «добычу», Игорь внимательно смотрел на него, а у Серёжи не было ни сил, ни желания попытаться понять, что означают эти взгляды. Он боялся увидеть в них разочарование, поэтому старался не встречаться с Игорем глазами, но само то, что кто-то ещё хочет на него смотреть… Было ужасно горько осознавать, что Игорь был одним из немногих, кому не было стыдно на него даже просто взглянуть.       О Серёже ходили слухи. Какие-то из них были правдой, какие-то — нет. Он слышал шёпот за своей спиной каждый раз, когда выходил из дома. Он преследовал его, куда бы он ни пошёл.       Родители ничего не знали. Или не подавали виду, что знают.       А Серёжа работал.       Он пользовался спросом — это же так называют? Продолжая ходить к гончару и его приятелям, он стал прямо на улице находить желающих щедро заплатить ему за работу. Сначала он не соглашался, но иногда его даже не спрашивали. Ему просто… приходилось. Наверное, это было нормально. Так было нужно.       Иногда они бросали его, не заплатив. Он пытался догнать их, но получал удары и тихую брань сквозь зубы. Не у всех мужчин были места, куда его можно было бы отвести, так что иногда он приходил в себя в лужах грязи или пыльных закоулках, изо всех сил стараясь не закричать от острой пульсации в кровоточащих ранах.       Так он познакомился с Марой.       Она нашла его, когда он лежал без сознания за чьим-то домом в разорванной одежде и с кровоподтёками по всему телу. Она была целительницей.       У неё было много имён, но его она просила звать её Марой. У неё были белые волосы, хотя она была слишком молодой для седины. Её манера вести себя была какой-то птичьей: ломаные движения и скорые фразы успокаивали Серёжу, как ничто другое.       В дурманящей лёгкости запахов её дома Серёжа впервые заплакал при постороннем человеке. А она не стала строго его судить.       — Это не сломанное тело, — сказала она, тонкой бледной ладонью гладя его по голове, — это сломанная душа.       И Серёжа стал частым гостем в её доме. Не только потому, что ему так хотелось, но и потому, что он часто получал синяки. Почему-то, когда они видели раны на его теле, у мужчин возникало желание оставить на нём свой собственный след. Кровоточащий след, выбивающий дух из груди и почву из-под ног.       Он это заслужил, на самом деле. Тем, какой он есть. Он заслужил. Он всё заслужил.       А однажды ему встретился человек, которого он боялся больше всех в деревне. Огромный, сильный. Жестокий.       Серёжа никогда не жаловался на то, что с ним происходило. Он заслужил это всё — от начала и до конца — одним только фактом своего появления в этой общине. Он был нежданным, никому не нужным, и то, что ему разрешили жить здесь, получать крохи того же, что и настоящие дети, — это было тем, за что приходилось платить.       Но в тот раз всё было по-другому.       — Я сейчас не могу, — пролепетал Серёжа, пытаясь скрыть нарастающий ужас в глазах.        — Всё ты можешь, — прошипел мужчина, и у него в руке что-то блеснуло.       Спустя секунду острый охотничий нож торчал из Серёжиного плеча, а самого его мужчина швырнул в стену. Внезапная боль окатила Серёжу удушающей волной, он захлебнулся в кашле и прикусил язык, ударившись о стену головой. В следующее мгновение мужчина вжал его в стену так, что Серёжа в кровь разодрал скулу.       Он попытался вырваться, попытался достать из плеча нож, но против этого человека у него не было ни единого шанса. Мужчина не давал ему пошевелиться и придерживал нож одной рукой, пока Серёжа не забился в конвульсиях.       Так больно ему не было ещё ни разу в жизни.       Он всегда вёл себя тихо, не издавал ни звука, пока мужчины творили с ним всё, что хотели, но в тот раз это было невозможно.       И Серёжа сделал то, за что потом горько поплатился.       Он закричал.

***

      Если он когда-нибудь отсюда выберется, он попытается зайти так далеко в Лес, как только сможет. Может быть, после всего, что он здесь пережил, Лес всё-таки его выпустит? Кто знает, может, несколько дней проведя в прохладной тени высоких деревьев, он выйдет к просторному полю, туман расступится, и он сможет идти куда только захочет.       Он будет свободен.       Серёжа много об этом думал.       Свободен. Это слово ощущалось так странно, что Серёжа иногда едва слышно его шептал — просто чтобы убедиться, что он его не придумал. Он, наверное, никогда до конца не понимал смысла этого слова. Ему всегда казалось, что он заперт, закрыт, так далёк от понятия свободы, как только может быть далёк человек. Пока не попал к Волку. У Волка он понял, что даже раньше был свободнее, чем сейчас.       Волк не заставлял его ничего делать. Он приходил и уходил, когда ему вздумывалось, занимался хозяйством и своими делами, а Серёжа сидел на печи, почти не дыша, и был дальше от свободы, чем когда-либо.       Это даже смешно — настолько абсурдно. Но каждый раз, когда Волк входил в дверь, останавливался и смотрел Серёже в глаза, он не мог ничего с собой поделать. Ему было страшно.       Свободен. Такое странное слово, но, как ни иронично, сейчас Серёжа был ближе всего к его пониманию.       Может быть — он пока не осмеливался сказать, что так и будет, да и, скорее всего, ничего не выйдет, но всё-таки… Может, скоро он почувствует под ногами землю, не скованную стенами, и траву, и ветер, и это ощущение не будет означать, что он снова идёт на верную смерть.       Серёжа старался не думать о том, что ему придётся для этого сделать, — это было всё равно, что ворошить осиное гнездо. Вместо этого он думал о другой странной вещи.       Слова «верная смерть» перестали его пугать.       Он до сих пор испытывал истинный ужас, думая о приношениях, от мыслей о той опушке Леса, где он проливал кровь, его бросало в дрожь. Приношения пугали его ничуть не меньше, чем в первые разы, но смерть, почему-то, нет.       Как можно говорить, что-то кто-то умер, если после этого он всё ещё жив? И это понятие — смерть — стало обыденным и блеклым, совсем не выражающим всех эмоций, мыслей и событий, которые обычно с ним связывают.       Она просто была — эта смерть, — вот и всё. Она кусками встревала в его жизнь, и он, кажется, начал свыкаться с фактом её существования. Картина мира больше не казалась такой уж сложной.       Для достижения цели нужно совершить действия, которые приведут к успеху. Целью Серёжи было выбраться. Стать свободным. Близился час, когда он соберётся с силами и начнёт действовать.       Об остальном он старался не думать       Это было слишком больно.

***

      Он чувствовал себя неплохо. То есть, неплохо, если сравнивать с тем, что с ним было раньше.       В нём было столько… силы. Землянка не казалась такой же душной, как раньше. Теперь он мог двигаться, не отвлекаясь на слабость и головную боль, и шипы венка, казалось, стали меньше.       А всё после того, как Волк его поцеловал.       Серёжа вздрогнул, вспомнив об этом, и накрыл непроизвольно задёргавшуюся руку ладонью второй руки. Сказал было себе: не думай об этом, но теперь-то, как раз, об этом думать и стоило. Откладывать дальше не было смысла.       Возможно, скоро он отсюда выберется.       Эта мысль придала ему смелости. Совсем немного, но всё же. Он в любом случае не смог бы быть достаточно спокойным сейчас, так что хватило и этой капли уверенности.       На мгновение перед его внутренним взором предстала картина: Волк, склоняющийся над ним, его дыхание, пахнущее лесом и копотью, щетина, ладонь на его запястье и губы на его губах.       «Извини»       Серёжа судорожно сглотнул. Не думать об этом? Нет, не получится. Он попытался было перевести мысли в другое русло — туман, трава, расступающиеся деревья, — но перед глазами снова и снова мелькал один и тот же момент: проваливающаяся в темноту комната и целующий его Волк.       Он попытался усмирить трясущуюся ногу, подобрав её под себя. Да, он нервничает, но кто в этом виноват? Он сам. Вот и всё, конец разговора. А раз так, нечего и сопли разводить. Вдох и выдох. Делай свою работу.       Но когда Волк пришёл, смелость ему отказала.       Он снова, как и несколько недель — месяцев? — назад, старался не дышать. Снова смотрел на Волка загнанным взглядом и прятал под тонкой сорочкой часто и громко бьющееся сердце.       Раньше он боялся, что Волк его убьёт. Сейчас его пугало прямо противоположное: что он оставит его здесь навсегда. И каждый раз — если он и правда не станет больше его убивать — он будет его целовать.       Серёжа чувствовал себя полным дураком, но это пугало его ещё больше.       Волк прошёл вглубь комнаты, стал снимать травы с потолка и перевязывать их кусками бечёвки. Серёжа видел только его спину и, когда он поворачивался за очередной связкой, контур его лица в дымке.       Он не ощущал к нему отвращения. Ему было страшно.       И он чувствовал себя идиотом.       Давай, Серёж. Ты сможешь. Столько раз уже так делал, сможешь вытерпеть ещё один. Ты же сможешь, Серёж? Сможешь, конечно. Всё ты сможешь…       Серёжа спрыгнул с печи. За ним, словно белый птичий хвост, упал и обвил его ноги подол сорочки. Он был маленьким, худым и совсем не подходящим для этого дома.       Зато он подходил для своей работы. И прекрасно это знал.       Волк обернулся через плечо. Он выглядел удивлённым: не так уж и часто Серёжа добровольно покидал свою обитель. В руках у него так и осталась незаконченная связка трав.       Серёжа сделал шаг вперёд, вдохнул поглубже и заставил себя подойти ещё ближе. Сердце громыхало в груди, отдаваясь в ушах эхом. Он двигался автоматически, машинально. Тело ему не принадлежало. Оно не принадлежало ему никогда.       — У меня есть просьба, — сказал он, остановившись в шаге от Волка. Недостаточно близко. Пока недостаточно.       Волк склонил голову вбок: он слушал. Слушал внимательно, ни одним движением не выдавая своих мыслей. Серёжа медленно, незаметно, как мог, втянул носом воздух. Запястья покалывало, ранки от шипов венка пульсировали на голове.        — Отпусти меня.       Тишина его оглушила.        — Я не могу, — ответил Волк, как будто это всё объясняло. Как будто этого было достаточно.        — А я не знаю, почему ты не можешь, — сказал Серёжа, — но и я так больше не могу.       Волк промолчал. Он сверлил Серёжу взглядом, но тот не понимал, на него он смотрит или нет.       Сглотнув комок в горле, он дрожащей рукой дёрнул завязку на сорочке. Ткань податливо расступилась, обнажая ключицы.       Волк слегка отпрянул. Сердце Серёжи болезненно сжалось, когда в жёлтых глазах он увидел непонимание. Ему бы тоже чертовски хотелось не понимать этого всего.       Сорочка скользнула дальше, обнажив одно из плеч, а Серёжа сделал ещё одно движение в сторону Волка. Уже ближе. Но пока недостаточно.       Сердце колотилось, как бешеное, но так было нужно. Всё, что мог сделать Серёжа — это помолиться за то, чтобы это скорее закончилось.       Просто представь, что тебя здесь нет. Что ты уже в Лесу, а лучше — за Лесом. Что ты свободен, и больше никто никогда не сможет заставить тебя делать то, что ты сейчас делаешь.       Серёжа дотронулся за запястья Волка, провёл по нему пальцами, а потом вытащил из его рук травы. Он старался не думать обо всём этом, о Волке, но думать было нужно, и это разрывало его на части. Волк выглядел потерянным. Вряд ли ему когда-либо до этого выпадала… такая возможность. Серёжа положил одну из его ладоней на основание своей шеи. На ней не было когтей. Пока.       Палец этой самой руки, когда она выглядела совсем по-другому, на той опушке обводил контур его кадыка, прежде чем порвать ему горло. У Серёжи вдруг потемнело в глазах. Он сглотнул и, пытаясь прогнать головокружение, возможно, сжал запястье Волка чуть сильнее, чем следовало.        — Я знаю, ты этого хочешь, — заговорил Серёжа. Он пытался сосредоточиться на том, что происходит, но получалось у него плохо. Перед глазами плясали точки, а кровь стучала в ушах. — Я видел, как ты на меня… смотришь.       Рука Волка на его ключицах была совсем человеческой. Как и все руки до неё. Серёжа чувствовал, что начинает потеть, и пытался прогнать мысли об этом, но тщетно. За спиной у Волка сгрудился добрый десяток мужчин, которых Серёжа не хотел бы встречать никогда в своей жизни. Но он их встретил. И теперь он здесь.       Его ведь из-за этого принесли в жертву, да? Потому что он такой? Из-за всех них?       К горлу подкатывала тошнота, он ощущал руки на своём теле, много, безумно много рук. Они гладили его, щупали, просто застывали на месте… Серёжа начал дрожать, а ладонь Волка на мгновение покрылась короткой, жёсткой шерстью.       Серёжа был чертовски за это благодарен.       Его всё ещё трясло, но он смотрел Волку в глаза, избегая ненавистных силуэтов за его спиной и позади самого Серёжи, на периферии зрения. Он так сильно сжал зубы, что челюсть начала болеть.       Ещё шаг вперёд. Близко. Очень близко.       Так и нужно. Так все они стояли, когда…       Теперь Серёжа ощущал дыхание Волка кожей.        — Ты можешь делать со мной всё, что захочешь, если потом отпустишь отсюда, — Серёжа запнулся.       Он чувствовал — и даже не мог этого объяснить, — что Волк сдержит обещание, если его даст. От него не исходила та же энергия, что и от мужчин, которые пользовались им и бросали на улицах задыхаться собственной кровью. Волк мог взрезать ему горло, мог на самом деле убить, — но он заботился о нём, хотя мог бы просто бросить в Лесу.       И в этом было что-то, что заставляло Серёжу ему верить.        — Я… были мужчины в моей общине, — теперь Серёжа не мог заставить себя поднять на Волка взгляд. — Они часто со мной… это делали. Они платили мне едой. Тебя я прошу только о свободе.       Серёжа вдруг почувствовал, что к его глазам подступают слёзы. Горло саднило, ноющая боль растекалась по телу в такт с пульсацией ран от шипов. Он поднял на Волка глаза.        — Ты можешь мне верить. Я не закричу.       На мгновение стало очень тихо — Серёжа слышал только своё сердце. А потом ладонь Волка двинулась вверх по его шее, обвела подбородок, дотронулась до волос за ухом. Началось. Это началось. Серёжа глубоко вдохнул, пытаясь сдержать дрожь и грозящие вырваться наружу рыдания, и закрыл глаза, стараясь не жмуриться. Теперь осталось только ждать, когда всё это закончится.       «Заткнись в тряпку и не рыпайся. Я тебе за что плачу? За сопли?»       «На колени. Быстро!» «Ты чего, хороший мой? Чего ты дрожишь? Я СПРАШИВАЮ, ПОЧЕМУ ТЫ ДРОЖИШЬ, ЕСЛИ Я СКАЗАЛ НЕ ШЕВЕЛИТЬСЯ»       Он вернулся туда же, откуда и ушёл.       Шею обдало горячим дыханием. Серёжа подумал, вдруг Волк всё-таки решит его убить? Прямо здесь, чтобы не терять время на дорогу? Он начал доставлять слишком много неприятностей. Слишком много от него забот. Наверняка Волк сейчас просто выпустит когти, убьёт его — в этот раз окончательно — и забудет об этом, как о страшном сне.       Но вместо этого Волк его поцеловал.       Из Серёжи вынули сердце и засунули его обратно. На мгновение сжали все органы холодными руками изнутри. Ему в голову вдохнули туман, капнули росой в глаза, вытащили его дыхание и заменили его на ветер. Серёжа рвано выдохнул, будто вынырнул из мутного озера, в котором время течёт гораздо медленнее. Он уставился на отстранившегося от него Волка, чувствуя, как по щеке у него катится слеза.       Волк убрал ему за ухо свесившуюся на лицо прядь волос и покачал головой.        — Нет.       И вышел из землянки. Ровным, широким шагом. Как всегда.       Серёжа ещё несколько мгновений стоял, глядя ему вслед. Совсем один в этой задымленной, но внезапно такой пустой комнате. А потом в нём словно разом оборвалась тысяча нитей: тех, что держали его на ногах, и тех, что крепились прямо к его сердцу и всё это время были натянуты до предела. Он рухнул на пол, как брошенная кукловодом марионетка, и разрыдался.       Избивая кулаками землю, он кашлял, задыхался и уже не вытирал слёзы, позволяя им капать на землю. Ему хотелось выцарапать себе сердце, вырвать все волосы со своей головы, сжаться в комок и никогда больше ничего не видеть, не слышать, не чувствовать…       Он пытался прогнать от себя все мысли, но они бросались ему в голову, и он ничего не мог с этим сделать: все мужчины, которые когда-либо к нему притрагивались, все, кто когда-либо делал ему больно… Он мечтал убить каждого из них или выколоть себе глаза, чтобы не видеть их даже в мыслях.       Волк не был таким, как они. Серёжа не понимал, какой он, не понимал, что он делает. Но от одного его поцелуя ему было так плохо, будто все мужчины общины внезапно нашли его и уже стоят за дверью.       В лёгких кончался воздух, Серёжа сжал кулаки так сильно, что на ладонях остались следы от ногтей, и в бессильной злобе, задыхаясь от рыданий, прижал их к себе.       Он не знал, что ему делать дальше, но хуже всего было то, что он знал наверняка.       Он правда больше так не может.

***

      Он пробыл у Мары несколько дней, прежде чем она разрешила ему пойти домой. Он потерял много крови из-за раны в плече, из места удара порой начинал сочиться гной. Мара втирала в раны и синяки порошки из трав, облегчающие боль, но Серёжа всё равно почти не мог шевелить рукой.       У него всё ужасно болело. Казалось, боль причинял каждый вздох. А стоило ему заснуть или даже просто закрыть глаза — всё становилось ещё хуже.       «Всё ты можешь»       Как было бы здорово просто закончить всё это. Проснуться однажды утром, понимая, что ты в безопасности. Просто забыть об этом. Как о ночном кошмаре.       Серёжа рвался домой. Дома ждала семья, голодные дети, а он так и не принёс еду. Маре это не казалось достаточным поводом, чтобы его отпускать. Он едва держался на ногах, сказывалось напряжение последних месяцев. Ему был просто необходим отдых.       Только вот отдыхать было некогда, и вскоре Мара сдалась.       Серёжа нетвёрдым шагом, быстро, как мог, шёл к дому. Было холодно, и он кутался в дрянную лёгкую рубашку, стараясь не обращать внимания на то, как ледяной ветер сквозь дыру в ней запускает пальцы в едва начавшую заживать рану в плече.       Он как будто спиной чувствовал на себе косые взгляды.       А дома его встретила гробовая тишина.        — Где ты был? — спросила мать — не мать. Её голос звучал высоко. Выше, чем обычно. На руках она качала годовалого малыша.       Серёжа опустил голову. Ему не было оправдания. Он заметил остальных детей, прячущихся за лавкой. Они все видели его раны и одежду в крови. Вряд ли ему нужно было что-то объяснять.        — На меня напали, — тихо сказал он, глядя вниз. — Но я в порядке. Не волнуйтесь. Я не доставлю проблем.       Немать внезапно оказалась ближе к нему, чем он ожидал. Она отвесила ему пощёчину, Серёжа отпрянул, и она схватила его за подбородок и прошипела в ухо:        — Уже доставил! Раньше ещё можно было сказать, что это всё слухи, а теперь знает вся деревня! Вся община знает, что мы держим у себя грязного подонка, чтоб ты помер!       Щека горела после удара, а руку, из-за того, что он дёрнулся слишком резко, пронзила волна боли, но то, что она говорила, было гораздо больнее.        — Что, доволен теперь? Этого ты добивался? Мы старались, пахали годами, чтоб твой поганый рот прокормить, а теперь о нас в каждом доме судачат!        — Я же ничего не сделал, — Серёжа умолял себя не заплакать сейчас. Слёзы разъярят её ещё больше. — Я же… Это всё было ради вас.        — И что, я теперь поклониться тебе должна? — её глаза полыхали гневом; Серёжа, на мгновение подняв голову, тут же снова её опустил. — Я б и дальше молчала, не заори ты там на всю деревню. Каждая шавка тебя, щенка, слышала.       Серёжа отшатнулся.        — Он чуть меня не убил.       Наверное, она не поняла, что там произошло. Вот же рана, вот синяки… Наверное, она просто не поняла, решила, что всё было проще. Нужно просто ей объяснить…        — Да лучше бы убил, — немать плюнула на землю. — Иди к Лешему. Глаза б мои больше тебя не видели.       И ушла.       Серёжа не знал точно, сколько ещё он простоял посреди дома, невидяще уставясь в пол. Потом сел куда-то у стены. Дети прошмыгнули мимо него на улицу. Даже не спросили, принёс ли он еду.       Серёжа не плакал. Ему даже не хотелось. Он просто смотрел в землю и думал о том, что, даже если бы она присутствовала там и видела всё своими глазами, она не встала бы на его сторону. И он её не винил. Он винил себя.       Это всё было зря. Всё, что он делал. Вот и всё.       Перед ним кто-то остановился, и Серёжа поднял глаза. На него смотрел Игорь.       Такой взрослый. Возмужавший. Серёжа помнил его совсем другим — улыбчивым мальчиком с венком на голове. Никаких больше венков, да? Они выросли.        — Меня взяли на охоту в помощники. Платят там хорошо, — Игорь остановился, давая Серёже осмыслить сказанное. — Ты можешь больше не работать, Серёж.       Серёжа не успел спросить у него имя охотника, к которому он попал; Игорь уже ушёл. Он надеялся, что не к тому, у которого был он сам. Очень надеялся.       Серёжа сжал кулаки так, что ногти больно впились в кожу, а потом ещё сильнее, потому что заслужил это. Хотелось вдавить пальцы в рану, чтобы она снова раскрылась и больше никогда не зажила. Хотелось вырвать все волосы со своей головы. В глазах щипало, всё вокруг расплывалось.       Серёжа заплакал, сидя на грязном полу в душном доме, под звуки детского смеха, доносящиеся с улицы.       Он им больше не нужен.