Хроники цветущей сакуры: Возрождение

      В этот момент Бакуго выглядел до забавного серьёзным, и Изуку не мог не умилиться виду юноши.       — Мне пора идти, скоро отбой.       Мидория посчитал лишним упоминать, что порой ученик, не обращая внимания на отбой, находился вне территории своей комнаты, нарушая комендантский час. Катсуки и без того выглядел смущённым.       — Доброй ночи, Бакуго-кун, будь осторожен по дороге.       Дверь тихо скрипнула, и лекарь остался в помещении один.       Протянув руку, он вновь коснулся кончиками пальцев хрупких лепестков нежного бутона. И все же, до чего этот юноша милый! Он даже подарил лекарю белый цветок. Значит ли это, что Бакуго хочет видеть Мидорию до конца в своей жизни? Других значений этого жеста Изуку просто не видел и не думал воспринимать «подарок», как предложение руки и сердца, всё-таки он мужчина, и белый цветок с романтическим значением Бакуго мог подарить разве что Урараке.       И кстати, интересно, когда же этот знаменательный момент произойдёт?       Если уж говорить на чистоту, Мидория не думал, что сможет остаться в жизни Бакуго до самого конца — он ещё не до конца изучил природу своего перемещения в новеллу. Потому не мог точно сказать, сколько он тут пробудет. Кто знает, вдруг он уже завтра вернётся к своей «привычной жизни», хоть и сомневался, что после стольких лет пребывания в новелле может назвать свою предыдущую жизнь привычной.       В нос и ладони настолько въелся запах лекарственных трав, что Мидория и не представлял себя без работы в лечебной палате.       Так что стоит хорошенько подумать, какую из его реалий стоит называть привычной.       Изуку поднялся, собираясь покинуть лечебную палату, как внутрь вошёл Всемогущий, подозрительно оглядевший главный зал:       — Я только что встретил юного Бакуго, он снова во что-то ввязался?       Мидория резко снял с волос белоснежный бутон, убирая под стол, пока Тошинори не увидел и не заподозрил чего, и только тогда он вспомнил, что Бакуго собирался взять лекарства, потому и подошёл к лекарю на улице. Однако, он ничего не взял, лишь сделал презент и слинял, сославшись на отбой. И чего он тогда хотел? Сложно поверить, что просьба о лекарственной траве была лишь предлогом, чтобы отдать Изуку цветок и поговорить о вчерашнем инциденте.       — А… Он попросил лёгкое снотворное, потому что подолгу не может заснуть из-за боли в мышцах от интенсивных тренировок, — выпалил Мидория первое пришедшее в голову оправдание.       Отчасти это было правдой, ведь в последнее время Бакуго занимается куда чаще и дольше, чем обычно. Зная этого ученика, Мидория мог уверенно утверждать, что тот тренируется до полного изнеможения. В конце концов, Всемогущий прекрасно об этом знал, как и большинство других учителей, и в отличие от них поддерживал стремление Бакуго усердно заниматься.       — Вы с ним достаточно близки, да?       Подобный вопрос от Всемогущего застал Мидорию врасплох. Он часто-часто заморгал, стараясь максимально быстро придумать правдоподобный ответ, в который Тошинори поверил бы, как вдруг старший лекарь по-доброму усмехнулся.       — Оставь панику, ты — большой молодец. Я предпринимал попытки поладить с этим парнишей, однако он упорно сохранял между нами большую дистанцию, но лишь твоя упорность дала плоды.       Мидория не ожидал подобных слов, потому лишь продолжал слушать в молчаливом удивлении.       — Я рад, что у юного Бакуго появился кто-то, кому он может доверять. Позаботься о нём, Изуку.       Воистину, Тошинори Яги обладает удивительной проницательностью. Мидория, не смотря на раскрытие его «особых» отношений между лекарем и учеником, был до бесконечности благодарен Всемогущему за одобрение и понимание чувств.       — Как Вы догадались, Тошинори-сан? — Изуку улыбнулся чуть смущённо, направляясь к шкафу, в котором хранилась трава с успокоительным действием, чтобы взять немного в хижину.       — Достаточно того факта, что специально на юного Бакуго выделяется куда большее количество лекарственной травы, чем на остальных учеников, даже если брать в пример старших, чьи тренировки куда жёстче и опаснее. Вот только средства, выделяемые на лекарства, не увеличились в размере, стало быть, у парня появился кто-то, кто о нём печётся и чей кошелёк каждый месяц несёт убытки на благо младшего ученика. — Тошинори лукаво улыбнулся: — Стоит ли упоминать, что во время проведения Больших Игр ты глаз с него не спускал?       В край смущённый Мидория тихо произнёс:       — Я просто беспокоюсь за него, ведь… Отношение других учеников к Бакуго-куну несколько выходит за рамки.       Оба лекаря покинули лечебную палату и направились к хижине под ярким лунным светом.       — Я понимаю твои чувства, Изуку, поэтому завтра покажу тебе одно место. Глава школы дал добро на наше утреннее отсутствие.       Мидории оставалось лишь гадать, что же это за место, которое Всемогущий хочет ему показать.       Об этом младший лекарь продолжал думать до тех пор, пока не уснул.

***

      На следующее утро Тошинори и Изуку рано покинули территорию школы Юэй. Пусть окружающие пейзажи и не были в новинку, Мидория всё не переставал оглядываться, любуясь окрестностями.       Старший лекарь остановил простецкую с виду повозку и спросил, куда владелец держит путь. Взрослый мужчина, щуплый фигурой и с худощавым лицом, держащий в руках поводья, назвал соседнюю деревню, до которой ехать приходилось около полутора часа времени. Ответ, кажется, устроил Тошинори — он дал знак Мидории забираться в повозку, пока сам в это время передавал владельцу транспорта серебряные монеты.       Поездка проходила в тишине, пока на середине пути Всемогущий не попросил остановиться, и оба лекаря слезли с повозки, поблагодарив худощавого мужчину за предоставленную помощь.       Оказавшись на узкой дороге в широком поле, Изуку продолжал гадать, что же за место ему хочет показать Тошинори, и каким боком оно связано с Бакуго? И заветное место он решился показать лишь после того, как убедился, что между учеником и младшим лекарем установлены доверительные отношения.       У Изуку крутилась одинокая догадка, теряясь между остальными мыслями, но он решил сначала увидеть конечный пункт их утреннего маршрута собственными глазами.       — Пойдём.       Тошинори поправил сумку за спиной и продолжил путь пешком, Мидория засеменил следом. Трава в поле достигала пояса и приятно щекотала ладони. Тёплое летнее солнце начинало припекать, и Изуку подумал, что неплохо бы иметь головной убор. Однако, вскоре поле заменилось редким леском, и слабая тень от пышных крон деревьев всё же спасала разгорячённую голову.       Мидория уловил шум ручья в стороне, и судя по становящемуся громче звуку, направлялись они именно к нему.       Через несколько минут перед глазами предстала красивая картина, пусть и не захватывая дыхание, но радуя взор: широкий ручей, отражая редкие солнечные лучи, журча, бежал по склону вниз, огибая валуны да торчащие из-под земли корни деревьев на своём пути.       — Если устал, можем сделать перерыв, — предложил Всемогущий.       — Не стоит, все в порядке.       Тошинори кивнул и подошёл к ручью, окуная обе ладони, сложенные лодочкой, в холодную воду, после чего сполоснул лицо. Изуку последовал его примеру и провёл влажными ладонями по лицу и шее.       По небольшим выступающим из воды камням они перебрались на другую сторону.       — Этот ручей — одно из ответвлений той реки, возле которой я тебя нашёл.       Мидория не знал, что на это ответить, потому лишь угукнул.       Вскоре сквозь многочисленные стволы деревьев показалось подножие крутого склона невысокой горы, внизу которого над небольшим земляным холмиком возвышалась деревянная табличка.       — Здравствуй, Митсуки.       Мидория понял, что его догадки оказались правдой — Всемогущий привёл его к могиле матери Бакуго. В этот момент Изуку хотел задать множество вопросов, но решил оставить их на потом.       Почему могила находится в отдалении от основного деревенского кладбища? Почему Тошинори решил показать её Мидории? И можно ли поведать об этом месте Катсуки? Изуку даже предположить не мог, как отреагирует сам Бакуго, окажись возле могилы матери. С момента её смерти прошло почти ровно три года, и все это время Бакуго даже не знал, где она похоронена. Мидория вдруг задался вопросом: а какие отношения были у него с Митсуки? Женщина оберегала его всеми силами, стараясь принимать все удары на себя, лишь бы её чадо было в безопасности. Благодарен ли Катсуки матери за её любовь и опеку? Или же ненавидит за то, что связалась с ёкаем, в результате чего он появился на свет. И самое главное, знает ли Бакуго о своей сущности полудемона? Знает ли он, по какой причине, они подвергались гонениям везде, где бы ни находились? Кстати говоря, очень странно, что Катсуки не поддался попыткам Всемогущего наладить контакт, ведь старший лекарь единственный, кто тепло относился к ним двоим и даже скрывал их у себя.       Мыслей становилось всё больше, необходимо было отвлечься.       Как раз кстати Тошинори поманил Мидорию к себе ладонью.       — Уверен, тебе есть, что сказать, я отойду ненадолго.       Оставив Изуку в растерянности наедине с надгробием, Всемогущий скрылся меж деревьев. Младший лекарь смотрел ему вслед некоторое время, после чего вздохнул и присел, скрестив ноги.       — Тошинори-сан уверен, что мне есть, что сказать, но, честно признаться, я растерян…       Мидория поднял голову и огляделся, улавливая лишь шорох листвы, с которой играл ветерок, да отдалённый шум ручья. Что ему сказать?       — Мне жаль. Мне жаль, что я не был в состоянии ничего предпринять, потому что был слишком труслив, чтобы вмешаться, и мог разве что наблюдать со стороны, но Тошинори-сан уверяет, что вины моей здесь нет. Вмешайся я, ничего бы не изменилось, просто добавился ещё один труп. — после недолгого молчания Изуку продолжил. — Ваш сын — чудесный юноша, и он очень дорог моему сердцу, поэтому, наблюдая за ним с небес, будьте уверены — рядом с Катсуки есть человек, который всеми силами хочет сделать его счастливым. Надеюсь на Ваше одобрение.       Закончив говорить, Мидория поклонился, уперевшись лбом в землю. Он не знал, какие существовали традиции, имеющие отношение к кладбищу, загробному миру и прощанию с мертвецами в этом мире. Но его слова шли от чистого сердца, и Изуку, вспоминая, последние минуты жизни Митсуки на берегу той самой реки, лишь крепче хватался за желание спасти Бакуго и не дать ему оступиться на жизненном пути.

***

      Сидя в повозке на обратном пути в школу Юэй, Мидория всё продолжал кидать вопросительные взгляды на Тошинори. В итоге тот не выдержал, тихо проговорив, чтобы их никто не услышал:       — Я хочу, чтобы ты показал юному Бакуго могилу его матери в день его выпуска из школы. Почему именно в день выпуска? Сейчас ученикам запрещено покидать территорию школы, и лишь после выпуска он сможет сойти с вершины и пойти, куда глаза глядят.       Мидория кивнул, дав понять, что всё ясно.       — Полагаю, у тебя остались ещё вопросы?       — Почему могила Митсуки Бакуго находится в подобном месте?       Всемогущий печально вздохнул:       — С их репутацией я боюсь представить, что жители деревни могли бы сделать с её могилой. Не забывай, что ни мать, ни сына нигде не жаловали.       Таким образом Изуку узнал ответы на свои вопросы, и остаток пути прошёл в тишине.       Вернувшись в лечебную палату, Мидория присел на табурет и принялся заваривать траву от головной боли, — жара и долгий путь сделали своё дело, и теперь в голове у лекаря словно кто-то долбился изнутри, стараясь вскрыть череп и выбраться.       Сделав первый глоток горячего напитка с густым травяным вкусом, Изуку отвлёкся на скрип входной двери, откуда показалась голова младшего ученика с тугой красно-белой косой. Мидория тут же подорвался, улыбаясь.       — Здравствуй, Тодороки-кун.       Гетерохром остановил свой взгляд на нём и тут же глубоко поклонился.       — Мидория-сан, отец велел послать за Вами прямо сейчас.       — Конечно.       Пригладив чёлку ладонями, лекарь вышел вслед за учеником и запер лечебную палату. Шото шёл чуть впереди, грациозно ступая по земле неторопливыми шагами, отчего подол его серого кимоно слегка развевался, да покачивалась тугая коса на макушке. Придя в Зал Силы, двое встретились с Айзавой-сэнсэем, который тут же им сообщил:       — Старатель-сама отлучился, вам придётся подождать.       Пусть Мидории эти слова и не понравились, но делать нечего — придётся ждать, и сидеть нужно именно здесь, потому как глава школы мог вернуться в любой момент. Своё отсутствие в лечебной палате Мидория тоже сможет оправдать желанием Тодороки-старшего внезапно его видеть. Кстати говоря, Шото остался ждать вместе с лекарем, сидя на соседней лавчонке на первом этаже.       Айзава собрал свои семена, которые снова перебирал, и вышел из Зала Силы, оставляя двоих сидеть в неловкой тишине.       — Как твои успехи в упражнениях с мечом, Тодороки-кун? — попытался разбавить неловкость вопросом Мидория, вспомнив, что не так давно ребята тринадцатилетнего возраста начали практиковать бои на мечах в парах.       Тут же последовал холодный ответ:       — С чего вдруг Вас интересуют мои успехи?       Мидория немного растерялся и начал думать над оправданием, как услышал ещё одно слово:       — Нормально.       Посчитав это хорошим знаком, Изуку продолжил задавать вопросы, но на все получал лишь один ответ: нормально.       Тогда лекарь решил сменить тактику и задавать вопросы таким образом, чтобы на них нельзя было ответить лишь одним словом. Он только собирался озвучить очередной вопрос, как гетерохром его опередил:       — В чём причина Вашего особенного отношения к Бакуго Катсуки?       В который раз за день Мидория в очередной раз растерялся и едва слышно промямлил:       — Ну, Бакуго-кун, понимаешь, он… Его отношения с другими не ладятся… В раннем возрасте он потерял мать, и с рождения рос без отца… Мне не хотелось бы оставлять его без поддержки в трудные времена.       Продолжая что-то бормотать себе под нос, лекарь не услышал, что сказал Тодороки-младший.       — А? Извини, я не расслышал.       Шото повернулся к Мидории, в его ярких от переполняющих эмоций глазах отражалось слишком много чувств, и Изуку подумал вдруг, что никогда не видел такого выражения лица у этого ученика.       — Бакуго-куну, должно быть, очень повезло.       Тогда Мидория понял, что выражает лицо Тодороки.       Так выглядит человек, страдающий от глубокого одиночества.