Хроники цветущей сакуры: Возрождение

      — Так значит, десять грамм измельчённых хвойных иголок, а ещё…       Младший лекарь вчитывался в корявые строчки, написанные собственной рукой, собираясь приготовить несколько ароматических настоек для улучшения общего самочувствия. Подобные небольшие ёмкости с настойками помещались на самую высокую полку в комнате, и в течение некоторого времени по комнате распространялся аромат, имеющий воздействие на организм. В этот раз Изуку захотелось использовать хвойный аромат, и перед этим он совершил прогулку по лесу. Однако прогулка та была ему нужна не только, чтобы собрать материал для раствора, но и чтобы проветрить мысли.       Спасибо, конечно, большое Тодороки Шото, этот чудесный мальчик заходил к нему и отвлекал пустыми разговорами, позволяя Мидории не думать какое-то время о Бакуго. Но стоило ученику покинуть лечебную палату, как навязчивые мысли возвращались вновь, окутывая голову словно очерняющей завесой.       Казалось бы, зачем себя накручивать? Не ходит Бакуго в палату и хорошо, это его решение, главное, что он жив-здоров. Однако осадок от последних разговоров горечью давил на сердце, и Изуку не мог просто успокоиться. Слишком привык к противоположному поведению юноши. Обычно Катсуки слоняется либо рядом с палатой, либо внутри и докучает младшему лекарю. А сейчас… ничего, тишина. Мидория слишком привык видеть пусть и хмурое, но всё же сияющее теплотой лицо ученика. Слишком привык к особенному отношению к своей скромной персоне, что выделяло его среди остальных.       Изуку высыпал хвойные длинные иглы на марлю и кинул очередной взгляд на скачущие строчки. Строки, письмо, повествование… Проклятый автор новеллы. Неужели сбежать от канона не удастся? В оригинале Большие Игры, в которых Катсуки принимал участие, являлись причиной кардинального изменения в поведении юноши, однако… Однако Изуку надеялся, что своим подходом и ставшими дружескими отношениями с ним, сможет изменить ход сюжета. Но плохое предчувствие, зависшее грозовой тучей над головой, зловеще шептало, что нет, не получилось у Мидории изменить сюжет. Катсуки всё равно ступит на тёмную дорожку из-за случая на проклятых Играх.       Младший лекарь отложил ингредиенты для настойки в сторону. Сосредоточиться не получалось, мысли каждый раз приводили его к странному поведению Бакуго.       И всё же несмотря на пессимистичное настроение, Изуку надеялся, что это временный эффект. Бакуго просто дуется, но пройдёт время, и всё наладится, он снова будет бегать в лечебную палату по поводу и без. Нужно только подождать…       Когда стемнело, Изуку закрыл на ключ лечебную палату и отправился по тропинке к хижине, собираясь наглотаться чаю и заснуть крепким-крепким сном, которому не помешают ни мысли, ни плохие сны. Круглая луна таинственным светом окутывала окружающее пространство, Мидория вдохнул полной грудью и вдруг ощутил себя опустошённым.       Ему было тяжело.       Нести на себе груз ответственности за дальнейшее развитие сюжета и за каждое даже мельчайшее изменение. А вдруг он всё настолько испортит, что ход будущего повернётся в совершенно другом направлении? О боже, что он будет делать, если его действия приведут к чьей-то смерти?       Изуку резко остановился. Однажды он подумал, что будет не против отдать жизнь за счастье Бакуго, но он ведь не знает природу своего перемещения. Почему он переместился в новеллу? Может ли он вернуться обратно?       Может ли он умереть здесь?       В глубокой задумчивости Изуку дошёл-таки до хижины, где уже заваривал чай Всемогущий.       — Ты вовремя, — кивнул Тошинори, — приготовишь чай на травах? Мне нужно кое-что сделать в палате, я скоро вернусь.       Мидория согласно кивнул и приблизился к столику с чайничком на нём. Из носика вырывался пар, тут же растворяясь в воздухе.       Всемогущий вышел в ночь, а Изуку присел на невысокий табурет и погрузился в раздумья, наблюдая за игрой теней от света свечей.       Интересно, Изуку растворился подобно пару в том мире, откуда пришёл? Что произошло с его телом, с его существованием? Стал ли он полноценным обитателем материка Моиро? Что, если он просто исчез и теперь считается пропавшим без вести? Скучают ли по нему родные…? Родные? Изуку напряг память, вспоминая давние события, как жил, следуя родительским указаниям, забывая о себе и своих желаниях. Единственное, в чём Изуку сошёлся во мнении с родителями — его будущее медицинское образование. В остальном же…       Пять лет минуло с тех пор, как Мидория оторвался от реальной жизни, оказавшись здесь. Чувства, воспоминания о родном мире подёрнулись дымкой, и теперь не вызывали ответа в душе. Может ли быть такое, что Изуку быстро смирился со своей участью потому, что в реальном мире его ничего не держало?       От последних мыслей Мидория словно очнулся, моргнув. Он спохватился и добавил в чайничек с заваривающимся чаем щепоть успокаивающих трав.       Их нужно было добавить ранее, но задумавшись, Изуку пропустил момент. Кстати, Всемогущий уже должен был вернуться. Решив подождать ещё немного и пока не разливать чай по чашкам, младший лекарь подмёл пол и распахнул створки окна, впуская свежий ночной воздух. Вдалеке слышались голоса и стрёкот сверчков. Быть может, Всемогущему нужна помощь, и поэтому так долго не возвращается? У Изуку появилось нехорошее предчувствие, и он нахмурился.

***

      Из створок окон основного зала лечебной палаты пробивались полосы света, что означало одно — лекарь всё ещё находился внутри. Изуку распахнул скрипнувшую дверь и вошёл внутрь.       — Тошинори-сан, Вам нужна по…?       Царившая обстановка в лечебной палате заставила оборваться на полуслове. Мидория медленно закрыл за собой дверь, разглядывая Яги и ещё одного человека, склонившихся над дальней постелью. Рядом с койкой лежали окровавленные куски ткани. Изуку приблизился, опасаясь худшего, но к его облегчению, на постели лежал не Бакуго и не Тодороки-младший. Это был ученик, которого Изуку не знал, однако черты избитого лица казались знакомыми. Много времени не понадобилось, чтобы вспомнить события одного из вечеров несколько дней назад, когда зашедший ученик нагрубил лекарю перед Тодороки.       Мидория прикинул, что многочисленные раны и кровоподтёки на обнажённом торсе являлись следствием острого языка ученика. Можно было предположить, что юноша ввязался в драку и, возможно, являлся зачинщиком. Но это лишь догадки.       — Что случилось, Тошинори-сан?       Всемогущий кинул короткий взгляд на Изуку через плечо, не отрывая рук от кровоточащих ран. Взгляд этот пусть и длился долю секунды, выражал, казалось, само напряжение. Мидория в который раз ощутил тревогу и потому с замедлением поклонился в приветствии другому человеку, которым оказался один из учителей, Ёшикава-сэнсэй, преподающий теорию. Именно он и прояснил ситуацию младшему лекарю:       — Я совершал вечерний обход, когда был привлечён шумом недалеко от границы с лесом. Само собой направился посмотреть и застал двух дерущихся учеников. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что битва ведётся не на равных. Такада, — сэнсэй кивнул на лежащего ученика, — явно проигрывал и даже не был способен обороняться. Приди я минутой позже, дела обстояли бы хуже для него.       В палате повисла тишина. Мидория не жалел задиру, что был без сознания, но его гложило любопытство. Кто являлся настолько смелым учеником, чтобы после отбоя учинять переполох и нападать на учеников, избивая их столь жестоко? На теле ученика не было ни единого живого места. Да и судя по словам Ёшикавы, бой не был равным, а значит, противником Такады был кто-то из старших учеников.       — Так, с кем дрался Такада-кун?       Изуку на свой страх и риск решился задать вопрос, больше всего боясь услышать имя и фамилию одного-единственного человека.       И прежде чем Ёшикава успел ответить на заданный вопрос, Мидория заметил брошенный вскользь очередной взгляд Всемогущего. Ему не удалось понять значение этого взгляда, но услышав ответ, он осознал, что самый большой страх оказался правдой.       — Его противником был Бакуго Катсуки.       Младшему лекарю в тот же момент, как прозвучали слова сэнсэя, захотелось увидеть Катсуки, чтобы спросить: какого чёрта? Ему было интересно, что произошло, почему двое подрались, да ещё и с такой серьёзностью. Но всё, что сейчас мог сделать Изуку — надеяться, что Бакуго обойдётся не самым строгим наказанием.

***

      Спустя пару дней, когда Такада уже очнулся и чувствовал себя вполне сносно, если не обращать внимание на запекшиеся раны и лиловые синяки на открытых участках тела, Мидория всё ещё продолжал ухаживать за ним, следуя обязанностям лекаря. Очередной летний день радовал облачной погодой, благодаря чему палящие лучи солнца не ощущались в полной мере. И всё же несмотря на погожий денёк, на душе Изуку было пасмурно.       Такада пришёл в себя, и теперь его вместе с Бакуго поведут к Старателю, чтобы разобраться в произошедшем. Мидория старался не думать много об исходе предстоящего разговора, однако беспокойство о дальнейшей судьбе Бакуго и не думало исчезать, прочно засев в голове. Изуку не знал, с чего началась драка, не знал, кто был зачинщиком, и больше всего он боялся, что Бакуго слетел с катушек после падения в Ущелье Мурёку и теперь будет срываться на учениках. Оставалось смиренно ждать окончания разговора на ковре у Старателя.       Поверженный ученик сидел на кровати и поглощал рисовую кашу маленькими порциями. К слову будет сказано, что его поведение после пробуждения разительно отличалось от прежнего, пусть Мидория и не сталкивался с ним часто, чтобы заявлять об этом. Однако первое впечатление совершенно отличалось от того, как Такада вёл себя сейчас. Если в последнюю встречу в лечебной палате он был дерзким и наглым, то сейчас…       Изуку мельком обернулся, чтобы взглянуть на ученика. Тот, видимо, в это самое время тайком глядел на лекаря, потому как заметив ответный взгляд, чересчур резко уткнулся в миску и начал жевать быстрее. Мидория не был уверен в своих догадках, но кажется, после пробуждения Такада начал побаиваться его. Не считая себя строгим или имеющим злые черты лица человеком, Мидория совершенно не понимал подобного отношения к себе. Такада был слишком осторожным и даже старался не шевелиться лишний раз. Изуку поначалу пытался завязать с ним разговор, наладить отношения, но раз за разом встречался с дрожащими губами и полным молчанием.       Это ставило в тупик, вызывало множество вопросов.       В лечебную палату вошёл Всемогущий.       — Пора идти к Старателю, Такада-кун.

***

      Энджи Тодороки устало оглядывал двоих учеников перед ним, стоящих на коленях. И если один хотя бы выглядел виноватым, зная, что нарушил запрет не находиться после отбоя на расстоянии от ученических хижин, то второй смотрел прямо перед собой равнодушным взглядом, выглядя скучающим. Бакуго был верен себе, это точно. Казалось, что он сам не знал, что вообще здесь делает.       — Потрудитесь объяснить, что произошло. Бакуго? Такада?       Старатель придал голосу властные нотки, Такада крупно вздрогнул, а вот Катсуки остался неподвижен, разве что на пару секунд задержал свой упрямый взгляд на глазах главы школы, не боясь смотреть прямо на него, прежде чем перевести его в сторону.       Как бы нехотя, Бакуго медленно склонился вперёд и приложился головой на сложенные руки на полу.       — Осознаю, что нарушил запрет не находиться после отбоя на улице, Старатель-сама. — Юноша цедил слова сквозь зубы, не желая признавать ошибки. — Но помимо этого я ничего не нарушал.       Энджи нахмурился.       — Хочешь сказать, не ты жестоко избил своего товарища по учёбе?       На словах «товарищ по учёбе» губы Бакуго дрогнули в усмешке, которая так и не показалась. Не поднимая головы, он продолжил:       — Такада сам попросил меня провести спарринг, его идеей было потренироваться после отбоя.       Морщины меж бровей главы школе стали глубже, он перевёл взгляд на второго ученика, продолжающего смиренно сидеть на коленях, сложа на них руки. Стоило Старателю кинуть на него вопрошающий взгляд, как Такада резво последовал примеру Катсуки и склонился над полом, начиная говорить:       — Да, это так, идея принадлежит мне, Старатель-сама. Я не хотел просить Бакуго о спарринге средь бела дня, так как стиль его боя достаточно жесток, и нас могли разнять учителя. Я не хотел, чтобы нас прерывали.       Его дрожащий до этого голос приобрёл твёрдость, и у Старателя не было иного выхода, кроме как принять его слова. Он вернул лицу обыкновенную холодность и выдохнул.       — То есть, это всего лишь тренировка? Больше смахивает на избиение.       — Я хотел остановиться, но Такада возражал и цеплялся за меня, чтобы я во чтобы то ни стало не уходил. — вставил свои пять копеек Бакуго, оставаясь в прежней позе.       — Приношу свои извинения соученику Бакуго, лекарям Всемогущему-сану и Мидории-сану, а также Ёшикава-сэнсэю за предоставленные неудобства.       Бормоча извинения, Такада каждый раз бился лбом об пол, и признаться честно, смотреть на него было жалко. Старатель прикрыл глаза, не желая видеть подобного безобразия.       — Можете идти.       И пусть весь его вид выражал усталость и нежелание заниматься подобными делами, стоило двоим ученикам подняться с колен и направиться к выходу после поклона, как веки главы школы распахнулись, и бирюзовые глаза пристально провожали стройную спину Катсуки. Всего лишь спарринг? В самом деле?       Стоило покинуть пределы Зала Силы, как Такада вдруг резко почувствовал угрожающе-опасную ауру у себя за спиной. Обернувшись, он увидел лишь Катсуки, неотступно следующего за ним. Глаза парня, казалось источали саму тьму, до того они приобрели тёмный цвет, отличающийся от обычного красного. Бакуго вдруг улыбнулся лишь краешком губ и опустил ладонь на плечо Такады. Это выглядело, как дружеский лёгкий жест, но ему казалось, что ткань серого ученического кимоно может просто сгореть под силой ладони. Ему стало страшно.       — Хорошо постарался, Такада-кун, — с насмешкой протянул Бакуго, прищурив глаза, — спарринг был неплох, но запомни, если что-то подобное повторится, — он склонился к уху ученика, — я вырву твой мерзкий язык с корнем голыми руками и заставлю проглотить.       Последние слова, произнесённые низким тоном, заставили пробежать табун мурашек по спине, вмиг покрывшейся ледяным потом. Такада кивнул, и Бакуго отстранился.       — Запомнил?       Ученик закивал, словно совсем не переживал за сохранность шейных позвонков, и так и не переставал двигать головой вверх-вниз, пока Катсуки не похлопал его по плечу:       — Вот и славно.

***

      На тренировочных площадках сегодня было тише, чем обычно. Тодороки провожал взглядом одинокие тёмно-серые облака, разбросанные по небосводу, к горизонту. В наступающей темноте было сложнее сосредоточиться на мишени и попадать стрелами в центр, но Шото считал это тренировкой для себя. Чем больше он будет тренироваться в самых разных условиях, будь то сумерки, дождь, ураган, тем лучше будут его навыки.       Но в одиночку, считал он, было немного скучно. Обычно, когда на тренировках ему составляет компанию Бакуго, между ними царит дух соперничества, и мотивация, которая и так присутствует, становится в разы сильней. Сегодня, к сожалению, Катсуки отсутствовал.       — Тодороки-кун, скучаешь?       Шото обернулся, в темноте разглядывая женский силуэт.       Очако Урарака, не иначе. А кто ещё, кроме этой несносной особы, будет шататься по темноте в поисках приключений на пятую точку? Тодороки слегка нахмурился.       — А, это ты, девочка, которая докучает Мидории-сану. Не скучаю, я тренируюсь.       — Девочка, которая… что?! Эй, грубиян, я не донимаю Мидорию-сана, а хожу только по делу! И вообще, у меня имя есть!       — По делу? Ты только и делаешь, что выспрашиваешь у него о Бакуго.       Тодороки, казалось, упрекал девушку, но тон его голоса был, скорее, шутливым. Юноша отвернулся, продолжая тренировку, и нельзя было с уверенностью говорить, какое именно у него сейчас выражение лица.       Очако покачала головой. Если бы только этот тугодум знал, какую важную информацию она пытается выудить раз за разом у милейшего лекаря… Если бы только знал.       — Ничего ты не понимаешь, Тодороки-кун, эх. Если всё окажется так, как я думаю, лет через пять будем пить за здоровье молодых на свадьбе. — А потом Урарака подумала о возрасте лекаря. — Ну, как молодых…       Шото совершенно не улавливал сути, а потому решил деловито промолчать. Он тут, вообще-то, тренируется, а не мается фигнёй, как некоторые. Однако Очако не читала общего настроения и продолжала говорить:       — А где Бакуго-кун, кстати?       Тодороки подумал о приятеле и покачал головой.       — Не твоё дело.       Урарака надулась и в отместку продолжила отвлекать Тодороки от тренировки.       А в это время недалеко от лечебной палаты у дерева шелохнулась листва на свисающих ветвях — к стволу приблизилась фигура. Высокий ученик с собранными в высокий хвост светлыми волосами, сложа руки на груди, наблюдал за младшим лекарем через распахнутые створки окна. В самой глубине зрачков плескалась печальная теплота, словно юноша чего-то отчаянно желал, но по собственной инициативе отказался от желаемого.       Бакуго быстрым взглядом оглядел родную фигуру младшего лекаря, но в глаза бросались лишь синяки под глазами, да бледность кожи. Наверняка, Мидория-сан плохо спит, беспокоясь о нём. Этот человек был настолько заботливым, что становилось грустно. Катсуки опустил подёрнувшийся пеленой взгляд и склонил голову, пряча глаза за чёлкой.       — Всемогущий сказал, что так будет лучше, не обижайтесь на меня, Мидория-сан.       Тихий шёпот в ночи остался без ответа, и вскоре тёмный силуэт, притаившийся у дерева, растворился в сумерках.       Мидория сидел за столом в лечебной палате поздним вечером, когда ему почудилось, словно за ним кто-то наблюдает. Но рядом никого не было, да и у учеников не имелось привычек наблюдать за ним с улицы, словно маньяки, а потому Изуку быстро расслабился и налил ещё в чашку успокоительного отвара. Ощущение чужого присутствия пропало.       Он раскрыл лежащую перед ним книгу, — у Всемогущего-таки нашёлся томик адекватной литературы, — чтобы неспеша прочесть ещё пару глав до закрытия лечебной палаты. Засохший бутон с пожелтевшими, ранее ослепительно-белыми, лепестками служил закладкой. Мидория осторожно, чтобы не повредить, взял гербарий в ладонь и немного покрутил, ощущая горечь и тоску.       Это был тот цветок, что подарил ему Катсуки на Фестивале Цветов три года назад. В этом году из-за происшествия с падением учеников в Ущелье Мурёку фестиваль был отменён, и это казалось последней каплей. После неудачного завершения Игр не было никаких ободряющих развлечений, и Изуку совсем поник.       Прошло не так много времени, чтобы делать выводы, но поведение Катсуки огорчало и заставляло переосмыслить все свои действия до этого. Что он сделал не так? Смотря на засохший бутон, лекарь мысленно прокручивал сказанные в тот вечер слова ученика.       — Вы поступили так жестоко, Мидория-сан, — прошептал Катсуки, не отрывая взгляда от смутившегося лекаря, — и пусть я понимаю, что наши особенные отношения ученика и лекаря касаются лишь нас двоих и никого больше, мне бы не хотелось слышать столь бессердечные слова снова.       И как в противовес нежному тону произнесённых слов, в голове прозвучали слова, сказанные несколько дней назад леденящим душу голосом.       — Будет лучше, если Вы больше не приблизитесь ко мне, Мидория-сан. Достаточно Вашей помощи.       Изуку сжал короткий жёсткий стебель цветка, но боясь повредить, выпустил его из рук, роняя на страницы книги. Что теперь с ними будет?       Возможно, Мидории и вовсе не следовало вмешиваться в сюжет?