Аромат роз и пустых обещаний

      Йоханнес принял душ и не спеша шёл в комнату, попутно вытирая волосы. Хенрик не дал ему возможности повесить полотенце хотя бы на дверь, настойчиво потянув учителя в постель. Учёный забрался на него сверху и стал подразнивающе двигать бёдрами. Голова его была запрокинута, образуя четкие линии кадыка и шеи, так и манившие губы Йоханнеса. Но что-то было не так, Эккерстрём совсем не узнавал поведение обычно спокойного и пассивного Хенрика. Конечно, он достаточно часто проявлял инициативу, но сейчас она была прямо агрессивной и вызывающей. Учитель потянул руки к его шее, заставил наклониться и показать лицо. Глаза Санделина были практически чёрные и какие-то дикие.       — Твою мать, Хенрик, ты что, обдолбался? — Йоханнес скинул с себя любовника и сел спиной к нему на край кровати.       Учёный, не совсем понявший, что произошло, подполз к нему, обвил руками его пояс и стал ласкать.       — Что за слова такие, «обдолбался»? Вообще-то это мои лекарства, прописанные доктором, всё хорошо и законно…       — Так вот и принимай их согласно инструкции, твой психотерапевт мне всё рассказал о твоём злоупотреблении, — Йоханнес убрал руки Хенрика от себя, встал и подошёл к окну, опираясь на подоконник. — Я понимаю, что это моя вина…       — Да хватит уже, ну! Я не понимаю, что тебе ещё нужно? Я с тобой рядом, хочу тебя, всячески пытаюсь ублажить, а ты снова недоволен! Какая тебе вообще разница, пью я таблетки или нет, мне было так хорошо пару минут назад, а ты всё испортил, — Хенрик завернулся в тонкое одеяло и смотрел куда-то в сторону, пытаясь игнорировать желание, которое так активно искало выхода из его тела.       — Потому что я люблю тебя и хочу быть с тобой, а не с вечно упоротой куклой, которая на всё согласна. Я так сильно переживаю за тебя, а ты даже нисколько не потрудился улучшить своё положение, а только усугубляешь. Знал бы ты, чего мне стоило позвонить Симону и устроить тебя на терапию… — Йоханнес уже стоял у шкафа и одевался. Ему нужно было чем-то срочно занять руки и, желательно, голову.       — Я тебя об этом не просил, — буркнул Хенрик. — О чём, вы кстати тогда разговаривали и вообще, почему ты ничего мне не рассказываешь о нём?       — Потому что это не твоё дело, — огрызнулся Эккерстрём и уже хотел выйти из спальни, как обозлённый учёный бросил ему в спину весьма необдуманную тираду:       — Между вами что-то было, я точно это знаю. Я видел, как ты испугался, увидев его. Но я тебя не виню, перед таким мужчиной никто бы не устоял…       Хенрик не успел договорить, потому что Йоханнес, тут же подлетевший к нему, сначала придавил его к кровати, а потом начал трясти, пытаясь вбить ему в голову смысл произнесённых слов:       — Не смей говорить того, о чём ни черта не понимаешь!       Эта ярость пропустила по телу Санделина новый разряд возбуждения и теперь его разгоряченный мозг уже не контролировал тело.       — Расскажи мне, как это было! Прямо там, в кабинете? На той крошечной кушетке или сразу на столе? А может, на подоконнике, чтобы все видели, как твой психотерапевт помогает тебе разобраться с проблемами, попутно надирая тебе задницу?       Эккерстрём отвесил ему две пощёчины, чтобы заставить хотя бы заткнуться. Замахнувшись третий раз, он вовремя остановился. В его сознании возник образ Симона в тот самый миг, когда тот так холодно и беспрекословно отказал юному Йоханнесу. Боль прожгла его сердце так, словно это произошло пару минут назад. А ещё хуже было то, что именно Хенрик её пробудил.       — Уходи, уходи немедленно, я не хочу тебя видеть, — Йоханнес понимал, что так сейчас будет лучше для них обоих, что если учёный вновь откроет рот, то он просто не сможет сдержаться. Параноидальные мысли начали множиться у него в голове.       Хенрик с пустым лицом выбрался из постели, медленно и небрежно начал одеваться. Перед выходом он оглянулся, чтобы убедиться в том, что Йоханнес его видит и слышит:       — Во время следующего приёма я сам спрошу у него обо всём, а может, и попрошу показать наглядно, ведь такая терапия гораздо приятнее, — Хенрик хлопнул дверью и поспешил к лифту. Лишь после долгой одинокой прогулки по городу, он начал понимать, что произошло, и ужаснулся тому, что наговорил. Как такое вообще могло прийти в его голову? Очевидно, во всем были виноваты таблетки. Санделин вытащил из-за пазухи бутылёк с лекарствами и выбросил его в ближайшую урну.

***

      Краски померкли быстрее, чем Хенрик ожидал. Буквально к концу следующего дня он уже не находил себе места, мечась по комнате. Он не мог работать, хотя и с лекарствами у него это выходило не очень, но в то время это не волновало учёного. Мужчина не ел весь день из-за постоянно подступающей тошноты, не мог уснуть, потому что навязчивые мысли не давали ему покоя. Всё стало ещё хуже, чем было. Ещё и Йоханнес куда-то пропал, не брал трубку и не отвечал на сообщения. Хенрик так привык к его постоянному незримому присутствию, что сейчас ощущал жуткий дискомфорт и чувство вины за то, что наговорил дорогому человеку. К тому же, экспериментальный куст чёрных роз, до этого пылавший мрачным величием, вдруг заболел и стал чахнуть буквально на глазах. Каждый день Хенрик находил всё больше опавших безжизненных лепестков и засохших листьев. Учёный не привык верить во всякую чушь, но в этом событии усмотрел пугающий и тревожный знак.       Предстоящий поход на приём к психотерапевту пугал и нервировал. Вряд ли бы у него получилось скрыть своё состояние от пытливого хитрого взгляда. Ему придётся всё рассказать и, соответственно, задать вопросы, ответы на которые он не хотел знать. Но ведь он должен быть всегда искренним с врачом, значит мог ожидать этого же и от него.       Запинаясь и часто теряя нить повествования, Хенрик рассказывал Симону об их ссоре с Йоханнесом. Взгляд из-под тяжелых век становился всё грустнее и, в конце концов, Андерссон снял очки и стал потирать переносицу длинными пальцами.       — Ты ведь понимаешь, что я не могу обсуждать с тобой свои взаимоотношения с Йоханнесом, ведь он, хоть и давно, был моим пациентом? Могу лишь уверить, что твои предположения — беспочвенны. А ещё мы же говорили с тобой о злоупотреблении.       Хенрик рассеянно кивнул и сказал что-то по поводу того, что в таком состоянии он ощущает душевный подъём и тягу к жизни, ему легче общаться с людьми и сомнения не закрадываются в голову.       — А как тебе последствия такой беззаботности? — Симон чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени и складывая ладони вместе. — Стоит ли час наслаждения целого дня страданий и сожалений. Если тебе нужно заглушать себя препаратами, чтобы общаться с человеком, может тогда не стоит этого делать?       — Но ведь без него мне ещё хуже, я это хорошо понял за несколько дней.       — Тебе нужно попробовать переключить своё внимание на кого-то другого, — Симон понимал, что не имеет права вмешиваться в частную жизнь пациента и советовать такое, но он искренне хотел помочь, тем более зная, что из себя представляет Йоханнес. — Есть ли в твоём окружении человек, общение с которым даётся тебе легко? Возможно, ты даже представлял себе ваши отношения?       Скулы Хенрика чуть заметно покраснели, он стиснул руки и кивнул. Но учёный ни за что не расскажет своему психотерапевту о тех снах, главным героем которых был сам доктор. В основном такие видения посещали Санделина после изрядного количества таблеток, что было ещё одной причиной для молчания.       — Так почему бы тебе не поработать в этом направлении? Медленно, вдумчиво, взвешивая все за и против. Будет тяжело, без этого никуда, но только так ты сможешь вырваться из своей затяжной депрессии, — Симон тепло улыбнулся и продолжил вести приём.

***

      Домой Хенрик вернулся со смутным чувством. То ли это было облегчение, то ли опустошение. На некоторое время ему даже показалось, что доктор понял, что именно он скрывает, поэтому перевёл разговор. Но тогда почему он сразу не пресёк его мысли, не сказал, что так делать нельзя. Как вообще в такой обстановке можно хоть что-то решить?       Молчание со стороны Йоханнеса убивало в нём всякую надежду на благоприятный исход, поэтому снедаемый раздумьями и сомнениями Санделин пришёл на следующий приём к доктору чуть раньше назначенного времени. Он настроил себя на то, что попытается как-нибудь тонко намекнуть ему на то, какую роль тот играет в его жизни. Мужчина не успел сесть на диван в приемной, как дверь в кабинет распахнулась, и ему навстречу выбежал мальчик лет пяти. Он весело визжал и постоянно оглядывался, поэтому не заметил, как налетел на учёного. Оторопевший Хенрик поймал ребёнка, не давая ему упасть на паркет, как в него тут же снова кто-то врезался. Это был ещё один точно такой же мальчик. Близнецы залились смехом и побежали дальше, теперь уже нацелившись на секретаря, которая мирно что-то печатала на компьютере. Следом за детьми из кабинета появилась высокая статная женщина в дорогом, но без излишеств, платье и туфлях на каблуке.       — Магнус, Микаэль! Не мешайте Астрид работать. Идите поцелуйте папу и скажите ему, чтобы не задерживался, — она лучезарно улыбнулась Симону, присевшему на корточки, чтобы обнять сыновей. — До вечера, дорогой.       Хенрик наблюдал за этой картиной, и мысли его снова пришли в беспорядочное движение. Видимо, он опять что-то неправильно понял, не так истолковал знаки. Необъяснимая злоба распускалась в нём, как роза поутру разворачивает свои лепестки — медленно и неумолимо. Но ведь доктор ни в чём не виноват, он не давал надежд или обещаний, это всё только его, Хенрика, вина.       Весь приём Симон тщетно пытался выбить из него причину такой подавленности. Санделин, чтобы никак не выдать себя и не добавить ко всем терзающим его демонам ещё и жгучее чувство позора, почти вообще ничего не говорил.       — Хенрик, вам пора взять вашу жизнь в свои руки и делать так, чтобы именно вам было комфортно. Вы не можете всё время оглядываться назад. Просто задайте себе вопрос: «Чего я хочу на самом деле?»       — А если мои желания не совпадают с желаниями другого человека или даже могут навредить кому-то? — Санделин загнанно посмотрел в глаза доктору.       — Вы никогда не можете знать наверняка, как другой человек отреагирует на ваши действия. Думать за других — дело неблагодарное. Но если ваши желания представляют реальную опасность для других, то в конце концов и вам они не принесут счастья и удовлетворения.

***

      «Чего я хочу на самом деле? Я хочу выпить и сдохнуть, чтобы только больше не думать об этом всём». Хенрик, бережно спрятал бутылку коньяка за пазуху и направился к дому Йоханнеса, задав себе перед этим соответствующий вопрос.       Санделин стоял в подъезде Эккерстрёма и усиленно набирался решительности. Она росла прямо пропорционально количеству алкоголя, попадавшего в его кровь. К половине бутылки учёный почувствовал слабость в ногах и решил, что пора. Он зашёл в лифт и ткнул на нужную кнопку.       Йоханнес открыл после второго стука. Вид у него был вполне обычный, только глаза выдавали то, что эти дни разлуки не дались ему легко. Он отошёл от двери, пропуская учёного внутрь. Хенрик прошёл на кухню, взял из сушилки две кружки и наполнил их остатками коньяка. Мужчины выпили и молча стали смотреть друг на друга. Никто не решался первым начать разговор. Учёный взял в руки ладонь Йоханнеса и приложил её к своей щеке. Его пальцы были холодны, но Хенрик всё равно смог ощутить родное тепло и знакомый запах:       — Прости меня, я не хотел говорить те слова. Не хотел задеть…       Эккерстрём убрал руку, допил коньяк из своей кружки, всё так же молча встал и ушёл в спальню, оставляя Хенрика наедине с тишиной и гремящими мыслями. После долгих раздумий он оценил этот жест, как согласие и намёк на прощение, поэтому пошатываясь побрёл следом, попутно снимая с себя всю одежду.       Комната была окутана серым холодным светом, всё вокруг словно состояло из пепла и грозилось разрушиться от одного лишь прикосновения. Хенрик закрыл за собой дверь, оставляя весь ненужный мир по ту сторону. Здесь его место, он это чувствовал, когда ложился в постель, обвивая Эккерстрёма руками и зарываясь носом в его волосы. Здесь он будет встречать рассветы и закаты, грядущие зимы и вёсны, хоть все они будут окрашены в один цвет, цвет его души, его и Йоханнеса глаз.